Академический

Шаболово

До вхождения этой территории в состав Москвы здесь располагалось сельцо Шаболово. В XVIII в. это имение принадлежало князю Александру Александровичу Прозоровскому (1715—1769), старшему брату знаменитого екатерининского фельдмаршала, главнокомандующего Москвы, также носившему имя Александр. Их отцу в 1721 г. Пётр I пожаловал соседнее имение Зюзино, и поэтому можно предположить, что Шаболово перешло в род Прозоровских не ранее этой даты и было либо даровано одновременно, либо прикуплено к Зюзину позднее.

К 1776 г. в Шаболове уже существовала усадьба, состоявшая из господского дома «деревянной постройки», служб и регулярного парка. По составленному тогда же плану видно, что деревня располагалась на значительном расстоянии от барского жилья. Севернее деревни находился большой пруд.

В конце XVIII в., при новых владельцах имения — Бекетовых, в усадьбе был сооружён новый барский дом в стиле классицизма, представлявший собой по сути типичный городской особняк. Анализ его архитектуры позволил некоторым искусствоведам говорить об авторстве В.И. Баженова. Неординарная для загородной усадьбы компоновка здания была вызвана тем, что оно было сооружено с использованием уже имевшейся круглой двухэтажной ротонды. Поэтому в шаболовском доме отсутствовал этаж в цокольной части и более простым было архитектурное решение со стороны двора. Позднее к основному объёму барского дома с двух сторон были пристроены одноэтажные корпуса.

В середине XIX в. Шаболовом владел генерал-лейтенант Николай Александрович Бутурлин (1801—1867). Его имя встречается в пушкинском «Путешествии в Арзрум» 1829 г.: «В Гергерах, — вспоминал поэт, — встретил я Бутурлина, который как и я ехал в армию.

Бутурлин путешествовал со всевозможными прихотями. Я отобедал у него как бы в Петербурге. Мы положили путешествовать вместе, но демон нетерпения опять мною овладел». Впоследствии Н. А. Бутурлин в 1835—1841 гг. занимал должность вице-директора Провиантского департамента (одной из структур Военного министерства). По данным 1852 г., при нём в Шаболове значились господский дом и 28 дворов, в которых проживали 80 мужчин и 57 женщин.

Ещё при своей жизни Н.А. Бутурлин отдал Шаболово в качестве приданого своей дочери Екатерине Николаевне (в замужестве Ржевской). Она скончалась в 1898 г., и усадьба перешла к её сыну — отставному корнету. Любопытно, что совхоз, организованный в имении вскоре после его национализации, некоторое время носил название «Ржевский» — по последним шаболовским помещикам.

Еще в 1920-е годы перед бывшим господским домом сохранялся старый фруктовый сад. Дом был ещё цел в 1950-е годы, но позднее под напором новых городских кварталов он канул в вечность, а о бывшей усадьбе напоминают лишь небольшие остатки парка в южной части Новочерёмушкинской улицы.

Алексеевский

Тем не менее у нас имеется возможность пунктирно восстановить его прошлое за более раннее время. Судя по всему, история этого поселения восходит к концу XIV в. В своей первой духовной грамоте (завещании) 1407 г. великий князь Василий I в числе своих «примыслов» упоминает села, ранее принадлежавшие известному боярину Фёдору Андреевичу Свибло: «…на Москве село Бундовское и с Олексеевскою деревней, да село Тимофеевское на Яоузе (позднейшее Свиблово. — Авт.)». Кто же был первым известным владельцем Алексеевского? В этот период оно «тянуло» к селу Бундовскому, а редким прозвищем «Буило» обладал толмач митрополита Митяя во время его путешествия в Царьград в 1378 г. С ним был связан один из эпизодов политической жизни последней четверти XIV в.

Как известно, в этот период Русь в церковном отношении находилась в зависимости от византийских патриархов — русские митрополиты должны были утверждаться в Константинополе. В третьей четверти XIV в. митрополитом «всея Руси» являлся Алексей, выходец из московского боярского рода Плещеевых. При этом следует учитывать, что территория русской митрополии охватывала не только собственно русские княжества, но и земли, принадлежавшие Великому княжеству Литовскому. Стараясь ослабить церковное влияние Москвы, великий литовский князь Ольгерд стал добиваться от константинопольского патриарха поставления особого митрополита для Литвы. Неудивительно, что вокруг будущего преемника митрополита разгорелась нешуточная политическая борьба. Сам Алексей хотел видеть своим преемником знаменитого Сергия Радонежского, но тот отказался от этой чести. Тогда великий московский князь Дмитрий наметил на митрополию своего духовника Митяя, срочно сделав его архимандритом московского придворного Спасского монастыря. Но когда Алексей умер, оказалось, что в Константинополе митрополитом на Русь был поставлен серб Киприан. В Москве были крайне недовольны этим назначением, и Митяй, без всякого посвящения, стал править митрополией. Прибывшего в Москву Киприана великий князь изгнал, а Митяй отправился за посвящением в Константинополь. Вместе с ним поехала и огромная свита с щедрыми подарками. Путешествие проходило успешно, но вдруг, ещё в море на виду Константинополя, Митяй внезапно умер. Смерть его была явно неестественной. По рассказу летописца, иные говорили, что Митяя задушили, другие передавали, что его «морскою водою умориша», ибо все русские священники и бояре не хотели видеть его на митрополичьей кафедре, а желал этого лишь один великий князь.

Встал вопрос — что делать? При осмотре казны Митяя обнаружили чистый бланк пергамента с великокняжеской печатью. Чтобы не возвращаться на родину с пустыми руками, после долгих споров решили составить новую грамоту от имени великого князя с просьбой поставления митрополита и вписать в неё имя участника посольства архимандрита Горицкого Переславского монастыря Пимена. Патриарх вначале отказал послам, ссылаясь на то, что на Русь был уже поставлен митрополитом Киприан. Но Пимен, пользуясь именем великого московского князя, под грабительские проценты занял у ростовщиков колоссальную по тем временам сумму в 20 тыс. рублей и в итоге добился своего посвящения. Но торжество его было недолгим: когда он возвратился на Русь, великий князь просто его не принял, а решил помириться с Киприаном. Все участники посольства были посажены в железные оковы и разведены по различным тюрьмам. Среди них, очевидно, был и толмач Бунло. Его владения были конфискованы, село с деревней досталось Фёдору Андреевичу Свибло, а позднее оказалось в руках Василия I.

Позже деревня Алексеевская стала владением великокняжеского дьяка Андрея Ярлыка, позднее служившего митрополиту Ионе, а под конец жизни постригшегося в Симоновом монастыре с именем Андриана. Около 1456 г. он отдал Алексеевское и несколько других соседних деревенек по Яузе властям московского Чудова монастыря в качестве вклада по душам своих родителей. Как монастырское владение Алексеевское упоминается на рубеже 1470-80-х годов, но в дальнейшем исчезает из перечня чудовских вотчин.

Следующее упоминание Алексеевского относится к XVI в. — в источнике оно названо уже Копытовом. Такую перемену названия можно легко объяснить. В числе вкладчиков Чудова монастыря известен Захарий Васильевич Копытов, отдавший обители в 1535 г. село Покровское в Горетове стану Московского уезда. Вполне вероятно, что в качестве компенсации он мог получить Алексеевское, находившееся в стороне от основного комплекса монастырских владений, в силу чего им было довольно сложно управлять. По фамилии нового владельца деревня получила название Копытово. В середине XVI в. Копытово, названное уже сельцом, принадлежало Путиле Михайлову. В период Смутного времени запустело, а в 1621 г. указом царя Михаила Фёдоровича жалуется в поместье князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому.

Этот владелец села оставил по себе обширную память в отечественной истории. Впервые в документах он упоминается с чином стольника в 1608 г. В 1610—1612 гг. участвовал в целом ряде сражений с поляками, был сподвижником Минина и Пожарского в деле освобождения Москвы от иностранных интервентов и на время после изгнания поляков до вступления на царский трон Михаила Романова был избран главным и единственным правителем государства. За свои действия он получил титул «Спасителя отечества», впоследствии очистил Новгород от шведов и умер в 1625 г. воеводой в Тобольске. По описанию 1623 г., в его подмосковном поместье стоял боярский двор, двор людской, где жили «деловые» люди. При нём же здесь была построена каменная церковь во имя Алексея, человека Божьего, и Копытово по храму получает второе прежнее название Алексеевское.

В 1646 г. Алексеевское, Копытово тож, значится вотчиной его вдовы Анны Васильевны. В нём размещался боярский двор и 11 крестьянских дворов, где проживало 22 человека. Детей у Трубецких не было, и после смерти княгини село перешло в 1662 г. в Дворцовое ведомство.

При царе Алексее Михайловиче в Алексеевском начинается широкое строительство. Расположенное в полуверсте от большой дороги из Москвы в Троице-Сергиев монастырь, село было выбрано местом для первого путевого дворца во время практически ежегодных царских поездок на богомолье в знаменитую обитель. В конце 1667 г. на бывших крестьянских угодьях сооружается обширный конюшенный двор. По соседству с дорогой было отведено место для солодовенного завода, а в 1673—1674 гг. ведётся активное строительство царских хором. О его размахе свидетельствует то, что в октябре 1674 г. кроме стрельцов здесь работало до четырехсот наёмных мастеров. Уже в этом месяце царь посетил свою новую усадьбу. «Октября в 4 день, в отдачу часов нощных, великий государь царь Алексей Михайлович… изволил идти с Москвы в село Алексеевское: а с великим государем бояре, окольничие и думные и ближние люди; а из того походу великий государь к Москве пришёл того ж числа в 7 часу дня», — читаем в одном из документов.

Государю новая резиденция, видимо, понравилась, и строительство дворцовых хором продолжалось. Но закончить возведение комплекса целиком Алексею Михайловичу не удалось. Помешала смерть, последовавшая в 1676 г. При его сыне Фёдоре новое строительство в селе не велось, а только шла достройка хором. В 1680 г. закончилось строительство церкви Тихвинской иконы Божьей матери.

Пётр I и его наследники мало интересовались Алексеевским и его дворцом. Постепенно он приходит в упадок. Сохранилось свидетельство известного историка Н.М. Карамзина, посетившего село в 1803 г. О дворце он писал: «…стены разрушаются, но я осмелился войти в дом и прошёл во всю длину его, если не с благоговением, то, по крайней мере, с живейшим любопытством. Печи везде большие, с резными, отчасти аллегорическими фигурами на изразцах. Внутренние украшения не могли истощить казны царской: потолки и стены обиты выбеленным холстом, а двери (и то в одних царских комнатах) красным сукном с широкими жестяными скобами; окна выкрашены зелёною краскою… Вокруг дворца не осталось никаких других зданий, кроме погреба, где не только лёд, но даже и снег не тает до глубокой осени».

Позднее путевой дворец был сломан. Разобрана была в 1824 г. и церковь Алексея, человека Божьего. Храм же Тихвинской иконы Божьей матери сохранился до нашего времени. В конце XVIII в. через Алексеевское прошёл Мытищинский водопровод, построена водоприёмная станция, а в 1830 г. Алексеевская водокачка.

В пореформенный период население села бурно растёт. Если в 1884 г. здесь считалось 350 человек, то всего через шесть лет население увеличилось в полтора раза, достигнув 580 человек. По данным 1890 г., в Алексеевском функционировали семь фабрик лёгкой промышленности, крупнейшей из которых считалось «заведение самоткацких и полушерстяных материй» отца и сына Филипповых со 143 рабочими.

С начала XX в. Алексеевское входит в черту Москвы. В 1930-е годы здесь, между нынешними улицами Галушкина и Касаткина, сооружается Алексеевский студгородок, а с 1960-х годов — это район массовой жилой застройки.

Алтуфьевский

Алтуфьево

К сожалению, никаких сведений о первых владельцах села не сохранилось, ибо, когда в конце XVIII в. представители этого рода стали, доказывая дворянство, собирать информацию о своих предках, им удалось найти данные лишь с начала XVII в. Более ранних документов им обнаружить не удалось — свою роль сыграли и многочисленные пожары, и тот факт, что судьба разбросала лиц этой фамилии по всей России — частью они осели в Новгороде, частью в позднейших Орловской и Тамбовской губерниях.

Первое же упоминание деревни Олтуфьево (написание Алтуфьево появилось только в XIX в.) на речке Самотышке в сохранившихся источниках относится к 1584 г., когда она входила в поместье Неупокоя Дмитриевича Мякишева и имела единственный «двор помещиков, а живут в нём деловые люди». Ни знатностью, ни богатством суздальчане Мякишевы не отличались.

Смутное время привело к полному разорению деревни. В качестве пустоши в 1624 г. она значится владением братьев Архипа и Ивана Фёдоровичей Акинфовых, московских дворян. Архип Фёдорович служил в 1629 г. воеводой в Красноярске, а его брат Иван в 1643 г. находился в той же должности в Шуе, позднее дослужившись до чина стольника, и был назначен послом в Варшаву. Со смертью брата он становится единственным владельцем Олтуфьева и завещает его сыну Никите.

Думный дворянин Никита Иванович Акинфов, в годы правления Софьи ставший окольничим, оказался одним из самых деятельных строителей своего времени в ближнем Подмосковье и рачительным хозяином, сумев превратить деревеньку в заселённое и благоустроенное сельцо. Согласно переписной книге 1678 г., здесь числился «двор вотчинников, живёт прикащик и людей 3 человека, 4 семьи конюхов, в них 12 человек, да поваренных 2 семьи, в них 7 человек, 3 семьи деловых людей, в них 17 человек, двор скотника, людей 4 человека, и 1 конюх». Он же построил в селе каменную церковь Воздвижения Креста Господня, отчего оно стало по храму называться «село Крестное, или Воздвиженское, Олтуфьево тож». Согласно описи 1704 г., при нём в селе имелись «два двора вотчинниковых, два двора скотных с деловыми людьми».

Противник реформ Петра I, в результате которых он вынужден был в 1721 г. стать монахом Кирилло-Белозерского монастыря, Н. И. Акинфов завещал Олтуфьево одному из своих пятерых внуков — Николаю Петровичу. Правда, при этом Никита Иванович, рассчитывавший на любовь внука, серьёзно ошибся. В одном из писем к своей дочери он жаловался, что тот ничем ему не помогает, и сетовал, что одними «монастырскими щами мне не прокормиться». Последовала длительная тяжба, но в итоге к 1728 г. Олтуфьево осталось в руках у Николая.

Н.П. Акинфов начал в 1750 г., ближе к концу своей жизни, строительство новой каменной церкви на манер прежней деревянной, отвечавшей вкусам середины XVIII в. (либо по проекту, либо под сильным влиянием известного московского архитектора К.И. Бланка). Она была завершена уже после его смерти в 1763 г.

В 1755 г., после кончины Н.П. Акинфова, в результате семейного раздела между вдовой, двумя дочерьми и сыном Юрием Олтуфьево досталось последнему. Юрий Николаевич Акинфов, проведший в родовом гнезде детство и юность, стал владельцем села «Воздвиженского, Олтуфьево тож». Один из первых георгиевских кавалеров, награжденный этим установленным в 1769 г. орденом, Ю.Н. Акинфов состоял при адмирале Спиридове, был героем Чесмы. Его имя запечатлено на стенах Георгиевского зала Большого Кремлёвского дворца.

Ю.Н. Акинфов скорее всего даже не успел почувствовать себя владельцем Олтуфьева, как решился его продать. В 1759 г. село было продано поручику Ивану Ивановичу Вельяминову, а в 1766 г. куплено у него графом Матвеем Фёдоровичем Апраксиным (1744—1803), почему-то в том же году перепродавшим Олтуфьево графине Наталье Фёдоровне Брюс, вдове Александра Романовича Брюса. Уже в 1768 г. новая владелица поспешила расстаться с Олтуфьевом, перепродав село А.А. Риндеру.

Доктор медицины Альтдорфского университета в Германии Андрей Андреевич Риндер находился на русской службе с 1738 г. при так называемой Оренбургской комиссии (позднее переименованной в губернию), где прослужил четверть века. В 1765 г. он получает назначение московским штадт-физиком, что побуждает его обзавестись подмосковным поместьем. Но А. А. Риндера очень скоро не стало — он умер в эпидемию чумы 1771 г. в Москве, и в следующем году село переходит к его малолетним детям — Якову и Софье. Яков наследовал и профессию отца: в 1778 г. он получил в Страсбурге звание доктора медицины. В январе 1786 г. сестра и вернувшийся из-за границы брат продают Олтуфьево за 40 тыс. рублей князю Степану Борисовичу Куракину (1754—1805). При этом Я.А. Риндер продолжает служить в Москве. Годом позже продажи села он назначается профессором Московской медико-хирургической школы, а в течение 1790-х годов состоит акушером Тверской губернской управы.

Новый владелец Алтуфьева Степан Борисович Куракин рано осиротел, и его воспитывала бабушка, Александра Ивановна. Покупка подмосковной была во многом вынужденной в жизни С.Б. Куракина. Блестящий офицер, участник турецкой и польской кампаний, он вынужден был участвовать в подавлении восстания Пугачёва. Для внука известного своими либеральными взглядами Панина это была «жестокая комиссия» и «мерзкая зимняя кампания». В 1783 г. С.Б. Куракин участвует в Крымском походе, а спустя шесть лет, в 35-летнем возрасте выходит в отставку с чином бригадира и поселяется в Москве. К этому времени его первая жена бросила его, и генерал добивался развода. Жизнь с его второй женой, Екатериной Дмитриевной Измайловой, должна была начаться в Алтуфьеве. Среди многочисленных гостей князя здесь стали бывать И.А. Крылов, В.В. Измайлов, И.И. Дмитриев, Д.И. Фонвизин. Коротко был знаком владелец села и с замечательным портретистом Ф.С Рокотовым — оба они выступали основателями московского Английского клуба.

Судя по «Экономическим примечаниям» 1800 г., в Алтуфьеве было 20 дворов, где проживали 141 душа мужского пола и 142 женского. Отмечены «дом господский каменный с каменными и деревянными службами. Сад регулярный. На речке мучная мельница в два постава». Перестроенная, расширенная и обновленная усадьба в Алтуфьеве с прудом и парком, площадью в 10 гектаров, стала очень популярной среди москвичей. Оживлению строительных работ существенно способствовало назначение С.Б. Куракина в период правления Павла I начальником Экспедиции кремлёвского строения. Правда, пребывание в этой должности оказалось кратковременным — в 1805 г. князя не стало. Его вдова Екатерина Дмитриевна Куракина умерла в 1841 г. Детей супруги не имели, и с этого времени снова начинается стремительная смена владельцев села.

Непосредственно после Е.Д. Куракиной владельцем Алтуфьева становится Дмитрий Иванович Приклонский. Сын камергера, он был способным поэтом-лириком. В 1849 г. Алтуфьево переходит к Николаю Арсеньевичу Жеребцову (1807—1868). Инженер путей сообщения по образованию, он за свою сравнительно недолгую жизнь успел побывать и виленским гражданским губернатором, и вице-директором Третьего департамента Министерства государственных имуществ. Он избирается членом Вольного экономического общества и успешно выступает как скульптор-любитель. Его перу принадлежит ряд трудов но экономическим вопросам и политических брошюр. В годы жизни и работы в Алтуфьеве Н. А. Жеребцов выпустил в Париже на французском языке свою «Историю цивилизации в России» (1858), вызвавшую две критические статьи Добролюбова. Концепция Жеребцова сводилась к отрицанию прогрессивного смысла петровских реформ, якобы лишивших Россию своеобразного национального пути развития. Вкусы Жеребцова нашли своё отражение и во внешнем облике усадьбы: в 1851 г. у перестроенного им главного усадебного дома появилась галерея на псевдорусских кувшинообразных столбах.

При нём, по данным 1852 г., в Алтуфьеве значились церковь, 36 дворов, где жили 209 человек, господский деревянный дом, 15 дворовых людей, оранжерея с садом, при котором имелись дачи госпожи Татищевой и купца Лебедева. После отмены крепостного права у Н.А. Жеребцова остались лишь усадьба и территория к югу от нее.

Со смертью в 1868 г. Жеребцова его вдова, урождённая М.Н. Денисова, расстаётся с усадьбой. Среди очередных владельцев появляются очень ненадолго имена Глафиры Ивановны Алеевой, Марии Яковлевны Лачиновой, а с 1884 г. — барона Н.В. Корфа. Последний был связан с Л.Н. Толстым. Оба состояли членами Общества распространения полезных книг, при котором Н.В. Корф, кроме того, возглавлял Комиссию по бесплатному снабжению нуждающихся школ книгами. Судя по земельным документам, в 1888 г. Н.В. Корфа в качестве владельца усадьбы сменяет Георгий Мартынович Лианозов, потомственный почётный гражданин, один из крупнейших деятелей московских финансово-предпринимательских кругов. Его сын Степан Георгиевич был видным нефтепромышленником. Октябрьская революция заставила его уехать в эмиграцию.

С начала XX в. Алтуфьево начинает превращаться в дачную местность. Этому способствовала прокладка Савёловской железной дороги. По переписи 1926 г., из 84 хозяйств села крестьянским трудом занималось всего 56. В Алтуфьеве располагались сельсовет, школа и проживало 377 человек. С 1928 г. в усадьбе размещалась больница.

В1960 г. село вошло в черту Москвы, а в 1980-е годы его территория стала интенсивно застраиваться.

Слободка

Ещё одним селением на территории этого района была деревня Слободка, впервые упоминаемая в 1584 г. в составе вотчины села Бибирева Вознесенского монастыря. После бедствий Смуты начала XVII в., когда Бибирево на некоторое время превратилось в пустошь, деревня Слободка играла роль центра монастырской вотчины: в 1623 г. здесь отмечены «двор монастырский, живут детёныши, да крестьян 2 двора, бобыльских 3 двора». В 1646 г. в ней числились 12 дворов, в 1678 г. — 16 дворов и 59 крестьян.

В середине XVIII в. монастырские владения были секуляризированы, и деревня перешла в ведение Коллегии экономии. На короткий срок в 1799—1801 гг. Слободка была приписана к командорственному владению Н.А. Зубова, но затем снова возвращена в государственную собственность.

В дальнейшем история Слободки была достаточно типичной для этих мест. Из событий деревенской жизни запомнился пожар 1862 г., когда сгорело 7 дворов, или четверть деревни. В 1870 г. в ней числилось 25 дворов, в которых значилось 150 крестьян. Вместе с тем особенностью здешнего крестьянства стало широкое развитие молочного животноводства. В «Сборнике статистических сведений по Московской губернии» отмечалось: «Скот здесь мелок, непригляден, имеет угловатые формы, из-под кожи торчат кости, кожа груба, брюхо отвисло. Но молоко летом даёт. А кроме того, даёт ценное удобрение — навоз. Жители меняют часто две плохих коровы на одну хорошую. Цена хорошей коровы колеблется от 40 до 60 рублей… Цена молока: два кувшина — 8 копеек, ведро — 96 копеек. Большинство жителей сами на рынок ездить не могут и продают молоко сливочникам (т.е. скупщикам. — Авт.)».

В начале XX в. вблизи деревни была проложена соединительная железнодорожная ветка, связавшая Савёловскую и Ярославскую железные дороги, на которой была устроена платформа Слободка. Благодаря этому в 1910 г. в окрестностях деревни появился кирпичный завод Ивана Андреевича Мазова, на котором были заняты 150 рабочих. К 1926 г. в Слободке значилось уже 370 жителей, а в 1939 г. их число возросло до 888 человек. В годы коллективизации здесь был образован колхоз «Свобода». Судя по воспоминаниям старожилов, к деревне примыкали угодья учхоза «Отрадное», фруктовые сады и клубничные поля, принадлежавшие ВДНХ. По железнодорожной ветке Слободка — Отрадное — Институт пути — Лосиноостровская курсировал паровозик, а потом и электричка всего на четыре вагона. Лишь в самом начале 1990-х годов, когда на откосе железнодорожного пути началось строительство 17-этажных кооперативных домов в микрорайоне Отрадное, эта линия была обрублена, а затем и ликвидирована. Теперь здесь проходит улица Декабристов. Ещё раньше деревня, включённая в состав Москвы в 1960 г., была снесена, и на её месте расположились различные базы, склады железобетонных конструкций и прочие производственные помещения. Ныне о ней напоминает лишь название автобусной остановки на Алтуфьевском шоссе.

Арбат

По предположению историков, здесь останавливались во время приездов в Москву татары. Впервые это имя зафиксировано московской летописью в конце XV в. Позднее нынешний Арбат был местностью, где жили в основном дворцовые служащие, ремесленники и стрельцы. Память об этом сохранилась в названиях прилегающих к нему переулков.

Иконная слобода

Находящийся близ Арбатской площади Филипповский переулок прежде именовался Иконным, по стоявшей здесь до середины XVII в. Иконной слободе, в которой жили царские Иконописцы.

Сказать точно, когда на Руси появилось иконописание, довольно затруднительно. Однако несомненно, что это произошло довольно рано. Великий князь Владимир Святой, крестившись в Херсонесе, привез из Византии на Русь церковные книги, сосуды и иконы. Вслед за этим оттуда стали привозить иконы для украшения строившихся на Руси храмов. Вместе с тем князья, возводившие новые церкви, приглашали из Византии мастеров, искусных в писании икон на досках и стенах. Эти художники, несомненно, нашли себе учеников из числа русских. Однако из числа древнейших наших иконописцев известен только один — монах Киево-Печерского монастыря Алимпий, живший на рубеже XI—XII вв. Каково было его искусство — судить невозможно, т.к. достоверных его произведений не сохранилось. В период монголо-татарского ига иконописание нашло приют себе в монастырях. Известно, что некоторые из иерархов русской церкви (например, митрополиты Петр и Киприан) сами занимались иконописанием. Однако все наиболее ценные иконы этого времени, как правило, по-прежнему привозились из Византии.

С конца XV в. в русском иконописании происходят серьезные перемены. Причиной тому стало падение Византии и, как следствие, заметное ослабление связей с Константинополем. С другой стороны, начинает развиваться техника иконописания в самой Руси. В XVI-XVII вв. на Руси образовалось несколько иконописных стилей, главными из которых являлись новгородский, строгановский и московский. Некоторые знатоки дополнительно выделяли к ним киевский, устюжский, суздальский и фряжский (отрасль московского); наконец различают еще сибирскую школу. Несмотря на отличия между этими Минерами письма, все иконописцы старались придерживаться т.н. подлинников, т.е. сборников образцовых рисунков с техническими наставлениями.

Особое развитие иконописание получает во второй половине XVII в. в Москве, когда для удовлетворения потребностей двора при Оружейном приказе существовал целый институт царских иконописцев, которые подразделялись на «жалованных» и «кормовых». Первые получали постоянное содержание деньгами и хлебом и, сверх того, суточное довольствие во время работы. Вторые числились при приказе без жалованья и пользовались содержанием только тогда, когда на них возлагалось какое-либо дело. Из всех царских иконописцев этого времени особенно прославился Симон Ушаков, имевший множество учеников. Кроме царских иконописцев существовали свои мастера при патриаршем дворе, а в случае какого-либо большого и спешного заказа набирались в Москву иконописцы из других городов. Все это в итоге привело к тому, что различия отдельных школ между собой мало-помалу стирались и в конце XVII в. (под влиянием появившихся при царском дворе западноевропейских живописцев) господствующим становится т.н. «фряжское» письмо, означавшее переход от прежней иконописи к более привычной нам.

Центром слободы являлся храм во имя апостола Филиппа, по которому переулок и получил свое нынешнее название. В 1657 г. церковь показана еще деревянной, а в 1688 г. была перестроена уже в камне.

Плотничья слобода

Плотников переулок назван был по Плотничьей слободе. По преданию, царь Михаил Федорович, восстанавливая Москву после Смутного времени, собрал из разных мест плотников и поселил их на Арбате. Всего, по данным 1638 г., в Москве насчитывалось 124 плотника.

Профессия плотника была одной из самых востребованных в Москве. Во время больших пожаров сплошь деревянный город нередко выгорал полностью и его приходилось восстанавливать (первый упоминаемый в летописи пожар произошел 3 мая 1331 г., когда выгорел Кремль). Поскольку новые постройки возводились главным образом деревянные, основными кадрами строительных рабочих были плотники. Но они работали не только в послепожарное время. Москвичам постоянно требовалось то «избу прикрыта», то «подрубити лавку», то «поделывати замет… да и пристенья», то «делати ворота», то «поделывати окно», то «житницу срубити большую», и плотники не сидели без дела. Они не только строили ( «рубили») новые постройки и ремонтировали старые, быстро приходившие в негодность, но делали и «нутрь», т.е. внутреннюю отделку и деревянные предметы обстановки.

Любопытно, что одной из обязанностей плотников являлась борьба с огнем, поскольку в условиях скученной деревянной застройки обычным способом тушения был слом соседних домов. Так, 25 апреля 1562 г. днем загорелся чердак на царских хоромах и, по выражению летописца, «божиею милостию взошли на чердак плотники многие и огнь угасили».

Работа плотников в основном являлась работой на заказ. Правда, ролиггинский посол Адам Олеарий, посетивший Москву в середине XVH в., отметил, что в ней за стеной Белого города находился особый рынок, где продавались готовые дома. Здесь, по его словам, «можно купить дом и получить его готово отстроенным в другой части города через два дня: балки уже пригнаны друг к другу, и остается только сложить их и законопатить щели мохом». Вместе с тем при производстве крупных строительных работ в Москве правительство предпочитало обращаться к услугам не дорогих московских, а более дешевых (и, к слову сказать, более искусных) поморских плотников. В 60-70-х годах XVII в., когда строился дворец в Коломенском и возводили другие деревянные здания в столице, правительство ежегодно вызывало по 50 двинских плотников, которые, сменяя друг друга, работали в дворцовом строительстве несколько лет.

В 1632 г. в Плотничьей слободе отмечено 58 дворов. Ее центром был храм Николая Чудотворца, «что в Плотниках», известный с 1625 г. В конце XVII в. он был перестроен в камне и простоял на углу с Арбатом вплоть до начала 1930-х годов.

Денежная слобода

Денежный переулок напоминает о Денежной слободе, в которой жили денежники, чеканившие монеты.

Впервые чеканка монет в Москве началась в конце XIV в. при Дмитрии Донском. Более подробные сведения о денежных мастерах дошли от XVII в. Среди них, кроме собственно денежных мастеров, имелись чеканщики, подметчики, резальщики, тянульщики, отжигальщики. Эти мастера принимались на Денежный двор «из вольных и из торговых людей, кто похочет». Принимаемый в мастера обязан был принести присягу в добросовестной работе и, кроме того, представить поручительство посторонних лиц, гарантировавших, что мастер не будет красть серебра, примешивать в серебро медь и олово, воровать, подделывать чеканы и делать фальшивые деньги. Но и этого было недостаточно. По свидетельству Григория Котошихина, когда мастера «для денежного дела ходят на Двор, или из Двора, и их осматривают донага, чтоб они не приносили меди и олова и свинцу, или из Двора чего не снесли».

Каменная Слобода

Переулок Каменной слободы расположился на месте Каменной, слободы, где жили каменщики.

Начало каменного строительства в Москве относится к XIV в., когда 4 августа 1326 г. была заложена «первая церковь камена на Москве» — Успенский собор в Кремле. Это была сравнительно небольшая постройка, но она выделялась на фоне сплошь деревянной тогда Москвы. Вслед за ним при Иване Калите были воздвигнуты каменные церкви Иоанна Лествичника, Спаса на Бору и Архангельский собор. При Дмитрии Донском были воздвигнуты белокаменные кремлёвские стены. Они были сложены из белого камня, который добывался в великокняжеском селе Мячкове, при впадении Пахры в Москву-реку, где и позже находились каменоломни.

С XV в. наряду с белым камнем в строительный обиход входит и кирпич. Но и этот материал на первых порах оставался все еще дорогим и поэтому из него строились в основном крепостные укрепления и наиболее важные государственные здания и церкви, сосредоточенные главным образом в Кремле. Частные дома, построенные из кирпича, были исключением. Определенные перемены происходят на рубеже XVI—XVII вв., когда для руководства каменным строительством было организовано особое учреждение — Каменный приказ. В нем, по словам Григория Котошихина, «ведомо было всего Московского государства каменное дело и мастера… да на Москве известные и кирпичные дворы и заводы». Среди каменщиков в этот период различались каменных дел подмастерья (производители работ, отвечавшие за всю постройку в целом) и рядовые каменщики. Для подсобной работы нанимались ярыжные, т.е. чернорабочие. Помимо этого существовали кирпичники и обжигальщики, выделывавшие и обжигавшие кирпич в казенных кирпичных сараях (в Москве XVII в. их было несколько — Хамовнические, Даниловские и Крутицкие).

Поварская слобода

Пространство между нынешними Поварской и Большой Никитской улицами в XVII в. было занято «кормовой» Поварской слободой. Ее обитатели дали названия Поварской улице, Хлебному, Скатертному, Ножовому и Столовому переулкам. По данным 1573 г., организацией продовольственного обслуживания царского дворца занималось 477 человек, составлявших штат Сытного дворца. Среди них источник называет сытников, поваров, помясов, хлебников, скатертников, подключников и представителей других специальностей.

Древнерусская кухня отличалась простотой и однообразием: количество блюд было огромно, но, большей частью, они лишь немногим отличались одно от другого. Богатые люди составляли себе роспись кушаний на целый год: счет шел по церковным праздникам, постам и «мясоедам». При всеобщем обычае соблюдать посты, русский стол разделялся на скоромный и постный. В том и другом видную роль играли пироги, которые по способу печения разделялись на подовые и пряженые. Первые были всегда из квасного теста, вторые иногда из квасного, иногда из пресного. Ко всяким кушаньям русские в старину любили примешивать пряные приправы, особенно лук, чеснок и шафран. В XVI—XVII вв. лук и чеснок были как бы предметом первой необходимости: так, они включены были в число кормов, которые жители обязаны были давать писцам, посылаемым для составления писцовых книг. При изготовлении кушаний обыкновенно также не употребляли соли: при самой еде каждый клал соли столько, сколько хотел. С XVIII в. в Россию проникает западноевропейская кухня, и еда приобретает более привычный для нас вид.

Любопытно происхождение небольшого, длиной всего 95 м, Медвежьего переулка. П.В. Сытин считал, что здесь было какое-то особенно глухое и отдаленное от центра место, но более прав А.А. Мартынов, полагавший, что его название происходит от живших тут «медвежьих поводильщиков», бывших при царском дворе. Поварская слобода была богатой: в XVII в. здесь значились две церкви — Ржевской иконы Божьей матери и святых Бориса и Глеба.

Кречетная слобода

На месте современного Нового Арбата располагался Кречетников переулок и находилась Кречетная слобода, в которой жили кречетники — охотники с соколами. В XVII в. здесь находился царский Кречетный двор, в котором содержались для царской охоты кречеты (крупные белые соколы, вывезенные с Печоры и Сибири).

Белые кречеты считались самыми лучшими среди соколов и принадлежали к ловчим птицам т.н. высокого полета. Они били добычу сверху, падая стремглав и убивая ее силой одного своего удара. Приходским храмом слободы была церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи в Кречетниках. В 1657 г. она значится уже каменной.

Трубничья слобода

Трубниковский переулок напоминает о Трубничьей слободе. В литературе существует разноголосица относительно основного занятия трубников. По мнению П.В. Сытина, это были печники и трубочисты, на взгляд других исследователей, так назывались трубачи царского двора. Впрочем, возможна и другая версия: трубниками могли называться мастера, изготовлявшие различного рода трубы, применявшиеся в разных производствах.

Но, судя по всему, более обоснованным представляется четвертое объяснение: здесь жили царские охотники. «Трубами» в это время называли вабики для приманки некоторых крупных травоядных животных: лосей, оленей, маралов и т.п. Они делались либо из древесины, либо из полых стеблей зонтичных растений и употреблялись охотниками в период течки животных для подманивания голосом самца других самцов, желавших вступить с ним в бой. Косвенно в пользу данного предположения говорят два обстоятельства: рядом с трубниками жили кречетники, относительно охотничьей специализации которых нет никаких сомнений, а также то, что являвшаяся центром Трубничьей слободы церковь Ржевской иконы Божьей матери именовалась с определением «в Трубниках» очень незначительное время (около 1635 г.). В 1625 г. она означена «за Арбатскими вороты», а в 1657 г. «в Поварской улице». Становится ясным, что загонщики жили здесь лишь во вторую половину царствования Михаила Романова, а с воцарением его сына Алексея, предпочитавшего соколиную охоту, их специальность исчезает и прежде самостоятельная слобода сливается с Поварской.

Серебряная слобода

Серебряный переулок был назван, очевидно, по Серебряной слободе, где жили серебряники, работавшие на государевом Серебряном дворе. Но просуществовала она тут, видимо, недолго, поскольку ее центральный храм Николы Явленного в 1625 г. упоминается с определением «что за Арбатскими воротами в стрелецкой слободе». Все это свидетельствует о том, что мастеров здесь позднее сменили стрельцы, а сами они переселились за Яузу, где также известна слобода серебряников. Сам же храм, по преданию, был построен при Борисе Годунове и простоял до 1931 г.

Стрелецкая слобода

По соседству находится Малый Каковинский переулок, названный так по стрелецкой слободе, в которой жили подчиненные полковника Степана Каковина. Другая стрелецкая слобода располагалась в районе Спасопесковского переулка. Он был назван так по церкви Спаса Преображения на Песках, известной с 1642 г. и бывшей одной из двух десятков церквей, выстроенных стрельцами в их слободах при царе Михаиле Федоровиче. В 1643 г. она значилась в «Филиппове приказе Оничкова», а в 1657 г. значилась «что в стрелецкой слободе в Тимофееве приказе Полтева». Можно полагать, что в этой слободе существовала еще одна церковь — Троицы на Арбате (на углу Денежного переулка), сооруженная стрельцами в середине XVII в.

Рядом находилась еще одна стрелецкая слобода, центром которой являлась церковь Николы Чудотворца на Песках в нынешнем Большом Николопесковском переулке. Впервые она упоминается в 1635 г., когда здесь жили стрельцы «приказа Гаврилы Бакина». В 1657 г. она значилась уже каменной. Местоположение слободы можно определить по Большому, Малому и Среднему Николопесковским переулкам.

В границах современного района, уже за пределами Земляного города, на месте нынешних 1-го и 2-го Николощепковских переулков располагался дворцовый дровяной двор, при котором существовала слобода, в которой жили различные дворцовые служители.

Если учесть, что в старину первопрестольная отапливалась исключительно дровами, становится понятным, насколько много их потреблялось в городе. Для столицы дрова обычно заготавливались в верховьях Москвы-реки и по ее притокам, а затем сплавлялись весной по реке в виде бревен, которые распиливались и раскалывались непосредственно уже в самом городе. Цена на них зависела от длины и ширины. Особенно ценились в Москве XVIII—XIX вв. крупные дрова, именовавшиеся «трактирными», поскольку прогорали медленнее и давали сильный жар. По тому, из каких пород деревьев дрова заготавливались, они разделялись на добротные — березовые и ольховые, средние — сосновые и еловые и худые — осиновые. Впрочем, последние, как дающие много пламени, особенно ценились пекарями.

Центром слободы являлась церковь Николы Чудотворца, «что в Щепах», каменное здание которой (1-й Смоленский пер., 20) было построено в 1686 г. «по челобитью дворцовых помясов и хлебников, и сторожей».

Аэропорт

Петровское-Зыково

Первое упоминание этих мест относится к 1498 г., когда в межевой грамоте на митрополичьи владения по соседству с ними упоминаются деревни московского Высокопетровского монастыря. Границы этого сравнительно небольшого имения устанавливаются по межевым книгам и планам XVII-XVIII вв. С южной стороны они проходили по Тверской (Санкт-Петербургской) дороге, на севере — по линии современных улиц Верхней Масловки и 8 Марта. На северо-западе монастырское имение отделялось от села Всехсвятского верховьями речки Ходынки, на юго-востоке — от Ямского поля — речкой Пресней.

В годы Смутного времени эти земли запустели, и монахи отдали их для заселения князю Никите Борятинскому. На пустоши Пушкиной он поставил двор, в котором, судя по описанию 1623 г., жили его «деловые» люди. По соседству упоминается пустошь Маслово, давшая название современной улице Большой Масловке. Однако после смерти князя Борятинского поставленная им усадьба вновь запустела. Этому способствовало сокращение размеров монастырского владения, так как в середине XVII в. пустошь Масловка была включена в выгонные земли Москвы.

Повторное заселение монастырской вотчины произошло только в конце XVII в., когда здесь возникает сельцо Петровское. Описание вновь возникшего селения содержит переписная книга 1704 г. В ней сообщается, что «поселилось то сельцо после переписных книг 186 году» (т.е. после 1678 г. — Авт.): «…а в сельце двор монастырской, в нем мирских людей жителей никого нет; двор скотной, а в нём живут служебники для работы в трёх избах», да «за двором» еще 4 двора служебников. Всё население сельца составляло 32 человека. Уточнить время появления нового сельца помогает межевая книга, составленная в 1685 г. В ней отмечается, что по большой Тверской дороге от выгонной земли расположилась «земля и всякие угодья Петровского монастыря… пустоши Пушкиной, что ныне село Петровское… что ныне той землею владеет по записи… думного дворянина Афанасья Тихоновича Зыкова жена ево Авдотья Петровна». Из этого источника становится ясным происхождение названия сельца и способ его образования.

Из офицерской описи имения, составленной в 1763 г., выясняется, что сельцо служило для монастырских властей ближайшей пригородной резиденцией: на случай приезда имелся огороженный двор с большим садом и «в том саду властельничьи хоромы на каменном фундаменте, в них две светлицы с печами израсцовыми галанскими, промежу их сени, наверху чердак… На дворе 4 избы с белыми печми кирпичными под одной кровлей… Ещё две избы под одной кровлей, меж их сени… Баня, при ней светлица холодная, промеж их сени, под одну кровлю». На хозяйственном дворе имелись 4 «магазина» — амбаров с зерном и другими припасами. В конюшне содержались 10 лошадей да 11 жеребят, на скотном дворе — 27 коров, 32 овцы, 7 свиней, гусей 17, уток 11, кур русских 19, в двух копаных прудах ловилась рыба на монастырский обиход. Согласно тому же документу, местные жители «в монастырском дворе караул содержут, смотрение над конюшнями и скотными заводами и птицами… починку всякую во оных дворах исправляют и прудовые плотины починивают, и в монастыре конюшую должность исправляют и протчее монастырское изделье делают».

Опись проводилась накануне секуляризации церковных владений. И когда составлявший её капитан Михаил Колотилин на сходе объявил крестьянам, что они теперь станут государственными и получат землю, то последовал весьма неожиданный ответ: «Мы на пред сего… находились во исправлении мелких монастырских работ в смотрении разного скота, за что и подушные и протчие подати платили за нас от монастыря, а сверх того и хлебное и денежное жалование получали, и ныне за старостию и дряхлостию денежного оброка дать не в состоянии, и земли взять не желаем, а желаем при монастыре быть при тех должностях, при коих ныне находимся».

Несмотря на это, в 1764 г. всех здешних крестьян перевели в ведомство Коллегии экономии, а за обителью остался лишь монастырский двор. Об этом становится известно из «Экономических примечаний» 1800 г.: «Село Петровское, Зыково тож, командорственное духовной особы, с выделенной церковною землёю к селу Всехсвятскому. Дворов 10, мужеска полу 36, женска 40… На суходоле при копаном пруде, в котором рыба караси. Во оном селе дом Петровского монастыря каменный с деревянными службами. При самой дороге государев дворец каменный, построенный блаженной памяти государыни императрицы Екатерины Вторые в самом лучшем виде архитектуры, при оном состоит роща берёзовая и осиновая, в ней звери набегами бывают только зайцы, птицы мелкие разных пород… Грунт земли иловатый, хлеб и покосы родятся средственны. Крестьяне на оброке; промысел имеют в Москве извозничеством, зажитком посредственны, а женщины упражняются в вязании на продажу бумажных колпаков».

Имя неприметного сельца приобрело известность в названии Петровского дворца, одного из выдающихся памятников русского зодчества XVIII в. История его возникновения была связана с ратными победами русского оружия. В 1774 г. в местечке Кючук-Кайнарджи был подписан мир, завершивший войну с Турцией. В честь этого события после возвращения армии в Москву были устроены грандиозные гулянья на Ходынском поле. Воплощая в жизнь план императрицы, два великих русских архитектора В.И. Баженов и М.Ф. Казаков построили на обширном поле причудливый город в «турецком» стиле. Павильоны-крепости, расставленные на берегах песчаных «рек» и «морей», брались штурмом во время театрализованных представлений. Императрица Екатерина II осталась столь довольна гуляньями, что задумала поставить невиданный дотоле дворец перед въездом в Москву. Проектировать новое здание было поручено Матвею Фёдоровичу Казакову (1738—1812).

17 ноября 1775 г. Кремлёвская экспедиция определила фасады каменному дому со службами по Санкт-Петербургской дороге близ загородной дачи Высокопетровского монастыря, обязав архитектора подать сведения о необходимом числе помощников и материалов. М.Ш. Казаков подошёл к строительству дворца с особой тщательностью. Будучи уже зрелым мастером (за его плечами уже числились Путевой дворец в Твери, работа над новым Кремлёвским дворцом совместно с В.И. Баженовым), он сочетал в своём даровании блестящий талант проектировщика и практическую сметку строителя, требовательно относился к материалам и лично следил за качеством работы. Дворец строился очень быстро — в 1777 г. был уже возведен главный корпус, и в этом году М.Ш. Казаков посылает в Кремлёвскую экспедицию список с указанием необходимых материалов для продолжения строительства. Наружные скульптурные украшения дворца уже осенью 1778 г. выполнил из керамики мастер Иоганн Юст. По описи 1779 г. видно, что к этому времени дворец был практически готов. Отделочные работы во дворце — установка украшений на лестнице, медальонов и венцов в главном зале, фонарей — продолжались до 1781—1783 гг.

Стилистически здание как бы продолжало тему ходынских павильонов. Башни замка напоминали турецкие минареты, а купол главного здания вызывал ассоциации с собором Святой Софии в Константинополе. М.Ш. Казаков умело использовал сочетание белого камня и красного кирпича, процитировал в наружном убранстве детали древнерусского зодчества (двойные арки с гирьками и кувшинообразными колоннами, узорные белокаменные наличники) и готической архитектуры (стрельчатые окна), удачно расположил здание на местности. Исследования в ходе позднейших реставрационных работ показали, что первоначально дворец был полихромным благодаря сочетанию розовых, золотых, красных и белых цветов, ярко раскрашенных изображений рога изобилия. В завершённом виде он представлял собой подобие крепости, окружённой мощными стенами с тосканскими башнями-донжонами. Центр главного здания образовывал круглый зал, увенчанный великолепным куполом высотой 16 м. В его барабане были сделаны стрельчатые окна, придававшие залу зрительное ощущение наполненности светом. Вокруг зала располагались четыре квадратных аванзала. В купольной части М.Ш. Казаков первоначально планировал разместить двуглавого орла, но затем заменил его шпилем-флагштоком. Центральный зал и аванзал были украшены медальонами с изображениями русских князей от Рюрика до Владимира.

Императрице дворец очень понравился. Екатерина II первый раз остановилась в нём в 1787 г. Об этом приезде бытописатель Москвы М. И. Пыляев рассказывает любопытные подробности: «Есть предание, что государыня во время своего пребывания здесь отослала все назначенные для неё караулы солдат, сказав, что она хочет остаться во дворце под охраной своего народа». И после того, как передаёт предание, толпы народа стали тесниться около дворца, остерегая друг друга, говоря: «Не шумите, не нарушайте покоя нашей матушки».

Петровский дворец назывался подъездным. Здесь после долгой дороги отдыхали перед торжественным въездом в Москву коронованные особы и их свита. Именно в Петровском путевом дворце в 1797 г. остановился Павел I перед своей коронацией. С этого времени Петровский дворец стал непременным участником всех подобных церемоний. Прославился он и в 1812 г., когда здесь во время московского пожара остановился Наполеон.

Возле дворца, где Наполеон провел четыре дня, скоро образовался целый лагерь. «Небольшое количество домов, — говорит француз-очевидец, — расположенных около дворца, не могло приютить громадного количества народа, стоявшего в этой местности: люди, лошади, экипажи помещались под открытым небом среди поля. Штабы, расположенные со своими генералами вокруг дворца, устраивались в английских садах, ютились в гротах, китайских павильонах, киосках, садовых беседках. Лошади, привязанные к акациям или липам, отделялись одна от другой питомниками или грядками из цветов».

После отступления французов из Москвы дворец был разрушен: рухнула алебастровая лепнина купола, пострадали перекрытия залов первого этажа. В таком виде он простоял до 1826 г., пока на него не обратил внимания император Николай I В том же году архитектор И. Таманский составил смету на восстановление дворца. Предлагался ряд проектов по изменению фасадов дворца с усилением готического элемента; эти проекты не были одобрены, и дворец восстановили в соответствии с первоначальным замыслом М.Ш. Казакова. Ремонтные работы проводились в 1836—1837 гг. в связи с приездом Николая I в Москву, а в дальнейшем перед очередными коронационными торжествами.

Любопытны впечатления корреспондента лондонской газеты «Таймс», подробно описавшего празднества, связанные с коронацией Александра II: «Торжество было во всех отношениях величественное и поразительное; богатство огромного царства было выставлено напоказ с восточною роскошью, и последняя на этот раз соединилась со вкусом образованного Запада… Великолепие карет и мундиров, ливрей и конских сбруй было достойно римских цезарей или знаменитейших властелинов Востока… Во всю ширину улицы ничего не было видно, кроме блестящей массы значков, кольчуг, стали, перьев и ярких цветов; ничего не было слышно, кроме радостных кликов народа, фырканья лошадей, звука оружия, боя барабанов и покрывавшего всё звона колоколов. Тотчас же за черкесским конвоем и дикими башкирами следовал эскадрон черноморских казаков… Лес длинных красных пик придавал этой кавалькаде необыкновенный вид… Значительнее всего была кавалькада, состоявшая из представителей азиатских народов… Здесь можно было видеть одежды всех столетий, блиставшие роскошью; здесь были башкиры, черкесы, абхазцы, в панцирях и тонких кольчугах, калмыки, казанские и крымские татары, мингрельцы, каракалпаки, дагестанцы, армяне, гурийцы, грузины, курды, дикие горцы, обитатели таких стран, куда не проникал ни один образованный европеец… Эта группа подвластных России народов представляла для иностранцев самую лучшую часть кортежа. Какое воспоминание о величии и могуществе России унесут эти люди с собою к своим далеким племенам! Они промелькнули мимо нас в полном блеске, как сон из „Тысячи и одной ночи“.

Постройка царского дворца уже на рубеже XVIII-XIX вв. пробудила интерес к Петровской роще среди московской знати. Здесь начинают появляться дачи верхушки московского общества. Предприимчивые торговцы открывали трактиры, предназначенные для проезжающих и для народа, стекавшегося сюда, чтобы посмотреть на царский дворец.

На одной из таких дач, принадлежавшей в это время А.С. Соболевскому, 19 мая 1827 г., при отъезде А.С. Пушкина в Петербург друзья устроили ему прощальный ужин в Петровском. Вот что рассказывает об этом К. Полевой: «…Пушкин спешил отправиться в Петербург, и мы были приглашены проводить его… Вокруг исторического дворца, где несколько дней укрывался Наполеон от московского пожара в 1812 г., было несколько старинных, очень незатейливых дач, стоявших отдельно одна от другой, а все остальное пространство, почти вплоть до заставы, было изрыто, заброшено или покрыто огородами и даже полями с хлебом. В эту-то пустыню на даче Соболевского около вечера стали собираться знакомые и близкие Пушкина… Уже поданы были свечи, когда он явился рассеянный, невесёлый… и тотчас после ужина заторопился ехать».

В том же 1827 г. Николай I утвердил план устройства Петровского парка, составленный архитектором А. Менеласом. На месте рощи планировалось разбить регулярный парк с расходящимися от дворца лучами кленовых и липовых аллей, а соседняя пустошь Масловка предназначалась для устройства пейзажного парка с извилистыми дорожками, с прудом и ажурными мостиками на речке Пресне. Заказ был сдан подрядчикам с торгов и выполнен в 1828—1829 гг., но окончательно оформился и обустроился Петровский парк только в 1830-х годах. Практически работами в парке ведал архитектор И. Таманский, а всем строительством управлял сенатор, начальник Московской комиссии от строений Александр Александрович Башилов. Память о нём сохранилась в названии Старой и Новой Башиловских улиц.

В 1836 г. земли в парке стали раздавать под дачи. За раздачей земель наблюдал А.А. Башилов. Он составил правила, разрешавшие строить дома только «хорошей архитектуры», с фасадами, обращенными в сторону шоссе. Планы и фасады дач утверждала Комиссия от строений. Ещё раньше, в 1835 г., в парке появился деревянный театр, выстроенный архитектором М.Д. Быковским в стиле «неоклассицизма». Он представлял собою восьмиколонный «греческий храм» с четырьмя ступенями. Возводила его контора императорских театров.

В 1835 г. был утвержден проект благоустройства Зыкова, который предусматривал продолжение парка в северо-западном направлении и устройство новых дач. Часть сельца предполагалось оставить на старом месте, остальные крестьянские дома задумано было перенести на земли Дворцового ведомства, частично в село Всехсвятское.

Однако местные крестьяне, уже вкусившие удовольствие от сдачи домов дачникам, отказались от переезда. Ведомство государственных имуществ было вынуждено обеспечить перевоз их домов, а для некоторых и постройку новых за счёт казны, а также выплатило каждому хозяину по 1000 рублей, баснословные по тому времени деньги. Переселённое сельцо расположилось примерно на месте пересечения современных улиц Красноармейской (бывшей Зыковской) и Черняховского.

В 1837 г. архитектор М.Д. Быковский по заказу Башилова строит увеселительное заведение «Воксал». Здание состояло из центрального зала и двух боковых, с помещениями для танцев, чтения газет и журналов, карточной игры. Вокруг него разместили кофейные домики, бильярды и площадку с детскими играми. Вход разрешался дворянам, купцам и иностранцам. Деньги на строительство были собраны от продажи абонементов, дававших право в будущем на постоянное посещение «Воксала». С остальных взималась за вход довольно высокая плата, 25 копеек серебром, так что дорогое удовольствие было доступно только узкому кругу завсегдатаев и богатых людей. В «Воксале» пели цыгане, по воскресеньям играла полковая музыка и устраивался фейерверк. Вскоре после смерти Башилова «Воксал» начал разрушаться и был разобран.

Современники отметили невиданную для той поры быстроту устройства парка и театра. Об этом восторженно писал известный романист М.Н. Загоскин в 1844 г.: «Давно ли здесь было чистое поле, на котором не росло ни одного деревца, не красовалось ни одного домика; направо единообразное и бесконечное Ходынское поле, налево продолжение того же поля, песчаная земля, глиняные копи, кое-где гряды с тощей зеленью и несколько лачужек, в которых жили огородники; вот всё, что представлялось вашим взорам, когда вы, миновав Петровский дворец, прекрасное здание мавританской архитектуры, продолжали ехать к Тверской заставе. А теперь!.. Посмотрите, каким роскошным ковром раскинулся этот весёлый парк, как разбегаются во все стороны его широкие, укатанные дороги; с каким изящным вкусом разбросаны его рощи, опушенные цветами и благовонным кустарником; какой свежей и яркой зеленью покрыты его обширные поляны; как мил и живописен этот небольшой пруд со своими покатыми берегами и прелестными мостиками! А это тройное шоссе с двумя бульварами, обставленное с обеих сторон загородными домами, которые, начинаясь от заставы, тянутся до самого парка; эти дачи, которые охватили такой разнообразной и красивой цепью строений большую часть парка; эти чистые и весёлые домики, которые столпились вокруг дворца; эта игрушка — летний театр, со своим греческим портиком и огромный воксал со всеми своими затеями — лет десять тому назад обо всём этом и речи не было!»

Популярность дворца и парка благотворно сказалась на жизни сельца Петровского-Зыкова. Росло его население. Уже в середине XIX в. важной доходной статьей для крестьян стал приём дачников и постоянных жильцов из числа прислуги многочисленных трактиров и ресторанов, музыкантов, артистов и цыган, выступавших на их сценах. Каждое лето в Петровское-Зыково стекались цыганские таборы, привлекавшие своей экзотикой и разгульным весельем по вечерам множество публики из простого народа, которой были не по карману кутежи в модных ресторанах. Строились новые дома в расчёте на постояльцев, сельское общество охотно сдавало в аренду, а после реформы 1861 г. и продавало участки земли под строительство дач.

В Петровском парке бывали М.Ю. Лермонтов, Л.Н. Толстой, СТ. Аксаков. О нём с восторгом писал В.Г. Белинский: «Какое очаровательное гуляние этот Петровский парк! Нет лучшего гулянья ни в Москве, ни в её окрестностях! Тут соединено всё — и природа, и искусство, и деревня, и город…»

В мае 1855 г. из Петербурга в Москву по предписанию врачей для лечения минеральными водами выехал Н.А. Некрасов. С июня по начало августа поэт вместе с В.П. Боткиным жил на даче в Петровском парке. Отсюда он ездил в Москву к лечившему его доктору Иноземцеву. Позже Некрасов сообщал И.С. Тургеневу: «Весной нынче я столько писал стихов, как никогда». К этому времени относятся его стихи «Белинский», «На смерть Грановского», «Русскому писателю», наброски «Поэта и гражданина».

При проведении на Ходынском поле в 1882 г. Всероссийской художественно-промышленной выставки один из её павильонов — сельскохозяйственный — расположился в парке. На базе выставочных экземпляров в парке в дальнейшем был открыт образцовый птичник с больницей и инкубатором для кур, находившийся под личным покровительством императрицы. Возле дворца была установлена статуя «Россия в виде русской боярыни», подаренная Александру III фабрикантом Гусевым, позже снесённая в 1905 г. из-за ветхости. Прекрасный зелёный массив, волнующий воображение Петровский замок, удобное сообщение придавали Петровскому парку в глазах любителей загородных прогулок и увеселений необыкновенную привлекательность. Большой популярностью в среде московских аристократов пользовались гулянья в парке, ежегодно открывавшиеся 27 июля, в день рождения императрицы Марии Александровны, которые сопровождались фейерверками. По воскресеньям устраивались гулянья в экипажах и чаепития возле дворца. Петровский парк пользовался популярностью и у простого народа в праздничные и воскресные дни, но его постоянные посетители составляли особую касту.

«Парк — место приличное, — вспоминал Н. Скавронский, бывавший здесь в 1860-х годах. — Экипажи, лошади, общество в большинстве безукоризненны… Язык французский; моды, особенно мужские, английские; движения, приличные костюмы и личики дам — очарование… Парк имеет своё общество, которое особенно заметно выделяется в будни…оно большей частью не удостаивает смешиваться с толпою… Парк гуляет изящно, он или катается в дорогих экипажах, или плавно, с изящными фразами грациозно движется пёстрой вереницей, стараясь как-нибудь  обойти, отделиться от того, что не составляет его общества».

В 1877 г. в Петровском-Зыкове насчитывалось уже 37 крестьянских домов — и 82 дачи. Крестьяне ещё не порвали с землёй, но сажали только картофель, держали лошадей для извоза и коров для продажи молока. И в то же время почти третья часть взрослого населения уходила на заработки.

Содержание постояльцев и обслуживание гуляющей публики становились основным занятием местного населения. В 1898 г. из 46 крестьянских семей 40 были связаны с промыслами, среди которых самым распространенным была «подача самоваров» для гуляющей в парке московской публики. На всё село осталось только 6 коров и 17 лошадей для легкового извоза или для перевозки по найму кирпича, камня, дров и других грузов. Полностью прекратились пахотные работы, земельные угодья использовались только для сенокоса и выпаса скота. Лишь 38 семей имели собственное жилище, но зато на их долю приходилось 120 изб и более 20 «холостых» построек.

К концу XIX в. парк меняет свою социальную принадлежность — дачи переходят в руки купцов, а главной его достопримечательностью становится целое созвездие ресторанов. Таким был ресторан «Стрельна» близ Петровского-Зыкова, имевший зал с эстрадой и роскошный зимний сад. Его владелец С.Н. Натрускин собирал экзотические растения со всего мира. В саду была устроена система горок и гротов, в бассейнах плескалась разнообразная рыба. Гремели на всю Москву и другие рестораны — «Аполло», «Мавритания», «Эльдорадо».

На бывшей крестьянской земле вдоль Петербургского шоссе протянулись целые кварталы дачных домиков — Зыковские выселки. Новый посёлок решили «спланировать с разрывами», оставляя места для парковых насаждений, а фасады дач оформить в виде германских домиков. Участок Петербургского шоссе от Триумфальных ворот до Всехсвятского должен был составить единый комплекс — ведь по главной дороге России въезжали в первопрестольную венчаться на царство русские императоры. Позади Петровского дворца и парка вырос большой посёлок Новое Зыково, населённый главным образом дворянами, чиновниками, купцами и выгодно отличавшийся от шумного и захламленного села.

На территории парка существовала система садов: разные владельцы брали в аренду землю в парке, устраивая там аттракционы, кафе, рестораны. Владелец сада «Фантазия» В.А. Взметнев, выкупивший его у прежней хозяйки, устроил в саду летний театр, буфет-ресторан, музыкальную эстраду, гроты и беседки. В 1900 г. новый хозяин сада купец B.C. Самойлов переименовал его в «Альгамбру». При нём театр был электрифицирован, в саду устроили цирковую эстраду. А. Суровежину в 1910 г. принадлежал второй сад «Фантазия», где имелись театр, кегельбан, эстрада, буфет, бильярд и беседки, затем появился и кинематограф.

В Петровском парке было ещё одно заведение, поражавшее воображение москвичей, — вилла купца Николая Рябушинского, построенная архитектором Адамовичем в стиле неоклассицизма. За строгим фасадом виллы скрывался изысканный интерьер: причудливая мебель, изготовленная по специальному заказу, с маркой в виде черного лебедя, обтянутая парчой и шёлком и пропитанная ароматными восточными курениями; прекрасная роспись, выполненная художником Павлом Кузнецовым. На показ гостям была выставлена великолепная художественная коллекция: драгоценные фарфоровые вазы, фигурки драконов с устрашающими мордами, привезенные хозяином с острова Майорка, и отравленные стрелы дикарей с Новой Гвинеи. Все столовое убранство было с тем же вензелем: скатерти, салфетки, посуда, серебряные приборы. Черный лебедь красовался на бокалах и рюмках из тончайшего венецианского стекла, сделанных в Италии по заказу хозяина. Стены были увешаны ценнейшими картинами. В саду били упругие струи фонтана, распушив веером узорчатые хвосты, прогуливались павлины, бегали золотистые фазаны, пели заморские птицы с невиданно ярким оперением.

Владелица имения в парке Анна Дмитриевна Нарышкина обратилась к властям за разрешением построить в память о кончине своей внучки церковь Благовещения Пресвятой Богородицы. Церковные власти с самого начала воспротивились, опасаясь, что приписка зыковских крестьян к новому храму подорвет финансовое положение небогатой соседней Всехсвятской церкви. Храм был всё же построен в 1847 г. архитектором Ш. Рихтером, но открыт только для благородного дачного населения.

Что касается самого дворца, то он почти всегда оставался пустующим в ожидании очередного приезда своих владельцев, и в нём лишь периодически проводились ремонтные работы — в 1845, 1856, 1862—1867, 1874, 1876, 1910 гг. В годы Первой мировой войны в нём расположился госпиталь, а после 1917 г. он был национализирован и даже заселён жильцами. Правда, власти скоро спохватились и в 1919 г. передали его музейному отделу Главнауки, в подчинении которого находился прежний штат служащих дворца. Однако музея здесь создано так и не было.

В 1901 г. крестьянин Можайского уезда Андриан Антонович Рощин предложил на собственные средства построить в Петровском часовню во имя Анастасии Узорешительницы, чтобы увековечить день рождения царской дочери Анастасии. В результате в октябре 1902 г. была построена деревянная церковь, вмещавшая до 700 человек, и Петровское-Зыково впервые в своей истории стало селом. При ней была открыта церковно-приходская школа, в Зыковских выселках и Новом Зыкове при активном участии московского купца 1-й гильдии Алексея Судакова создаются женская гимназия и мужское среднее учебное заведение.

В 1905 г. Петровское-Зыково официально включается в городскую черту, и в дальнейшем его история сливается с судьбами всей Москвы.

Бабушкинский

История этого города, прежде называвшегося Лосиноостровском, восходит к концу XIX в. В 1898 г. на десятой версте Северной железной дороги построили небольшую платформу, чтобы в перспективе соорудить тут сортировочную станцию. Она так и называлась «Платформа 10-й версты». Около новой остановки находилась лесная дача Сдельного ведомства, которое, учитывая близость станции к Москве, красивую здоровую местность, сочло выгодным разбить имение на кварталы и сдавать лесные участки для застройки под дачи сроком на 36 лет. Величина участка, как правило, не превышала 1 десятины. Официально первые участки по контрактам сдавались с 1 января 1900 г., но фактически первые жители начали строиться гораздо раньше.

Участки Удельного ведомства расхватали моментально, но желающих было гораздо больше. Почувствовав конъюнктуру, соседний землевладелец Н.Ф. Рихтер предложил под застройку часть своего имения. И хотя новые участки были расположены дальше от железной дороги и шли по более высокой цене, они пустовали недолго. Не растерялись и крестьянские общества соседних Ростокина, Ватутина, Малых Мытищ — земля под дачи расхватывалась моментально. Так появился посёлок, получивший название Лосиноостровский, заимствованное от соседнего лесного массива Погонного Лосиного острова. Официально он стал существовать с 1904 г. Причин быстрого роста посёлка назвать можно много: и близость к Москве, и удобство сообщения с нею, и сухая здоровая местность. Но главным было разрешение одновременно двух насущных вопросов: квартирного и дачного. Застраивали участки или снимали дачи в основном люди среднего достатка, и возможность пожить маленьким помещиком со своим огородом и фруктовым садом привлекала многих.

Собственно под названием Лосиноостровская укрылось несколько селений, волей судьбы слившихся воедино. Уже в самом начале, к северу от основного посёлка образовалась местность Джамгаровка, названная так по владельцу первых четырех участков И.И. Джамгарову. В 1908 г. московское Общество вспомоществования торговых служащих арендовало 123 десятины между железной дорогой и Троицким (ныне — Ярославским) шоссе. А через два года жители нового посёлка, выплатив отступную сумму Обществу и выделившись в самостоятельную единицу, переименовали его в посёлок Торговых служащих. По соседству, на земле деревни Малые Мытищи образовался посёлок Дубняки, а на земле сельца Ростокина в 1911 г. возник посёлок Красная Сосна (топоним сохранился до сих пор в названии улицы).

В апреле 1906 г. было организовано Общество благоустройства местности Лосиноостровская, хотя первое время оно не проявило себя, и лишь с приходом на пост председателя А.К. Цитемана его деятельность оживилась. Первым делом разбили детскую площадку с гимнастическими снарядами, были устроены освещение посёлка, его охрана, прокладка пешеходных дорожек, поскольку они представляли собой «нечто, напоминающее тротуары, грязь непролазная на них и на дорогах в дождливые дни, пыль — в сухие и бугры снега зимой». Общество благоустройства, несмотря на тысячи жителей, насчитывало всего лишь сотню действительных членов. И все же его роль в жизни Лосиноостровской была велика, и оно считалось одним из лучших в Московской губернии (к 1909 г. таковых в ней было около 60). По его инициативе открывается средняя школа с программой гимназии, устраивается общественный парк, существующий и поныне. В парке работает летний театр, в котором любительская труппа ставит спектакли, а иногда приезжают и московские артисты, организуется пожарная дружина. Впервые в посёлке такого типа создаются поля орошения.

В 1899 г. Раисой Самойловной Знаменской было организовано Общество для устройства лиц женского медицинского звания. В 1906 г. это Общество выстроило в Лосиноостровской каменное здание приюта на 12 человек (располагалось оно на углу современного Хибинского проезда и Федоскинской улицы). В мае 1914 г. заложили второй корпус.

Долгое время домовая церковь приюта была единственной в округе. Духовная консистория была против превращения её в приходскую, и обывателям приходилось посещать церкви в Медведкове или в Перловке. Но в 1914 г. недалеко от приюта состоялась закладка нового каменного храма во имя святых Адриана и Натальи. Для постройки купили участок земли. Проект составил архитектор СМ. Ильинский. Часть денег внесли будущие прихожане.

Кроме приюта близ Лосиноостровской на народные деньги была выстроена туберкулёзная лечебница. Это стало возможным благодаря тому, что в 1911 г. в Москве начинается широкое движение различных благотворительных организаций, которые устраивали кружечные сборы денег по определённым дням. К ним активно привлекали учащуюся молодёжь — студентов, гимназистов. Дни сборов носили поэтические названия: «День колоса ржи» (в помощь голодающим), «День незабудки» (в помощь несовершеннолетним преступникам), «День ландыша» (организованный Детолюбивым обществом) и т.д.

Эре цветочных дней положил начало цветок белой ромашки (в пользу туберкулёзных больных). Ежегодно только по Москве болезнь уносила свыше 4 тыс. жизней. В 1911 г. за «День белой ромашки» было собрано свыше 60 тыс. рублей. Часть денег комитет направил на устройство санатория, который предполагалось построить в Лосином острове. Удельное ведомство безвозмездно выделило 4 десятины земли (в 37-м квартале). Проект составил архитектор И.А. Герман. Торжественная закладка первого камня состоялась 15 апреля 1912 г. От Ярославского вокзала к месту строительства отправился специальный поезд, в котором ехали члены благотворительного общества, городской управы. Строительную комиссию возглавил известный архитектор академик Р.И. Клейн. Уже 15 декабря 1913 г. состоялось открытие лечебного корпуса на 30 больных. Лечебница стояла среди векового хвойного леса, в полуверсте от железной дороги.

Но посёлок недолго оставался тихим дачным местом. Закончившееся в 1908 г. строительство Окружной железной дороги превратило станцию Лосиноостровскую в крупный передаточный узел с сортировочной горкой и депо. Появляются небольшие железнодорожные мастерские, а позже и телеграфные мастерские, из которых вырос электротехнический завод. К 1917 г. в Лосиноостровской имелось уже около 1500 владений, многие обитатели которых жили здесь круглогодично.

Дачный посёлок привлёк внимание и конспираторов-революционеров: в 1907 г. здесь работала подпольная большевистская типография, имелись и явочные квартиры. В 1917 г. гарнизон Московского склада огнестрельных припасов, находившийся на мызе Раево, что близ станции Лосиноостровская, активно поддержал большевиков. Созданный здесь Военно-революционный комитет организовал снабжение восставших боеприпасами и отправил им в помощь вооружённый отряд в несколько сот человек.

Лосиноостровск ко времени своего преобразования в город в ноябре 1924 г. насчитывал 15 тыс. жителей. В городе «дома дачного типа — деревянные, с террасами, но все с печами, на широких, часто мощёных просеках, заняты жителями круглый год», — так описывал его современник. Позднее город всё более расширяется, обрастая новыми посёлками. Строительство первой линии метро способствовало появлению около платформы Лось городка метростроевцев. О нём сейчас напоминают названия нескольких улиц: Проходчиков, Ротерта— названа в честь первого начальника Метростроя Павла Петровича Ротерта (1880—1954), Егора Абакумова— в честь одного из первых руководителей строительства (1895—1953).

Однако рост численности населения значительно опережал строительство жилья. Многим приходилось ютиться в общежитиях, представление о которых даёт отрывок из письма в местную газету: «…барак, скорее похожий на конюшню, чем на рабочее жилище. Пол — дырявый, постоянно грязный, потолок с торчащими балками, стены худые, с обвалившейся штукатуркой, из щелей сыпятся опилки. В бараке нередко пьянки, хулиганские выходки и кражи». Но даже такое жилище почиталось за благо, некоторым приходилось жить в неотапливаемых вагонах, приспособленных под общежитие.

В 1939 г. город с 70,5 тыс. жителей получает новое имя — полярного лётчика, Героя Советского Союза Михаила Сергеевича Бабушкина. Он родился неподалеку от Лосиноостровской в деревне Бородино, а учился в селе Раево. Как писал сам М.С. Бабушкин: «Рос я больше в лесу. Отец мой в то время служил лесным сторожем у помещика Рихтера. По своей натуре он был страстным охотником, рыболовом. То и другое по наследству, видимо, перешло и ко мне. Я еще с 12 лет начал ходить с ружьём за зайцем, а весной и всё лето пропадал на речке — ловил рыбу». Вся дальнейшая жизнь Бабушкина связана с полярной авиацией, зверобойным промыслом в Белом море. Звание Героя он получил за участие в экспедиции, связанной с высадкой на Северный полюс папанинской четверки. Погиб Бабушкин 18 мая 1938 г. во время катастрофы с одним из поисковых самолётов, посланных на розыск экспедиции С. Леваневского. Погиб в 45 лет, из которых большая часть была отдана авиации. Позже его именем назвали район Москвы, улицу, станцию метро. В центре Бабушкинского парка культуры и отдыха ему поставили памятник.

В Лосиноостровской провёл детские годы ещё один именитый советский лётчик генерал М.М. Громов. Его отец, будучи врачом, поселился в Лосиноостровской в 1913 г. и начал работать в местной амбулатории. В 1918 г. он организовал поликлинику для железнодорожных рабочих, приспособив под неё санитарный вагон.

В Лосиноостровске жила и ушла отсюда на фронт лётчик-штурман, Герой Советского Союза Евгения Руднева (1921—1944), совершившая 645 боевых вылетов. Отлично закончив школу, она поступила в Московский университет, участвовала в работе Всесоюзного астрономо-геодезического общества и в 1939 г. в бюллетене этого общества опубликовала свою первую научную работу.

Война непосредственно коснулась Бабушкина. В 1941 г. на станции прогремел чудовищный взрыв. То ли в результате диверсии, то ли по чьей-то расхлябанности взорвался вагон с боеприпасами.

После войны пришлось долго налаживать городское хозяйство. Больницы размещались в старых бревенчатых домах дореволюционной постройки, отсутствовали бани, прачечные, школ было мало и учились в три смены. Лишь близость Москвы в какой-то степени выручала жителей, но и автобусы ходили нерегулярно. Первый газ в жилые дома провели лишь в 1957 г.

Из истории послевоенных лет интересно одно событие, сейчас кажущееся курьёзным. Дело в том, что не без влияния пресловутого «мичуринца» академика Т. Лысенко на подмосковных полях до войны пытались выращивать бахчевые: арбузы и дыни, а после войны — виноград. Причём делалось это не только в парниках и теплицах, но и в открытом грунте. В Кучино создаётся филиал института виноградарства «Магарач», а посадка лозы усиленно внедрялась в хозяйствах Московской области: где-то больше, где-то меньше. В 1949 г. в Бабушкине организовали совхоз Министерства легкой и пищевой промышленности «Грузия», где виноградом заняли сразу 6 гектаров, а к 1955 г. собирались довести площадь посадок до 21 гектара. Но постепенно дело с посадками винограда заглохло, и его сменила новая напасть — кукуруза.

В 1960 г. изменились границы Москвы, на её территории оказалось множество подмосковных селений и городов, в том числе и Бабушкин, самый крупный из пяти городов, вошедших в черту столицы. К этому времени он насчитывал почти 112 тыс. жителей. В ноябре 1968 г. при новом районировании появился Бабушкинский район Москвы, и началась массовая застройка нового столичного района.

Басманный

Басманная слобода

Своим названием этот московский район обязан дворцовой Басманной слободе, память о которой сохранилась в именах Старой и Новой Басманных улиц. Здесь жили басманники. В литературе было высказано несколько предположений о том, чем они занимались.

Согласно словарю В.И. Даля, басманом назывался «дворцовый или казенный хлеб». В одном из документов 1690 г. читаем, что патриарху было подано «столового кушанья… десять басманов». Отсюда вполне логичным выглядит предположение, что басманниками могли быть дворцовые пекари. Но они жили совершенно в другом районе Москвы — на месте нынешнего Хлебного переулка и поэтому более обоснованным представляется иное объяснение занятия здешних слобожан.

Басмой на Руси называли тонкие листы металла (серебряные, медные, золотые) с вытесненным, вычеканенным рельефным рисунком, применявшиеся для различных украшений. В частности, они применялись для украшения икон. Поэтому становится понятным, что в слободе жили чеканщики по металлу.

Басманная слобода была одной из крупных дворцовых слобод Москвы, по числу дворов уступавшая лишь Садовой, Барашской и Огородной — в 1638 г. здесь считалось 64 двора, а к 1679 г. их значилось уже 113. Ее центром являлась Сретенская церковь с приделом великомученика Никиты, известная с 1625 г. В 1722 г. церковь значится уже каменной, а через восемь лет — обветшавшим каменным строением. Но только спустя четверть века, в 1751 г., было построено существующее красивое барочное сооружение (Старая Басманная ул., 16). Считают, что оно включило в себя остатки прежней каменной церкви. Однако вряд ли старый слободской храм был таким большим. Прекрасные формы «елизаветинского» барокко видны в ломаных крыше и главке, обрамлениях окон, ломаных сандриках и крепованных карнизах. Авторство постройки обычно приписывают известному архитектору Д.В. Ухтомскому. По мнению И.Э. Грабаря, «едва ли можно допустить, что дело здесь обошлось без его участия, если не в постройке, то хотя бы в консультации».

К концу XVII в. Басманная слобода расширилась на север. Появилась новая улица, на которой не позднее 1695 г. встала «новопостроенная» деревянная церковь Петра и Павла, небесных покровителей царя. Ее приход состоял из 44 дворов — тяглецов Басманной слободы и «загородных», живших за чертой города. Однако эта территория, находившаяся по соседству с Басманниками, называется иначе — Новой солдатской, или Капитанской, слободой; реже — Новой Басманной. Здесь указом царя были поселены военные, а с 1714 г. в обеих Басманных слободах дозволено строить дворы купцам. Уже к 1702 г. население района увеличилось более чем вдвое — в приходе стало 114 дворов.

По словам иностранных путешественников, здесь, по соседству с Немецкой слободой, жили те иноземцы, кто перешел на русскую службу и принял православие.

Лучниковая слобода

Несколько слобод района располагалось в пределах Белого города. Лучников переулок, расположившийся между нынешними Мясницкой и Покровкой, напоминает о Лучниковой слободе. По одной из версий, здесь торговали луком, по другой — жили ремесленники, изготовлявшие метательное оружие — луки. Центром слободы являлась Георгиевская церковь, «что в Старых Лучниках», упоминаемая как деревянная с 1625 г. и перестроенная в камне в 1693 г.

Блинниковая слобода

Еще об одной слободе — Блинниках напоминает церковь Николая Чудотворца, «что в Блинниках» (иногда она упоминается «что в Кленниках»), располагавшаяся в начале Маросейки. Предшественником этого храма являлась деревянная церковь Симеона Дивногорца, построенная в 1468 г. Иваном III. В XVII в. его сменил деревянный храм Николая Чудотворца, перестроенный в камне к 1657 г. Слободу населяли блинники — мастера, изготовлявшие блины.

В древней Руси блины пеклись, как правило, в двух случаях — во время масленицы и поминок, являясь непременным их атрибутом. Обычай справлять масленицу — неделю предшествующую великому посту, был перенесен на Русь через Византию из древнего Рима, где встрече мартовских календ предшествовали дни поминовения усопших. На Руси в старину первый масленичный блин всегда отдавался нищим на помин душ покойных.

Гавриловская слобода

Современный Архангельский переулок между Мясницкой и Покровкой был назван по располагавшейся здесь церкви Архангела Гавриила. В ее окрестностях находилась патриаршая Гавриловская слобода. Поскольку этот переулок в старину именовался еще и Котельниковым, можно полагать, что слобода была ремесленной. В 1632 г. в ней значилось 62 двора. Храм на этом месте впервые упомянут в 1551 г. и именовался тогда церковью Гавриила архангела «в Мясниках». В 1620 г. он именуется как «Гавриила Великого, что на Поганом пруде» и уже тогда является центром Гаврииловской патриаршей слободы. С 1657 г. церковь значится уже каменной.

С 1699 г. владения к северу от храма начинает скупать любимец Петра I Александр Данилович Меншиков, а к 1705 г. на месте современного почтамта сформировалась его обширная усадьба. В 1704 г. стоявший с нею храм разобрали и уже к 1707 г. возвели новую постройку, невиданную в Москве по высоте (81 м), вошедшую в историю под названием Меншиковой башни. Рассказывали, что вельможа выстроил этот памятник дабы затмить незадолго перед тем выстроенную знаменитую Сухареву башню. К строительству храма Меншиков привлек отечественных и иностранных мастеров. Общий надзор над работами был возложен на Ивана Петровича Зарудного. К. нему под начало определили итальянцев, выходцев из Тессинского и Фрейбургского кантонов Швейцарии, приехавших в Россию в 1703 г. Их руководителем был известный впоследствии архитектор Доминико Трезини. И хотя через полгода он был отправлен в Петербург, ему все же удалось приложить руку к этому проекту. Вместе с ним работали еще три архитектора — Ф. Фонтана, г. Пандо и Б. Скала, а также «мастера гипсовых и каменных дел», т.е. скульпторы Д.М. Фонтана, Ж.М. Фонтана, г. Квадро, Д. Руско, К. Феррара и П. Джемми. Возводила церковь артель русских мастеров — 23 каменщика из Костромы и Ярославля.

Несмотря на переезд в Петербург, Меншиков не оставил попечения о новой церкви. Правда, довести до конца, из-за указа о запрете каменного строительства в Москве, первоначальный проект не удалось, и поэтому храм закончили деревянным тридцатиметровым шпилем с золоченой фигурой ангела. В 1708 г. на башне установили английские куранты и подвесили пятьдесят колоколов.

Новая церковь вызвала пересуды у москвичей, ибо оказалась на полторы сажени выше колокольни Ивана Великого. Но простояла она недолго — 14 июня 1723 г. она загорелась от удара молнии: занялся деревянный шпиль, огонь перекинулся ниже и все 50 колоколов упали, проломив своды. Так закончилось это предприятие всесильного вельможи. Лишь в 1770-х годах храм был приведен в порядок.

Кулишки

Но, пожалуй древнейшим поселением являлось село Кулишки, располагавшееся в районе между Маросейкой, Покровкой и Солянкой, память о котором долгое время сохранялась в названиях церквей Петра и Павла, Трех Святителей, Рождества Богородицы, Всех Святых, Кира и Иоанна, имевших одинаковые определения: «что на Кулишках». Свое название Кулишки получили от слова «кулига» — мокрое, топкое место. По преданию, именно здесь располагалось одно из сел боярина Стефана Ивановича Кучки, первоначального владельца Москвы в тот период, когда она являлась еще сельским поселением.

Подкопаево

Ещё одним древним селом здесь являлось Подкопаево, память о котором сохранилась в названии Подкопаевского переулка и церкви Николы, «что в Подкопаеве». Впервые оно упоминается летописцем под 1493 г., когда после большого московского пожара сгорел дворец в Кремле, Иван III вынужден был поселиться «у Николы у Подкопаева под конюшнею в крестьянских дворех». Главным здесь являлся храм Николы Чудотворца. Здание церкви было каменным уже в 1629 г.

Глинищи

Спасоглинищевский переулок был назван так по церкви Спаса, «что в Глинищах». Впервые в сохранившихся источниках Глинищи упоминаются в духовной Адриана Ярлыка — старца Симонова монастыря, составленной в 1460 г. Название этого поселения достаточно прозрачно. Здесь жили глинники, мастера, изготовлявшие глиняные печи.

Колпачная слобода

Колпачный переулок, как полагают, был назван по Колпачной слободе, где жили ремесленники, делавшие колпаки. Ныне под этим словом, имеющим татарское происхождение, понимают головной убор. Но в древности первоначально так именовали высокую суживающуюся кверху шапку с узким меховым отворотом и с одной или двумя прорехами, к которой прикреплялись пуговицы и запоны. Делались колпаки из дорогих материй, преимущественно бархата «червчатого», и украшались жемчугами и другими драгоценными камнями. Носили их московские князья. Колпаком также называли воинское наголовье, состоявшее из венца или околышка и навертья или высокой остроконечной тульи. Иногда для защиты щек, затылка и плеч к этому наголовью прикреплялась кольчужная сетка, застегивавшаяся у шеи или на груди запонами. Позднее этим словом стали обозначать головные уборы простонародья.

Хохловкa

По соседству известны Хохловские переулок и площадь, напоминающие о существовании здесь Хохловки, поселения украинцев. Здесь они селились с начала XVII в., еще до воссоединения Украины с Россией. Церковь известна с 1625 г. и была перестроена в камне к 1657 г. Определение же «на Хохловке» впервые фиксируется с 1653 г.

Котельники

Церковь Успения Богородицы «в Котельниках» на углу нынешних Покровки и Потаповского переулка свидетельствует о наличии здесь слободы котельников, изготовлявших, по П.В. Сытину, котлы для варки пищи. Церковь известна с 1511 г., а в 1652 г. была перестроена в камне. Ремесло котельников требовало использования открытого огня и поэтому неудивительно, что их поселение располагалось на окраине города. Однако с расширением городской территории слобода оказалась внутри жилых кварталов, и котельники, очевидно, вынуждены были перебраться за Яузу, где ныне известны Котельнические переулки и набережная.

Огородная слобода

Другие слободы расположились между современными Бульварным и Садовым кольцами. Между нынешними Мясницкой и Покровкой располагалась дворцовая Огородная слобода, обитатели которой поставляли различные овощи. Из них наибольший спрос имели капуста и огурцы. Из других овощей наиболее распространенными культурами являлись морковь, лук, чеснок, редька, свекла. Из фруктов наиболее популярными были яблоки. Несмотря на суровость московского климата, для нужд двора здешние огородники умудрялись выращивать в «содилах» (парниках) даже арбузы и дыни.

Память о слободе сохранилась в названии переулка Огородная слобода. Она была одной из самых больших в Москве. В 1638 г. в ней значились 174 двора, а к 1679 г. их число возросло до 373. Главной здесь являлась упоминаемая в источниках с 1625 г. церковь святого Харитона Исповедника, по которой получили названия Большой и Малый Харитоньевские переулки. Кроме этого, в слободе существовала и другая церковь — Трех Святителей, «что в Старых Огородниках», документально известная с 1635 г. и перестроенная в камне к 1680 г.

Барашевская слобода

Несколько больших дворцовых слобод находились южнее Покровки. Барашевская слобода дала название Барашёвскому переулку. О занятиях населявших ее барашей в литературе долгое время шли споры, пока не стало ясно, что барашами назывались княжеские, а затем царские слуги, возившие за государем в походах шатры и раскидывавшие их в поле для царского отдыха. Об этом становится известно по упоминанию в одной из грамот 1615 г., посланных в Пермь, где предписывалось отыскать и возвратить в Москву тяглецов этой слободы, покинувших первопрестольную в тяжелую пору Смутного времени начала XVII в. В ней читаем: «Бил челом нам Барашские слободы староста Иванко Корцов и во всех барашей место, а сказал: от московского-де разорения служат они нашу шатерную службу в наших походах и тягло тянут достальными людьми». В 1632 г. в слободе было 69 Дворов, а в 1679 г. значилось уже 183 двора. Документы отмечают в Барашевской слободе две приходские церкви: Воскресенскую и Введенскую. Первая из них упоминается с 1620 г., а вторая вошла в историю Москвы тем, что при ней в 1660-х годах действовала одна из первых известных нам московских школ, которую на свои средства устроил местный священник И. Фокин. По некоторым сведениям, до поселения барашей здесь существовала небольшая Ильинская слободка.

Казенная слобода

Два Казенных переулка (Большой и Малый) сохраняют память о Казенной слободе, располагавшейся с правой стороны Покровки. В древней Руси казной называли запасы всяких вещей, драгоценных камней, денег и т.п. Отсюда выражения: казна домовая, казна постельная, казна золотая, казна серебряная и проч. Но чаще всего это слово употреблялось по отношению к великокняжеской, а затем царской казне. Ею заведовал казначей (эта должность начинает встречаться в источниках с конца XV в.), а затем Казенный приказ, впервые упоминающийся в 1578 г. Сама казна помещалась в Кремле, при Благовещенском соборе. Ее обширные и прекрасно устроенные кладовые под собором сохранялись очень длительное время, вплоть до начала XX в. Поскольку значительной частью казны являлись меха, различные наряды и т.п. ценные вещи, становится понятным, что в распоряжении приказа находились скорняки, портные и другие мастера. Известно, что они, в частности, готовили меха и шубы для посылок в качестве подарков, отправлявшихся вместе с русскими посольствами в иностранные государства. Основное население слободы составляли дворцовые служители, хранившие различного рода дворцовое имущество. В конце улицы стояла ее главная церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи, чье каменное здание известно по документам с 1620 г. Казенная слобода являлась одной из самых крупных в первопрестольной: в 1638 г. в ней считалось 164 двора, а в 1680 г. — уже 275 дворов и поэтому неудивительно, что здесь существовал и второй приходский храм — церковь апостола Якова, прослеживаемая по документам с 1625 г. и перестроенная в камне в 1676 г. Последняя иногда именовалась «что в Хлебниках в Казенной слободе». Находящийся неподалеку от них Казарменный переулок когда-то  именовался Дегтярным — по дегтярному двору, а также Малые Садовники — по небольшой (в 1638 г. в ней значилось 25 дворов) слободе садовников по его правой стороне.

Сыромятники

Еще несколько слобод находилось уже за пределами Земляного города. Названия Верхней и Нижней Сыромятнических улиц, одноименных переулков, проезда и набережной напоминают о существовании здесь Сыромятников — слободы кожевников. В Москве кожевники расселялись в нескольких местах. Так, в Замоскворечье, на правом берегу Москвы-реки поселились овчинники, а на правом берегу Яузы сыромятники (шорники), давшие название этой местности. В 1638 г. в слободе имелось 38 дворов, а в 1653 г. зафиксировано 53 двора. Центром ее считалась приходская Троицкая церковь, стоявшая на углу Верхней Сыромятнической улицы и Сыромятнического переулка. Здесь она простояла до лета 1933 г., когда была снесена.

В производственном цикле кожевенного производства сыромятники выполняли первичную выделку шкур пушных зверей. Их предварительно размачивали в воде, после чего мяли и обрабатывали на колоде специальным ножом. Очищенные таким образом от сала шкуры распрямляли и посыпали овсяной или ржаной мукой, а затем клали их в квасильный чан одна на другую и сверху поливали слабым рассолом. Квашение продолжалось от 4 до 6 дней, и в течение этого времени каждый день шкуры вынимали, мяли голыми ногами и прибавляли в чан свежей муки. Размягченные квашением шкуры полоскали в чистой воде и очищали от мездры на колоде, после чего их опять мяли, причем они делались гораздо мягче и отчасти высушивались. Но выделанные таким образом шкуры еще бывали жирны на ощупь. Для устранения остававшегося жира их «мясная» сторона натиралась мелом и в этом положении шкуры оставлялись на сутки, после чего их выколачивали, проветривали и расчесывали шерсть. Выделка овечьих шкур являлась особым видом производства со своей спецификой и ею занимались овчинники.

Немецкая слобода

Пожалуй, самой известной из московских слобод в этом районе была Немецкая слобода.

Согласно царскому указу от 4 октября 1652 г., иноземцы, не принявшие православия, должны были покинуть престижные районы Москвы и образовать иноверческое поселение на месте, удаленном от центра города, «где были… наперед сего немецкие дворы… до московского разорения (т.е. до 1611 г. — Авт.)». Под эти цели правительство выделило пустующий участок правобережья Яузы, западнее Басманных слобод и южнее дворцового села Покровского. Северной границей территории была Покровская дорога, восточной и южной — Яуза, западной — речка Чечера. Место это уже в XVI в. было облюбовано обосновавшимися в Москве «немцами» — европейцами разных национальностей, попадавшими сюда пленниками, а также в качестве наемных специалистов. Здесь, по свидетельству пана Станислава Немоевского, «лифляндские изменники» построили около полутораста домов «московским способом, с черными избами, над рекою Яузою; на ней, под забором, городские мельницы, которые они хотя и употребляют, но обыкновенно в каждом доме имея и жернов». Голландский купец Исаак Масса в своем сочинении о Московии пишет, что эти пленные лифляндцы получили здесь свободу с запрещением выезда из Москвы. Благоволивший им царь Борис Годунов даровал немецким купеческим людям «полную свободу и права гражданства в Москве наравне со всеми московскими купцами».

Русские прозвали московский иноземный пригород Кукуем, по имени протекавшего в этих местах ручья, притока реки Чечеры. В XVI в. это было лишь одно из поселений иностранцев в городе. Англичанин Джером Горсей отметил населенный шотландцами район на Болвановке. Найденные на территории Данилова монастыря немецкие надгробные плиты позволяют говорить о живших поблизости иноземцах. Но во время Смуты подобные компактные поселения европейцев перестали существовать, а Немецкая слобода на Яузе, казалось, напоминала уже о давнем прошлом.

В середине XVII в. этот участок на берегу Яузы действительно пустовал, и иностранцы, неохотно покидая насиженные места в городе, застраивали его деревянными домами. В зависимости от достатка иноземцев они походили либо на многоярусные хоромы, либо на жилища средних размеров. Деревянные дома иноземцев в центре города приказывали разбирать и переносить на новое место. Участки для построек отводились каждому по его личному состоянию, должности или промыслу.

Вид Новонемецкой слободы в 1660-х годах был пока еще типичной картиной, характерной для других московских слобод. Вдоль реки шла Большая улица, ставшая центром поселения (совр. Бауманская ул.). Другая улица «что подле Яузы» (ныне 2-я Бауманская ул.) появилась позднее, ближе к концу XVII в. — по крайней мере, рисунок И.Р. Сторна, изображающий слободу 1661—1662 гг., ее не показывает. Немощеная дорога шла к Яузе в южной части иноземного поселения, там, где позднее появилась Вознесенская улица. (ныне ул. Радио). Это место было разделено правильными улицами, на которых проживали немцы, голландцы, англичане и другие иноземцы — первоначально в купленных на рынках города деревянных домах. Бывавшие в Москве иностранные путешественники отмечали здесь две евангелические и одну кальвинистскую церковь, где богослужения неправославным разрешалось проводить беспрепятственно.

Старейшей евангелической церковью* в Новонемецкой слободе считалась кирха св. Михаила, существовавшая уже в 1576 г., до разорения опричниками Старой Немецкой слободы. Она была возобновлена при Борисе Годунове. Разрешение на это стало одной из милостей царя к оказавшимся в Москве ливонским купцам. В этой церкви в 1602 г. был похоронен герцог Иоганн, брат датского короля, приехавший в Москву, чтобы жениться на дочери Бориса Годунова. Кирху срубили из сосны годом раньше; внешне она мало чем отличалась от обычного дома. Внутри по «немецкому» образцу сделали алтарь с небольшим распятием, а для помещения гроба выложили из камня свод. Это немногословное описание современника тех событий М. Лунда, придворного проповедника герцога, подтверждается и сведениями Исаака Массы, который указывал, что для помещения гроба «был приготовлен хороший подвал со сводом».

С того времени не одна деревянная церковь сменила другую. Однако все они были однотипны, ничем не отличаясь от обыкновенного срубного дома. При возобновлении слободы церковный участок (65 х 25 саженей) был выделен в южной части поселения, невдалеке от Большой улицы и улицы, ведшей к Яузе (ныне ул. Радио). В 1626 г. московская лютеранская община разделилась на купеческую и офицерскую — «старая» церковь Михаила осталась за купцами. Их достаток, широкие возможности и обширные связи позволили уже в 1684—1685 гг. выстроить каменную кирху.

22 мая 1684 г. было составлено обращение к жителям слободы, в котором говорилось о решении выстроить церковь на «старейшей площади» — первоначальном месте, у кладбища. Ответственность за исполнение решения возложили на иноземца Энгельса. Строительство продвигалось быстро, и это не могло не встревожить ревнителей православия, всегда настороженно относившихся к «лютерам». Так, архимандрит московского Спасского монастыря Игнатий выступил с пространным посланием. Его «Слово на латинов и дютеров: яко в Московском царстве и во всей Российской земле не подобает им костела или кирки ереических своих вер созидати» изобиловало библейскими цитатами и многочисленными поучениями. Автор послания настаивал, что надобно «подобно Златоусту» заграждать уста и латинянам, и протестантам, желавшим вредить русскому православию. Но время изменилось — церковная непримиримость уступала место практическому расчету. Иностранные специалисты были нужны России.

О внешнем и внутреннем виде церкви сохранились отрывочные свидетельства. Датский посланник Юст Юль говорит о «хорошей постройке», крытой тесом. Что подразумевается под этим выражением — добротность работы или приятная архитектура — сказать трудно. Но предпочтение черепице деревянного покрытия необычно — собственное черепичное производство в Москве существовало. Очевидно, как-то  сказалась московская традиция крыть деревом. Других особенностей культовых сооружений Новонемецкой слободы Юст Юль не отметил. Во всем остальном они копировали «западные» прототипы — высокие щипцы, фронтоны простых форм и другие детали. Не хватало лишь шпилевидных колоколен — «иноземный» колокольный звон в Москве не дозволялся.

Внешний вид московских лютеранских кирок был примерно таким же, как у небогатых, скромных храмов Европы. Небольшой крест над щипцом выделял их среди других строений. Многочисленные перестройки XVIII в. мало изменили их внешний вид. Даже при постройке заново в 1764 г. «Святого Михаила» облик сооружения остался прежним.

В 1764 г. Маргарита Грибовская подарила общине участок земли, 21 мая того года советом кирхи было принято решение о начале строительных работ. 5 декабря 1764 г. состоялось освящение храма. В кирхе св. Михаила, по-прежнему имевшей единственный неф, выделялся новый орган (он обошелся общине в 1400 рублей).

Московским лютеранам было трудно тягаться с петербургскими. В новой столице огромной империи работали лучшие мастера. Но новые вкусы, всецело сформированные европейский архитектурой, проникали в Москву. Устаревший облик зданий кирок не соответствовал ни статусу города, ни веяниям времени. При Екатерине II, оказывавшей поддержку немецким общинам, в 1793 г. была предпринята попытка пристроить первую в Москве колокольню к евангелическому храму. Но это натолкнулось на сопротивление властей, приказавших «старую лютеранскую церковь в Москве оставить в том состоянии, в каком она ныне находится». Проект колокольни для одного колокола «без языка» и с башенными часами был подан на имя императрицы, но ее резолюция по этому вопросу неизвестна. Построенная лишь после 1803 г., колокольня была запечатлена на фототипиях и гравюрах XIX в. Она была довольно массивной, с невысоким шпилем, несколько тяжеловесных и невыразительных архитектурных форм.

Кирха св. Михаила была первой каменной церковью на территории Новонемецкой слободы. Она знаменовала собой и новое отношение московских властей к протестантам, и несомненную зажиточность обитателей-иноземцев.

Однако особенность Кукуйского предместья была в том, что большую часть населения в нем составляли военные. Так, по переписи 1665 г., из 204 дворов слободы 142, или две трети от общего числа, принадлежало офицерам. Как свидетельствовал А. Мейерберг, «этих иноземцев набралась такая пропасть в Москву на царскую службу из Германии, Батавии (Голландии. — Авт.), Англии, Шотландии и других стран: в 1662 г. кроме двух полных генералов и двух генерал-майоров я мог бы прочитать записанные в моей памятной книжке имена более ста иностранных полковников, многих подполковников и майоров, и назвал бы почти бесчисленное множество капитанов и прапорщиков. Всем им [царь] Алексей не тяготится платить жалованье — даже и задаром в мирное время, чтобы иметь их всегда налицо при неожиданно наставшей войне».

Образовавшаяся в 1626 г. офицерская лютеранская община построила отдельную лютеранскую церковь, возобновленную в 1661 г. на средства генерала Николая Баумана, одного из наиболее влиятельных людей Новонемецкой слободы. Последний получил первенство в церковном совете и титул «старшего призрителя». Протеже Баумана был пастор Иоганн-Готтфрид Грегори, основатель в Москве первой театральной школы и директор «комедийной хоромины» — придворного театра, просуществовавшего до 1676 г.

Недоброжелатели И. Г. Грегори и Н. Баумана затеяли против них судебное дело. Длительная тяжба завершилась царским указом о сносе деревянной «офицерской» кирхи, объявленном в 1669 г. Решение было исполнено, но оно вылилось в окончательный разрыв внутри офицерской общины. Противники Баумана возобновили храм на прежнем участке у Кирочного переулка, а генерал вынужден был довольствоваться небольшой деревянной церковью на своем дворе.

Этот раскол длился недолго. В конце 70-х годов XVII в. община была уже единой. В это время иноземная слобода приобретает вид настоящего европейского городка с садами и даже набережной аллеей. Иностранные путешественники говорят о возведенных «по правилам и образцам немецким» домах. «Они сохранили… порядок на образец германских городов при сооружении и умножении домов, которые строили красиво и расчетливо», — пишет о московских «немцах» Б.Л. Таннер. «Дома… деревянные, но красивы, точно игрушки», — восхищался Эрколе Зани. Вскоре появляются и каменные строения — дворец царского любимца Лефорта, дом медика ван дер Гульста (т.н. «дом Анны Монс») и другие.

Московский парадиз на реке Яузе был так не похож на внешний вид окрестных слобод. Цветники перед домами, набережная аллея, небольшие фонтаны — многое вызывало непонимание и даже смех москвичей. Улицы слободы, утопавшие в многоцветной раскраске домов, казались посещавшим Москву европейцам «прекрасными».

Конец XVII в. стал расцветом слободы, многие обитатели которой нашли расположение у молодого царя Петра. В 1694 г. офицерская община вместо прежней деревянной начала возведение каменной кирхи. Выстроенное сооружение по площади почти не уступало кирхе св. Михаила: оно было 17 саженей длиной и 9 саженей 1 аршин ширимой.

Сохранились отрывочные свидетельства о виде новой церкви и ее убранстве. Она имела 18 больших окон и была крыта тесом. Притвор состоял из двух сводчатых комнат. Внутри главного помещения находились места прихожан и, ближе к алтарю, кафедра священника. Посередине был проход, разделявший ряды. Места в кирхе были строго определены. Первые ряды отводились женщинам; за ними шли сиденья офицеров. Самыми престижными были стулья у алтаря, обитые красным сукном, — они предназначались для генералов, церковных старост и попечителей. Кирха вмещала 580 человек. Она, как и остальные культовые сооружения слободы, не имела колокольни и колоколов. Этому способствовала установившаяся в России в XVII в. практика, согласно которой инославные церкви не могли иметь колокольного звона. Но в отличие от прежней деревянной церкви, здесь был установлен орган. Службы сопровождались пением хора мальчиков, — учащихся евангелической школы Немецкой слободы.

Община этой церкви была более многочисленной, чем община св. Михаила. В нее входили послы из Пруссии, Дании и Швеции, обосновавшиеся в Москве. По преданию немцев, Петр I дал большую сумму на строительство «офицерской» кирхи; по крайней мере, он присутствовал при ее закладке и, как считают, положил первый камень в ее основание. В честь святого покровителя царя — апостола Петра —храм и был назван.

Одновременно с возведением кирхи св. Петра велась постройка голландской реформатской церкви на углу современных Денисовского переулка и Немецкой улицы. На этом месте и прежде стояла деревянная церковь; в 1694 г. ее лишь заменили на каменную.

Первые сведения о деревянном голландско-английском храме восходят к 1616 г., хотя несомненно, что кальвинистская община и до этого имела священника. Известно имя одного из первых ее пасторов — Овитиус Оббема. Немало голландцев и англичан входило в общину лютеранской церкви св. Михаила, традиционно считавшуюся крупнейшей купеческой протестантской общиной в России. Местный священник Георг Окс в 1624 г. заметил, что «в эту общину входит очень много англичан, шотландцев и ирландцев, и их даже больше, чем немцев».

В 1629 г. реформатам было разрешено выстроить за Белым городом вблизи Поганого пруда небольшую деревянную кирху. Позднее голландцы стали строить кирпичный храм и довели его до крыши. Однако официального разрешения получено не было, и, ссылаясь на это, в 1642 г. русские власти приказали снести строение. Несмотря на это, в 1647 г. реформатская церковь значится построенной.

Но этот храм просуществовал недолго, около 6 лет. Соборным уложением 1649 г. все «немецкие керки» в черте Москвы подлежали сносу: «А быть им за городом за Земляным, от церквей Божьих в разных местах».

Выселенные в Немецкую слободу голландские купцы возобновили деревянную реформатскую церковь на небольшом земельном участке площадью 40 х 20 саженей. В эпоху Петра 1 реформаты, конечно, не могли уронить престижа среди жителей слободы — вслед за лютеранами они стали сооружать каменный храм.

Несмотря на то что голландская община считалась зажиточной, строительство было сопряжено с трудностями. Реформаты рассчитывали на собственные средства — их недоставало.

На помощь пришли соотечественники. Очевидно, этому поспособствовал деятельный слободской пастор Теодор Шендерверт, выходец из Амстердама, тесно связанный с церковными кругами голландской столицы. По крайней мере, довольно значительную сумму дал бургомистр Амстердама Николаас Витсен. В благодарность прихожане поместили на ворота нартекса (притвор) кирхи девиз с герба бургомистра «Труд побеждает все». Тут же на литой железной пластине был изображен лавровый венок, обрамляющий надпись по-латыни: «Сначала депутаты от сословий в Сенате Голландии, затем представители Генеральных Штатов 1694 г.». Надпись отражала тот факт, что деньги на сооружение реформатской церкви в Москве были выделены парламентом Голландии, как бы в рамках государственной программы.

Бургомистр и уроженец Амстердама Николаас Витсен был личностью незаурядной. В возрасте 23 лет в качестве «дворянина по положению» он в 1665 г. посетил Россию в свите посла Якоба Бореела. Выпускник латинской школы, Николаас знал философию и астрономию, умел делать гравюры и офорты. В Лейденском университете он получил степень доктора права и интерес к странам Востока, которые посетил в 1664 г. Находясь в Москве, Витсен, к огорчению его спутников, не проявлял интереса к торговле и дипломатии. Вместо этого он узнавал жизнь города, говорил с разными москвичами, тайно побывал у патриарха Никона.

Вернувшись в Амстердам, Николаас занимается наукой и политикой и в 1682 г. избирается бургомистром Амстердама. Витсен поддерживал теплые отношения с Россией еще до правления Петра I. Молодой русский царь был симпатичен Витсену — второй том книги «Северная и Восточная Татария» ( «Noord en Oost Tartarye») он посвятил ему. Это была книга о Северной России и Сибири, написанная с привлечением цитат из античных авторов Вергилия, Геродота, Страбона и других более поздних источников.

Построенная во многом благодаря Витсену голландская церковь в Москве была меньше лютеранских. Она имела 8 саженей длины и 5,5 саженей ширины. Главное помещение вмещало 200 человек. Камерюнкер Ф. В. Берхгольц, посетивший храм в 1722 г., записал в дневнике: «Эта голландско-реформатская община — одна из самых многочисленных и богатых у живущих в Москве иностранцев… Что касается самой церкви, то она внутри чрезвычайно проста. Там, где обыкновенно бывает алтарь, находится кафедра, а перед нею стоит узкий стол, за которым причащаются Святых тайн. При церкви только один пастор, который должен говорить проповеди не только в воскресные и праздничные дни, но и… по средам». В продолжение проповеди двое церковных старшин и двое ежегодно избираемых попечителей ходили с тарелкой и звонком, собирая пожертвования.

Отдельной англиканской церкви иностранные путешественники, посещавшие Москву во второй половине XVII в., не отмечают. Голландцы и англичане входили в единую реформатскую общину, хотя последние предпочитали иметь своего священника. Пастор был духовным руководителем общины. Впрочем, во всех трех протестантских церквах первенство в принятии решения принадлежало церковному совету — «Kirchencollegium», состоявшему из прихожан и ежегодно избиравшему из своей среды попечителей и старост.

В отличие от протестантов, католики в Москве долгое время были стеснены в правах свободного отправления культа. Католические службы проходили эпизодически, нередко с приездом послов. Августин Мейерберг, посетивший Москву в 1661 г., с сожалением заметил, что «некоторые из наших единоверцев так отвыкли от наших богослужебных обрядов, что, хотя священник служил у нас ежедневно, они, к сожалению, были за службой всего раза два, три — и то кое-как». В слободе католики молились часто вместе с протестантами — редкое примирение, осуществлявшееся лишь вдали от родины. Ревностный католик Патрик Гордон, полковник Бутырского полка и сподвижник молодого Петра I, венчался и крестил детей у реформатского пастора.

Обосновавшись в Москве, Гордон приложил немало усилий для постройки костела. 5 мая 1687 г., в день Вознесения Господня, была освящена католическая церковная палатка, в которой прошла служба. Католические священники, ксендзы, с 1692 г. жили в Немецкой слободе на дворе Франца Гваскони. Этот двор и был облюбован Гордоном для строительства каменного храма. Осенью 1694 г. в дружественной беседе с Петром I он выпросил у царя разрешение на строительство. Но еще раньше полковник пожертвовал на сооружение здания позолоченную чашу в 82 золотника весом и 22 рубля.

Влиятельных католиков, служивших при особе царя, было много меньше, чем протестантов. Понимая это, полковник Патрик Гордон взял на себя основные заботы по строительству. В 1695 г. он уже записывает новые расходы на золото, серебро, краски и работу для алтаря. Приватное согласие царя не означало официального разрешения русских властей. Во время приготовления к Азовскому походу католические священники подали царю челобитную, в которой просили официального разрешения на строительство каменного костела: «У всех, государи, иноземцев, построены в Новонемецкой слободе каменные костелы лютерские и кальвинские, а нашего благочестивого каменного католического костела не построено».

Но слух о идущем строительстве храма уже достиг дверей русских приказов. Близ дома лейб-медика Захария ван дер Гульста было сооружено каменное здание с подвалом; рядом находились деревянные детали потолка. Подрядчиком работ оказался русский, Никита Кузьмин Седой, крестьянин князя Барятинского. Гваскони, хозяин этого земельного участка, был вызван в Посольский приказ для объяснений — по какому праву на его дворе сооружается костел. Иноземец отвечал, что это лишь каменная палатка для погребения членов фамилии Гордонов. Русские быстро уловили обман — посланная на осмотр сооружения комиссия обнаружила в строящемся здании алтарную преграду. Строительство было приостановлено, а затем закрыто. Даже Гордон с его влиянием на царя не мог воспрепятствовать этому.

Лишь в самом конце XVII в. (около 1698 г.) католики выстроили деревянную церковь. По записям австрийского посла Гвариента, храм был очень тесным. В 1698 г. участники австрийского посольства, в числе которых был И.Г. Корб, подарили церкви изображение чудотворной иконы Петценской Девы Марии. «Торжественность дня, значительно усиленная разнообразной и гармоничной музыкой нашего оркестра, привлекла сюда многих из протестантов», — заключает И.Г. Корб.

Живущие в Москве католики, в отличие от протестантов, справляли праздники по старому юлианскому календарю «для большего согласия с русскими». Летом 1706 г. они выстроили взамен деревянного каменный храм, названный в честь св. апостолов Петра и Павла, небесных покровителей царя. Его возведение стало возможным лишь в то время, когда Петр I правил единовластно, а влияние русской православной церкви заметно ослабло. Как видно из переписки патеров-иезуитов, на стройке работало до шестидесяти русских мастеров. В том же году фаворит царя князь А.Д. Меншиков уведомлял римского папу Климента XI о том, что в Москве имеется каменный костел и иезуитская школа. Эти сооружения разместились рядом с лютеранской кирхой св. Петра (Новой обедни), вблизи от Немецкой улицы и Кирочного переулка. Костел, как и все инославные церкви в слободе, был сооружен по частной инициативе. Проживавшие в Москве три иезуита (два немца и один англичанин) соорудили в Немецкой слободе небольшую каменную церковь, которую искусно расписали фресками. Наружные и внутренние украшения безвозмездно исполнил некий итальянский архитектор, возможно, Джованни Росси, работавший тогда в Москве. Зимой 1706/07 гг. он украсил гипсовой лепниной пространство «от алтаря и под сводами». Внутри мастер поместил изображения св. Игнатия Лойолы и св. апостола Индии.

Берхгольц, посетивший храм в 1722 г., нашел его «лучшим, чем ожидал». Он упомянул о хорошей отделке, росписях и «недурном» органе. «Прежде богослужение там совершали иезуиты, получавшие от Римского императора ежегодно 800 рублей, но теперешние капуцины* не получают ничего». Особое внимание Берхгольц обратил на плащаницу с изображением Спасителя и дарохранительницу «в звезде», осыпанную бриллиантами.

Костел стал четвертой и последней иноземной каменной церковью в Немецкой слободе. План 1807 г. изображает ее в форме креста; то есть она была построена по распространенной в Европе схеме пересечения продольного нефа поперечным (трансептом). Судя по размерам продольного нефа (17 х 5 саженей), костел был больше реформатской церкви и немногим меньше кирхи св. Михаила. Рядом с ней на плане обозначена меньшая по размерам церковь — возможно, это достроенный позднее костел Гордона. Известно лишь, что один из храмов был летним.

По периметру Г-образного участка костела были расположены каменные и деревянные строения, в том числе здание школы. О последней известно, что она существовала с начала XVIII в. В ней наряду с детьми иноземцев воспитывались до 50 русских мальчиков, в основном католического вероисповедания.

Кирхи были местами единения иноземцев в Москве. Образно говоря, они были сердцем Немецкой слободы. Поэтому очень рано, уже в 80-е годы. XVII в. их стали сооружать из кирпича, заменяя деревянные сооружения. Эпоха Петра Великого, благоволившая к иностранцам, стала временем возведения сразу трех каменных иноверческих церквей. Все они сформировали особый колоритный облик Кукуйского предместья. Шпиль кирхи святого Михаила стал таким же символом района, как Слободской дворец или палаты Лефорта — Меншикова.

Сентябрьский пожар 1812 г. нанес страшный удар Немецкой слободе. Выгоревшим оказался практически весь район, включая католическую церковь и кирху св. Петра. Спустя несколько дней после пожара вернувшиеся в церковь св. Петра прихожане не обнаружили в ней ничего, кроме сгоревшей утвари, груды пепла, двух небольших серебряных ложек и потерянной кем-то  пятикопеечной монеты. Значительная часть церковного архива сгорела. От всего комплекса документов сохранились лишь протокольная книга 1788—1812 гг. и отдельные церковные книги с 1694 по 1812 гг.

После 1812 г. на территории Немецкой слободы продолжала существовать лишь уцелевшая от пожара кирха св. Михаила и некоторое время — возобновленная холодная католическая церковь. Сохранилось известие, что в пору оставления французами Москвы в кирхе св. Михаила размещалось более 20 семей погорельцев, нашедших здесь временный кров. Остальные общины стали покупать участки в других частях Москвы, более приближенных к центру города. Так, в 1817 г. община кирхи св. Петра, чаще именовавшаяся Петропавловской, купила для возобновления храма земельный участок усадьбы Лопухина недалеко от Покровки, в Космодамианском переулке. Вскоре и католики возобновили теплую церковь в Мясницкой части города.

Кирха св. Михаила простояла в Немецкой слободе вплоть до советского времени. Окрестную территорию по ул. Радио запланировали под строительство аэрогидродинамического института, более известного под аббревиатурой ЦАГИ. В 1928 г. кирху закрыли, а вскоре церковное строение снесли. Была уничтожена старейшая в Москве евангелическая церковь, пережившая и Смуту, и пожар 1812 г. Немецкая слобода оказалась как бы обезглавленной. Ее имя напоминает сегодня давней истории и о разрушенных традициях уникального московского района.

Елохово

К Немецкой слободе с северо-запада примыкало село Елохово. Местоположение села легко определить по известному Богоявленскому собору (Елоховской церкви). Вплоть до 1919 г. нынешняя Спартаковская улица именовалась Елоховской. И.Е. Забелин, выясняя происхождение его названия, указал, что оно обычно применялось к определению «мокрое болотистое место». Согласно словарю В.И. Даля, «елоха» обозначало ольху, дерево, в изобилии произраставшее по берегам здешнего ручья Ольховца, правого притока речки Чечеры, впадавшей в Яузу.

В литературе довольно часто встречается утверждение, что в XVI— XVII вв. Елохово было одним из ближайших пригородных сел и являлось родиной известного московского юродивого Василия Блаженного, скончавшегося в 1552 г. Он был погребен на Красной площади, а впоследствии в честь него созданный тогда же Покровский собор на Рву стали называть храмом Василия Блаженного. Но соответствует ли эта, кочующая из одной книги в другую, версия действительности? Этому противоречат документы. Ни в одном из них за это время не встречается упоминание села Елохова. При этом о соседнем Красном селе известно многое — количество его церквей и дворов, строения царского дворца, охотничьи потехи государя в окрестной роще. В 1665 г. описали находившуюся к югу от Елохова Новонемецкую слободу; в 1620 и 1638 гг. составлялись описи расположенной к западу от Елохова Басманной слободы. Впервые это название появляется в конце XVII в.

В августе 1694 г. местная деревянная церковь Богоявления Господня числилась «новопостроенной». Ее приход состоял из 83 дворов крестьянских и «загородных», то есть «тянувших» к городу. Обозначение храма «новопостроенным» говорит за то, что он был построен относительно недавно. Известный знаток московских церквей М.И. Александровский считал, что церковь была основана за несколько лет до этого, в 1687 г.

С того же 1694 г. известно и «село Елохово», а точнее, как оно именуется в 1712 г., «Елохова слобода». Встречается наименование этих мест как «Богоявленская слобода, что в Елохове» — тогда она принадлежала соседнему дворцовому селу Покровскому-Рубцову, а Богоявленская церковь являлась одним из четырех храмов этого соседнего села. Такое положение сохранялось вплоть до 80-х годов XVIII в. Очевидно, что Елоховская слобода возникла в конце XVII в. в результате расширения соседнего Покровского. Год от года царское село увеличивалось. «Новоприбывшие» из разных мест Русского государства заселяли стороны главной сельской дороги. В середине XVII в. в Покровском с деревнями переписали 139 дворов, а к 1700 г. из таковых оставалось только 116. Отсюда вполне закономерным оказывается вопрос — куда девались остальные, ибо Покровское в этот период явно не испытывало упадка?

Ответ на него становится ясным, когда выясняется, что часть жителей Покровского заселила пустующее пространство к югу — от ручья Ольховец и Красного села, к востоку — от Басманных слобод, к северу — от Немецкой слободы и к западу — от Покровского. Новая слобода со строительством Богоявленской церкви оформилась в самостоятельное селение, и, как следствие этого, число дворов в Покровском уменьшилось.

Храм стал центром нового поселения, а в его приходе в конце царствования Петра I было записано 116 дворов. В 1717 г. церковь значится каменной, с приделом Благовещения. Она, скорее всего, была заложена до 1714 г. — до известного указа о запрете в Москве и России (кроме Петербурга) каменного строительства. В 1720-х годах ее достраивали на деньги, собранные царевной Прасковьей Ивановной и полковником Воронецким. Освящение храма состоялось в 1731 г., и еще в середине XVIII в. церковь оставалась единственным кирпичным зданием слободы. Ее капитальная перестройка велась в 1790—1792 гг. От строения тех лет ныне сохранились первый ярус колокольни и трапезная. Существующую церковь построили позднее, в 1837—1853 гг. по проекту архитектора Е.Д. Тюрина (Спартаковская ул.,15).

Как самостоятельное селение Елохово просуществовало весьма недолго — после прокладки Камер-Коллежского вала оно включается в черту первопрестольной и становится одной из окраин города.

Покровское-Рубцово

Самым восточным селением на территории этого района являлось село Покровское-Рубцово Уже более двух столетий Покровское входит в черту Москвы, сохраняя все признаки старого района — каменные церкви, мещанские дома и купеческие фабрики. Село располагалось по обе стороны дороги, начинавшейся от церкви Богоявления в Елохове и кончавшейся Покровским мостом через Яузу. Основная магистраль села — Бакунинская улица сильно изменена современной многоэтажной застройкой. В прошлом она была частью Покровской дороги, шедшей к селу от Кремля через современные улицы Ильинка, Маросейка, Покровка, Старая Басманная и Спартаковская.

Хотя в сохранившихся документах село впервые упоминается лишь в XVI в., можно предположить, что оно существовало, как минимум, двумя столетиями ранее. У видного боярина времени Дмитрия Донского Ивана Родионовича Квашни имелся внук Василий Ильич, носивший прозвище Рубец. Младший сын последнего, Александр, писался уже Рубцовым и служил новгородскому архиепископу Макарию. Вероятно, от представителей этого рода село и получило свое второе название.

Первые достоверные сведения о селе относятся к 1573 г. В это время Рубцово, находившееся в Васильцове стану, значилось вотчиной стольника Протасия Васильевича Юрьева. Его отец, боярин Василий Михайлович Юрьев, по мнению историков, был одним из инициаторов опричнины. Приходясь двоюродным братом первой жене Ивана IV Анастасии, он занял видное положение при дворе. В опричнине служил и Протасий. Но его карьера закончилась печально: в октябре 1575 г. он был казнен, обвиненный в измене. Несмотря на это, Рубцово осталось в роду Юрьевых. Согласно явочному списку 1584 г., оно принадлежало двоюродному дяде казненного Никите Романовичу Юрьеву, владельцу соседнего Измайлова. Никита Романович приходился дедом царю Михаилу Романову, и позднее село перешло в собственность царской семьи.

После Смутного времени Рубцово быстро возвышается и растет. В 1615 г. в присутствии государя Михаила Федоровича в селе освятили деревянный храм во имя Николая Чудотворца. А в 1619 г., по обету государя в память избавления Москвы от войск польского королевича Владислава, заложили каменный Покровский храм. Строительство, продолжавшееся несколько лет, было завершено к 1626 г., году свадьбы царя с Евдокией Стрешневой. В октябре на церемонию освящения сюда приехал государь. Новый храм имел средние размеры. Фасад делился лопатками на три равные части. Два ряда карнизов словно отсекают верхние части от основного объема. Ряды кокошников, уменьшавшихся с высотой, создавали движение вверх. Они были чисто декоративными элементами, ибо внутри храм был бесстолпным. Небольшая главка со щелевидными окнами венчала сооружение. Приделы Сергия Радонежского (южный, 1627 г.) и царевича Димитрия (северный, 1677 г.) уравновешивают композицию, расширяют ее с севера на юг. Схожесть объемов и украшений роднит Покровскую церковь с памятниками конца XVI в., эпохи годуновского стиля. В XVII в. при ней имелось небольшое кладбище.

В отличие от Никольской церкви, ставшей приходской, Покровский храм вошел в царскую усадьбу. В XVII в. он получил статус собора, а его причт содержался на государевой руге. В 1657 г. здесь вел службу патриарх Никон, «собиниый друг» царя Алексея Михайловича. По храму село стало именоваться Покровским-Рубцовым, а затем просто Покровским. Царская усадьба обустраивалась при царе Михаиле Федоровиче. Хоромы включали множество комнат. Неподалеку от них располагались конюшни, кухни и другие подсобные сооружения. Деревянный дворец был обращен в сторону дороги и речки Гнилушки. В 1632 г. речка была запружена и образовался Рыбинский пруд. Последний находился на месте нынешней ул. Гастелло: остатки его были ликвидированы в 1920-е годы. Здесь разводили рыбу, для чего на противоположном берегу поселили небольшую Рыбную слободу. Все это соседствовало с мельницей и деревянным мостом через Яузу. В 1635 г. на берегу пруда разбили плодовый сад, огороженный перилами и обсаженный лесными породами деревьев. Шесть лет спустя его обновил «дохтур» Виндиминус Сибилист, который насадил здесь «заморские» деревья, кустарники, лечебные травы и цветы. В 1640 г. в саду построили каменную беседку. На всем протяжении XVII в. садовое искусство в Покровском не угасало. По описи 1701 г. здесь значилось три сада с яблонями, смородиной и малиной.

В первой половине XVII в. население Покровского сильно возрастает. Цари заселяли стороны ближайшего участка Покровской дороги «новоприбывшими». На 1646 г. в селе и деревнях числилось 139 дворов, треть которых принадлежала ремесленникам и дворцовой обслуге. Среди них значились серебряники, бобровники, рыбные ловцы, мельник, портной, крашенинник, шапошник, мясник. В числе серебряников упоминался Митька Данилов Посошков — дед знаменитого Ивана Посошкова, русского экономиста и публициста эпохи Петра I. Заселение Покровского активно шло на протяжении всего XVII и начала XVIII в., что вызывало необходимость упорядочения и уплотнения застройки. Она была исключительно деревянной, отчего нередко случались сильные пожары.

«Тянувшие» к селу деревни — Черницыно, Сыркова, Обрамцово, Кобылино, Орефцова — располагались в стороне, на восток, в районе верховьев речки Сосенки. Там же во второй половине XVII в. известен приписанный к Покровскому приселок Гольяново. Другой приселок — Новое Введенское — находился близ современного Лефортова. Лишь одна деревня Халилово, или Хапилово, примыкала к селу с юга, располагаясь в пределах нынешних Почтовых улиц.

Государь приезжал в свою подмосковную в основном весной и летом, часто во время охотничьего сезона. Сохранились письма царя Алексея Михайловича, написанные им в «стане» Покровском. В одном из них, относящемся к апрелю 1646 г., «тишайший» сообщал другу стольнику А.И. Матюшкину, что «уток бесчисленно много по лужам», но, к огорчению, «ездить по полям топко, а изымать нечем — ястребы не поспели». Царские «потехи» перемежались с медвежьими боями и показом диковинных слонов. Но с 1665 г. дворцовые разряды почти не отмечают «выходов» государя в Покровское — Алексей Михайлович занимается обустройством Измайлова, часто посещает Семеновское и Преображенское. Покровское достается его сестре царевне Ирине. Она возводит на краю села деревянную церковь во имя Ирины великомученицы. В 1681 г., уже после смерти Ирины (1679), здесь соорудили каменную плотину с переезжим мостом на Рыбинском пруду. В конце XVII в. Покровским ведала Мастерская палата. Среди обслуживавших царское хозяйство людей названы два дворовых сторожа, гусятник с гусятницей, один садовник и две коровницы. Нельзя сказать, что имение было заброшено, но оно уже уступило первенство соседним.

Новый расцвет усадьбы связан с императрицей Елизаветой Петровной, которая, удаленная от двора Анной Иоанновной, в молодости жила здесь со своими родственниками Скавронскими и Гендриковыми. Еще будучи принцессой, она в 1733 г. перестраивает дворец в дереве. Строение приобретает барочную композицию с двумя боковыми ризалитами, выдвинутыми в сторону пруда. Расположенный рядом сад украсился галереями — «дугами».

Став императрицей, Елизавета приглашает к работам в любимой подмосковной крупного русского зодчего М.Г. Земцова. Последний в 1742—1743 гг. возвел одноэтажный каменный дворец с двухсветным залом, повторив прежнюю композицию. Было приказано уравнять все бугры, находившиеся во дворе отстроенной резиденции. Напротив дворца, на левом берегу Рыбинского пруда, архитектор поставил роскошную деревянную церковь Воскресения (1742). Она украсилась английскими скульптурами, резным золоченым иконостасом и живописным панно, выполненными бригадой живописцев Логина Дорицкого. Церковь просуществовала до 1790 г., когда ее упразднили, а деревянный сруб отдали в измайловский приселок Никольское для обновления тамошнего храма. Мостом церковь соединялась с дворцом. План середины XVIII в. показывает храм в центре сада с перспективами-аллеями, отходящими от него. Покровский дворец и церковь стали последними значительными работами М.Г. Земцова.

Спустя десять лет, в 1752 г., императрица заказывает новую перестройку усадьбы знаменитому Ф.Б. Растрелли, автору Зимнего дворца в Петербурге. Зодчий составляет проект надстройки и фасада. По его замыслу, это должно было быть двухэтажное пышное сооружение с возвышенным центральным объемом, подъездом к нему и рустованными боковыми частями. Считается, что перестройка не была осуществлена. Однако Растрелли приписывают разбивку усадебного регулярного сада (1752), а сам зодчий относил дворец к числу своих построек.

Время Екатерины II стало периодом упадка Покровской усадьбы. Императрица посещала Покровское всего несколько раз. К приезду 1763 г. у дворца соорудили катальную гору (архитектор Василий Неелов), начатую годом раньше. Она включала верхние и нижние покои с дверьми и стекольчатыми окнами. 400-метровый скат состоял из сосновых брусьев. Поднимали сани и коляски канатами с помощью машины, управлявшейся лошадьми. Это было, пожалуй, единственное примечательное сооружение нового царствования в Покровском. В 1765 г. оно переходит от Вотчинной конторы в ведение Дворцовой канцелярии. В 1781 г. катальную гору ломают, а в 1782 г. разбирают деревянные флигели. Исчезают и другие сооружения. С конца XVIII в. усадебные земли стали сдаваться в аренду частным лицам. В 1870 г. здание дворца вместе с Покровской церковью и прилежащими строениями досталось Покровской общине сестер милосердия. Дворец был вновь обновлен, а его фасад утратил прежние черты.

С эпохи Петра I столичная жизнь постепенно перемещается в яузские слободы. Жители Покровского легко усвоили городской уклад. Указом 1714 г. их запрещалось «писать в крестьянство и крепость». Большинство занималось торговлей и ремеслами — прядением, ткачеством, изготовлением позументов, волочением золота и серебра. Зная о богатстве сельчан, царь в 1716 г. обложил их «десятой деньгой», очень обременительным налогом в 10% от прибыли, который отменили лишь в 1736 г. Тем не менее за десять лет, с 1725 по 1735 г. из 684 оброчных крестьян 134 человека, или пятая часть, записались в купечество. На рынке при Новонемецкой слободе, находившемся между современными Бакунинской и Бауманской улицами, у церкви св. Ирины, около половины торговых мест принадлежало жителям Покровского. В 1785 г. современник отмечал, что «в Покровском… во всяком доме есть стан какого-нибудь мастерства». В 1775 г. тут было зарегистрировано 818 станов у 232 владельцев.

Крупные предприятия стали появляться здесь уже в эпоху Петра I. В 1719 г. организуется казенный прядильный двор по изготовлению тонкой пряжи. Первое время он считался дочерним предприятием мануфактуры в Екатерингофе. Сырья и рабочих на новом месте было с избытком. Надзиратель Волков доносил, что «прялей самовольно зело много идет записываться», так что «баб и девок набралось до 100 человек». Остальным пришлось отказать.

Покровское уже в XVII в. было большим. Разбогатевшие жители записывались в городское население, и постоянный отток приводил к тому, что цифровые показатели по селу росли незначительно. По статистике 1775 г. здесь проживало 98 «оброчных» и 128 пахотных крестьян (мужского пола), не считая, очевидно, городского населения. «Пахотные» платили годовой оброк в 13 рублей 10 копеек с души — в пять раз больше, чем ремесленники. О зажиточности здешних обитателей говорит каменное строительство приходских церквей — Николая Чудотворца (1766) и Ирины великомученицы (1792). По сведениям П.В. Сытина, в приходе Никольской церкви в 40—50-е годы XVIII в. состоял знаменитый в будущем полководец А.В. Суворов.

По указу от 22 марта 1782 г. жителям Покровского дозволялось записаться в мещанство и купечество. Вскоре, 11 мая того же года, московский генерал-губернатор граф З.Г. Чернышев доносил Екатерине II: «В подмосковном селе Покровском (записалось. — Авт.) из крестьян во вторую гильдию 14, в третью 158 — всего 172; в мещанство — 134 человека, остались в прежнем состоянии 14. Новые купцы объявили капитала 44125 рублей». Можно считать, что с этого времени село, с 1752 г. полицейски подчинявшееся Москве, окончательно вошло в черту города. Была выделена самостоятельная Покровская полицейская часть. Увеличивалось число фабрик. Среди деревянных владений стали появляться каменные дома. Из них до сего дня уцелели так называемые «Щербаковские палаты» 1770-х годов (Бакунинская ул., 24) с верхним жилым этажом и погребами внизу — образец типично городской застройки.

XIX в. превратил Покровское в заурядную московскую окраину с предприятиями, частными жилыми владениями, булыжной мостовой и керосиновыми фонарями. Бывшие поля пересекли улицы и переулки. В большей частью деревянных домах проживали мелкие чиновники, ремесленники и торговцы. У товарной станции Рязанской железной дороги (Гавриковы переулок и площадь, в 1919 г. переименованные в Спартаковские переулок и площадь) находился богатый рынок со множеством лавок-лабазов, где торговали преимущественно хлебными припасами. Память о селе долгое время сохраняла главная улица, пока в 1918 г. ее не переименовали в Бакунинскую.

* Евангелическая церковь (die evangelische Kirche, нем.) — принятое в Германии обозначение лютеранской кирхи. В начале 1686 г. в каменной церкви уже шли службы. В просторечье ее называли «старой обедней». Сохранились и сведения о ее размерах: она имела 18 саженей в длину и 9 в ширину. Деньги на строительство община собирала самостоятельно — помощь оказали лишь гамбургские купцы.

* Капуцины — члены католического монашеского ордена, учрежденного 1525 г. в Италии.

Беговой

Ходынское поле

В XV-XVII вв. на территории этого московского района находились владения Новинского монастыря, которому принадлежало здесь Ходынское поле, образовавшееся после сведения обширной рощи и получившее своё название от протекавшей здесь речки Ходынки. Прежде тут располагались владения двоюродного брата Дмитрия Донского — князя Владимира Андреевича Серпуховского, которые в начале XV в. достались его сыну Семёну. Он скончался во время одного из моровых поветрий 1420-х годов, и вдова Владимира Андреевича — княгиня Елена Ольгердовна отдала эти земли в память о муже и сыне митрополиту Фотию, который в свою очередь передал их основанному им Новинскому монастырю.

Большие участки земли обитель сдавала «на оброк» различным лицам. Так, в середине XV в большой клин между Волоцкой и Звенигородской дорогами распахивал для себя боярин Иван Товарков, а после него окольничий Иван Васильевич Ощера-Сорокоумов. Две свои деревни поставил на монастырской земле владелец соседнего Всехсвятского князь Иван Юрьевич Патрикеев. В дальнейшем многие участки, примыкавшие к Белому городу, самочинно захватывали различные лица. Часть Ходынского поля в середине XVI в. отписал к образованной Тверской ямской слободе царь Иван IV.

В период Смуты начала XVII в. Ходынское поле становится местом столкновений войск царя Василия Шуйского и отрядами Лже-Дмитрия II. В 1619 г. на Ходынском поле юный царь Михаил Романов встречал своего отца патриарха Филарета после возвращения из польского плена.

В XVII в. территория Ходынского поля продолжала сокращаться за счёт изъятия участков, непосредственно примыкающих к городу. Во второй половине столетия на восточной его окраине возникает царское село Воскресенское, старый и новый государевы сады, государев дровяной двор. В самом центре поля располагался основанный при царе Алексее Михайловиче «государев двор для приезду», предназначенный для иноземных посольств, где они дожидались парадного въезда в столицу. Тем не менее, несмотря на подобные изъятия, значительные части Ходынского поля продолжали оставаться в руках обители.

После секуляризации церковных владений в 1764 г. бывшие земли Новинского монастыря, расположенные на Ходынском поле, долгое время находились во владении казны и не использовались для городских нужд. Вместе с тем это была ближайшая окраина столицы, так как Камер-Коллежский вал, служивший таможенной границей Москвы, здесь был меньше всего удалён от центра города. В частности именно на Ходынском поле Екатерина II приказала отпраздновать заключение Кючук-Кайнарджийского мира, окончившего войну с Турцией.

В восточной части Ходынского поля, прилегавшей к Москве, и позже сохранялись обширные незастроенные площади, которые в XIX в. оказались удобным местом для размещения крупных объектов общегородского назначения. Важной предпосылкой к этому послужило восстановление после французского погрома Петровского путевого дворца и устройство Петровского парка. На смену существовавшим некогда на речке Пресне бойням Живодерной слободки с их медвежьими и заячьими травлями должны были прийти новые развлечения, соответствующие духу времени.

Первым шагом в этом направлении стал указ Сената от 12 марта 1831 г. о передаче 120 десятин земли Обществу конской скачки, которое приступило к созданию обширной арены для конных состязаний. В 1834 г. впервые состоялись бега (состязания в легких упряжках) по двум параллельным дорожкам протяженностью 240 саженей, а к 1837 г. было устроено скаковое поле для состязаний верховых лошадей. Оно занимало широкое треугольное пространство почти до границы городской черты.

Популярность ипподрома, как места крупнейших зрелищных мероприятий, особенно возросла в конце XIX в. Отсюда в 1880-х годах проводились запуски воздушных шаров, пролетавших над Москвой до Карачарова и Люберец, здесь 2—6 мая 1910 г., ещё до открытия аэродрома на Ходынском поле, совершал первые в Москве показательные полёты на аэроплане «Фарман» знаменитый авиатор Сергей Исаевич Уточкин: он описывал над ипподромом круги и восьмерки на высоте 25 и 120 м, в нескольких полётах брал с собой пассажира из числа присутствовавших зрителей.

Во второй половине XIX в. были устроены овальные дорожки для бегов, а площадь треугольной скаковой арены значительно сократилась в результате прокладки в 1870 г. Александровской (ныне Белорусской) железной дороги с товарной станцией и многочисленными маневровыми путями. Прекратила действие старая Волоколамская дорога, начинавшаяся от Ваганькова, началом которой стало Ильинское шоссе, проложенное для царской семьи от села Всехсвятского. На юге Ходынского поля её сменило Хорошёвское шоссе, не имевшее существенного значения как транспортная магистраль. Территория ипподрома практически оказалась отрезанной от Пресненской части Москвы, и проезд к нему осуществлялся только со стороны Санкт-Петербургского шоссе. Здесь были проложены почти параллельно друг к другу две аллеи: первая из них была названа Скаковой, поскольку вела к зрительским трибунам, вторая получила название Беговой аллеи и стала парадным подъездом к ипподрому. От этих аллей вдоль северной границы ипподрома и треугольной арены протянулась Скаковая улица, застроенная главным образом конюшнями, хозяева которых, крупнейшие коннозаводчики, заказывали проекты этих сооружений лучшим архитекторам того времени. Эта улица пролегла по обеим сторонам речки Пресни, заключённой в трубу в начале XX в., и в память о прошлом сохранила необычную для Москвы нумерацию домов — не от центра к окраине, а наоборот — по течению бывшей речки.

Начало Беговой аллеи со стороны Ленинградского шоссе до сих пор украшают поставленные на высокие постаменты конные скульптурные группы, выполненные С.М. Волнухиным и К.А. Клодтом — внуком известного скульптора П.К. Клодта, впервые установившего подобные группы на Аничковом мосту в Санкт-Петербурге. Скаковую улицу открывает выполненное по проекту братьев Весниных здание конюшен Скакового общества, в котором после революции размещался Институт коневодства. Ближе к ипподрому находится первая московская постройка архитектора И.В. Жолтовского в 1903 г. — дом Скакового общества, выдержанный в духе архитектурной классики. Комплекс конюшен заводчика Манташева, построенный в 1914 г. по проекту А. Измирова при участии братьев Весниных, ныне отреставрирован и достроен со двора для размещения в н`м Центра балетного искусства.

Первые трибуны ипподрома в 1837 г. были выполнены в виде двухэтажных беседок, позже соединенных между собой галереей. Они неоднократно обновлялись и расширялись. В 1896—1899 гг. строится капитальное здание по проекту С.Ф. Кулагина и И.Т. Барютина. Вид его значительно отличался от современного — над длинным, сильно расчленённым в плане корпусом поднимались шесть причудливых башенок, а к правой части здания примыкал узкий четырёхколонный портик. Две башни, фланкировавшие портик, увенчивали конные группы-квадриги, выполненные С. Волнухиным и К. Клодтом.

Пожар, случившийся в 1949 г., уничтожил трибуны ипподрома. В 1953 г. здание было полностью перестроено по проекту И.В. Жолтовского, В. Воскресенского, П. Скокана. На новом фасаде доминируют два крупных элемента — изящная островерхая башенка слева и мощный восьмиколонный портик в правой части здания, на котором восстановлена одна из квадриг со старого здания (элементы второй квадриги использованы для украшения башенки и антаблемента). Вместо старых деревянных трибун, вмещавших не более 2 тыс. человек, сооружены железобетонные, рассчитанные на 4 тыс. зрителей. Это самое значительное сооружение на бывшем Ходынском поле, включающее обширные трибуны, залы для зрителей, ресторан и служебные помещения. Оно не утратило своего значения как выдающийся архитектурный памятник и сейчас, на фоне современной высотной застройки.

В конце XIX-начале XX в. ипподром отделили от Ходынского поля Николаевские казармы с храмом в честь иконы Божьей матери «Отрада или утешение» и первые корпуса Солдатенковской больницы. К югу, в сторону Хорошёвского шоссе, тянулись пустыри и патронные склады, и только в северной части получила развитие жилищная застройка частью по Скаковой улице, а также по Верхней и Нижней улицам Тверской ямской слободы. Постепенно менялся характер дворянской застройки 1830-х гг. по левой стороне Санкт-Петербургского шоссе. В 1885 г. обширное владение среди стоявших здесь особняков и дач купили французские предприниматели Сиу, построившие в их ряду мрачноватые корпуса большой кондитерской фабрики, известной теперь под именем «Большевик».

Сегодня от этих дач не осталось и следа в результате реконструкции Ленинградского шоссе. Практически только в советское время сложилась и Беговая улица, ставшая важнейшей планировочной осью в южной части бывшего Ходынского поля. Её реконструкция проходила в условиях, когда вокруг первого московского аэродрома группировались крупнейшие предприятия авиационной промышленности, оставившие для жилья лишь узкие полосы вдоль Беговой улицы и Ленинградского проспекта. Беговая улица получила новую трассу, а сеть закоулков, которая складывалась в конце XIX — начале XX в., в значительной части стёрлась или приобрела вид, близкий к современному, лишь в 1930-х годах, когда исчезли многочисленные мелкие улочки и проезды, пронизывавшие местную территорию.

Бескудниковский

Первое упоминание Бескудникова, давшего название району на севере столицы, находим в писцовой книге 1584 г., где записано: «…за вдовою за Овдотьею за Немчиновскою женою за Индриковою да за её сыном за недорослью за Некрасом старое мужа её поместье дер. Безкунникова на рчк. на Лихоборе, а в них двор вдовин с детми да три двора крестьянских, а людей в них тоже». Судя по всему, речь в этом отрывке идет о вдове прибалтийского рыцаря Индрика (латышская форма имени Генрих), упоминаемого летописью под 1558 г. Как известно, в этом году началась Ливонская война. Описывая развернувшиеся военные действия, Никоновская летопись сообщает: «Того же месяца прислал маистр Ливонской Гедирт человека своего Индрика с тем, что старого маистра Виглима скинули, а его маистром учинили, и царь бы его государь пожаловал, рать свою унял». На эту просьбу Иван IV высокомерно заявил, что если магистр хочет «государева жалованиа», то должен сам «бить ему челом» и тогда он его «пожалует». С такой неутешительной новостью Индрик вынужден был вернуться обратно. Бои продолжались, а вскоре под ударами русских войск пал Юрьев и ещё два десятка мелких ливонских городков. Во время взятия одного из них в плен, вероятно, попал и Индрик. После окончательного разгрома Ливонского ордена он, очевидно, переходит на русскую службу и получает в награду подмосковное поместье.

Приведённый нами отрывок писцового описания интересен и тем, что здесь фиксируется ранняя форма названия селения — Бескунниково. В глубокой древности словом «куны» обозначали деньги. Однако, вероятнее всего, эта бывшая деревня к ним не имеет никакого отношения. Среди мелких служилых фамилий русского государства известен род Бескунниковых, с которым и следует связывать происхождение этого названия.

Через четыре десятилетия, в 1627 г., деревня, ставшая называться Бескудниковом, находилась в поместье за князем Львом Волконским и московским дворянином Лукьяном Мясным. На половине каждого значится двор помещика, где живут «деловые» люди. Из тогдашних владельцев поселения более известен последний. В 1616 г. Лукьян Иванович ездил послом в Вену.

В 1670-х годах Бескудниково значится вотчиной Петра Ивановича Савина, а в 1704 г. в сельце находились «двор вотчинников, двор скотной, людей в них 6 человек, пять дворов крестьянских, людей в них 27 человек». Из переписной книги 1709 г. узнаем, что под конец жизни Пётр Савин отдал имение царевне Наталье Алексеевне, любимой сестре Петра I: «…по сказке то-де сельцо ударил челом он великой государыне благоверной царевне Наталье Алексеевне… А ныне он, Пётр, того села вновь переписывать вотчииниковых и крестьянских дворов не дал, а сказал: того-де сельца без указу её, великой государыни благоверной царевны Натальи Алексеевны, переписывать он дать не имеет (права. — Авт.) для того, что-то де сельцо присудно Танинекой волости».

Наталья Алексеевна была всего на год с небольшим младше Петра I В детстве у них были общие слуги и учителя, и царевна разделяла многие забавы и увлечения брата. В историю русской культуры она вошла своей страстью к театру — в её покоях ставились пьесы, нередко ею же и написанные. Важную роль играла она в отношениях Петра I с его сыном — царевичем Алексеем. После того как царь заточил свою первую жену в суздальском Покровском монастыре, Наталья Алексеевна взяла к себе царевича. Скончалась она летом 1717 г., и Бескудниково перешло в состав дворцовой Тайнинской волости.

Для крестьян этот переход не принёс ничего нового. Сельцо, снова ставшее числиться деревней, словно застыло в своём развитии. В 1793 г. его мужское население, как и в начале века, всё также составляло 27 человек и только к 1811 г. возросло до 42 человек.

Реформа 1861 г. также мало что дала бескудниковским крестьянам. Согласно составленной двумя годами позже уставной грамоте, почти треть всей земли, включая лесные угодья, оставалась в распоряжении дворцовой конторы. На 56 ревизских душ крестьяне получили те же 122 десятины, которыми пользовались до освобождения и, вдобавок, должны были за каждый надел платить выкупные платежи.

Все это привело к тому, что в первые же годы после реформы многие из них начинают искать заработков на стороне. В 1869 г. по годовым билетам в город уходили 24 человека, едва ли не половина взрослого населения деревни. К концу XIX в. промыслы здесь получают дальнейшее развитие. В 1898 г. в Бескудникове имелось 33 двора, где проживало 187 человек (85 мужчин и 102 женщины). Из них 88 человек занимались промыслами в своей деревне, а 37 человек — на стороне. Широко развиты были вязание, слесарное и столярное дело. Многие держали коров и вели торговлю свежим молоком в столице.

В это время Москва переживала строительный бум. Потребность в стройматериалах вызвала появление во многих местах кирпичных заводов. Вслед за соседними Аихоборами появляется завод и на земле Бескудниковского крестьянского общества. Он был основан в 1874 г. московским купцом второй гильдии А.Т. Денисовым и занимал 30 десятин, арендованных у крестьян. В год он производил до 140 тыс. штук кирпичей. Производственный сезон начинался в мае и заканчивался в ноябре. Рабочих-сезонников обычно набирали на Хитровом рынке в Москве: порядовщиков из Калужской, глинщиков — из Рязанской, обжигальщиков — из Тульской губерний. Рабочий день длился с четырех утра до восьми вечера. Спали рабочие в сараях, шалашах и землянках, а в холодную погоду — в артельных кухнях или около обжигальных печей.

Местные крестьяне здесь не работали, а предпочитали получать арендную плату. Кроме этого, ими был открыт питейный дом рядом с заводом. В итоге доходы местного сельского общества уже в 1880 г. (к этому времени кирпичное производство перешло в руки госпожи Юдиной) составили около 2400 рублей, из которых 790 рублей давало питейное заведение.

При прокладке Савёловского направления железной дороги в двух верстах от деревни была устроена станция Бескудниково, которая связывалась особой веткой со станцией Лосиноостровской на Ярославском направлении. Около станции возник ещё один кирпичный завод.

Годы революции и Гражданской войны заметно повлияли на жизнь деревни. Застой в промышленности ударил и по местным промыслам. При общем приросте местного населения к середине 1920-х годов до 264 человек количество лиц, занятых промыслами, сокращается до 25 человек, из которых несколько менее половины занимались извозом. Крестьяне вновь обращаются лицом к земле. При этом возрастает значение торговли молоком — количество коров по сравнению с 1898 г. увеличилось вдвое.

С середины 1920-х годов бескудниковские земли все более и более приобретают промышленный характер. К 1926 г. возобновил свою деятельность кирпичный завод, именовавшийся тогда «заводом № 1 Московского управления промышленности и торговли». Спустя год количество рабочих на нём колебалось от 164 до 318 человек. В 1926 г. при станции Бескудниково по правую сторону от железной дороги строится новый кирпичный завод № 2 с числом рабочих от 173 до 570 человек. Там же вступил в строй кожевенный завод Моссовнархоза (с 24 рабочими в 1927 г.), арендованный предпринимателями Миниными. Местная железнодорожная станция вскоре стала одной из самых крупных сортировочных станций Московского узла.

В результате этого в начале 1930-х годов складывается рабочий посёлок Бескудниково, население которого перед Великой Отечественной войной составило более 8 тыс. человек, а к 1959 г. возросло до 16 тыс. человек. В 1960 г. он вошёл в черту столицы, а в 1964 г. здесь началось строительство нового жилого микрорайона.

Бибирево

О происхождении его названия было высказано несколько версий, но, судя по всему, наиболее достоверной является та, которая производит его от старинного слова «биберь» — бобер. Очевидно, здесь когда-то располагалось поселение княжеских бобровииков, упоминания о которых встречаются в духовных и договорных грамотах XIV- XVI вв. московских князей.

В сохранившихся источниках Бибирево впервые упоминается в писцовой книге 1584 г., когда оно являлось вотчиной московского Вознесенского монастыря, «что у Фроловских ворот». Описание отмечает здесь деревянную Благовещенскую церковь, дворы церковного причта, а в селе монастырский двор и 3 двора служних.

В Смутное время начала XVII в. село было разорено, и, согласно писцовой книге 1623 г., Бибирево значилось пустошью. Но уже сравнительно скоро оно заселяется вновь. Уже в 1630 г. тут фиксируется вновь построенная «новоприбылая» Благовещенская церковь. По данным 1646 г., в селе значится 5 крестьянских дворов, где жило 12 человек, и монастырский двор, в котором также проживало 12 душ. К 1678 г. население села заметно увеличилось: в его 7 дворах отмечено 44 крестьянина, но в монастырском дворе к этому времени осталось всего 5 человек. Переписные книги 1704 г. сообщают, что в Бибиреве находились деревянная церковь, монастырский и скотный дворы и 18 крестьянских дворов. Во владении Вознесенского монастыря село оставалось вплоть до секуляризации церковных имуществ в 1764 г.

В 1732 г. в Бибиреве вместо ветхого храма был построен новый, также деревянный. Строительство велось иждивением игуменьи Вознесенского монастыря Евстолии Ивановны Лодыгиной. Однако освящение церкви произошло лишь в 1738 г. Виной тому стала задержка в отделке храма в связи с судебным разбирательством о растрате монастырских денег и удалением игуменьи от дел.

Переход села в ведение Коллегии экономии мало что изменил в жизни его обитателей. По сведениям 1776 г., в Бибиреве и приписной деревне Слободка значились 32 двора и 72 души обоего пола. Это же количество дворов фиксируется и данными 1824 г.: в Бибиреве на эту дату имелось 15 дворов, а в деревне Слободка — 17 дворов.

Вторая половина XIX в. отмечена в здешней летописи лишь возведением нового храма по соседству с прежним деревянным. Последний пытались ремонтировать: в 1859 г. местный священник Павел Троицкий (умер в 1890 г.) своим иждивением заменил деревянное основание церкви каменным фундаментом. Позднее потомственный почётный гражданин С.Ф. Кузнецов, являвшийся церковным ктитором, в 1880—1881 гг. на свои средства «возобновил» церковь снаружи и внутри и перестроил колокольню. Но все это были лишь паллиативные меры.

Только с приходом нового энергичного священника С.И. Соколова ситуацию удалось переломить. Придя в село, он обратил внимание на чрезвычайно низкий уровень грамотности местных крестьян (по имеющимся в нашем распоряжении данным, в 1869 г. из 159 жителей обоего пола, проживавших в селе, лишь 9 мужчин и 1 женщина были грамотными). Первым делом он открыл в Бибиреве в своём доме для бесплатного обучения начальное народное училище и сам стал в нём законоучителем. Вторым делом стало возведение нового каменного храма. Выхлопотав соответствующее разрешение, он заложил его 8 августа 1893 г. Место было выбрано к югу от деревянной Благовещенской церкви. Новый храм во имя Сергия Радонежского был возведен в 1893—1894 гг. благодаря средствам благотворителей. 1300 рублей дала игуменья Возиесеиского монастыря, 1000 рублей дал дьякон Ф. Соколов. Заводчик В. П. Калинин предоставил кирпич для строительства, а проект выполнил архитектор Фёдор Васильевич Рыбинский.

Данные земской статистики рисуют следующую динамику численности населения Бибирева в конце XIX — начале XX в. В 1884 г. в селе было 25 дворов и 166 жителей. Отмечены питейный дом и лайковое заведение Е.А. Щеленкова. В 1911 г. здесь зафиксирован уже 41 двор, кожевенный завод и хутор Вознесенского монастыря.

Хотя обитель перестала владеть селом ещё в середине XVIII в., Вознесенскому монастырю, расположенному в Кремле, невозможно было обходиться без подсобного хозяйства, и поэтому он постарался сохранить за собой небольшой участок здешних земель. При игуменье Серафиме (умерла в 1893 г.) на нём была устроена дача, при которой имелись сельскохозяйственные угодья, служившие подспорьем для обители. Уже после её кончины здесь в 1894 г. был построен двухэтажный дом и разбит большой плодовый сад.

Жизнь села в советский период была практически такой же, как и остальных соседних селений. Судя по переписи 1926 г., в Бибиреве имелось 70 дворов, в которых проживали 180 мужчин и 236 женщин. В годы коллективизации здесь был создан колхоз. Местный храм был закрыт в 1937 г. Тогда же разобрали и деревянную Благовещенскую церковь, которая значилась в справочнике 1928 г. как памятник архитектуры XVIII в. Что касается каменной церкви Сергия Радонежского, в 1930-е годы в ней был оборудован завод металлоизделий, который в 1967 г. сменила фабрика выключателей. С 1980 г. тут некоторое время размещалась автомастерская.

В 1960 г. Бибирево вошло в черту Москвы, а с конца 1960-х — начала 1970-х годов началась массовая застройка района. Ныне о стоявшем здесь селе напоминает лишь станция метро «Бибирево», открытая в 1993 г., Бибиревская улица и возрожденный храм Сергия Радонежского, в котором с 1990 г. начались богослужения.

Подушкино

Другим селением, располагавшимся на территории этого района, была деревня Подушкино. Она находилась на пологом холме между небольшими речками Самотышней и Вздериножкой, из слияния которых образуется Чермянка. По предположению академика СБ. Веселовского, её название связано с именем торгового гостя Ивана Подушки, жившего в XVI в.

В доступных же нам источниках она впервые упоминается в описании 1646 г. земель дворцовой Тайнинской волости, согласно которому в деревне Подушкино на речке Вздерииожке значилось 11 крестьянских дворов. В конце XVII в. Подушкино вместе с селом Раево, деревнями Юрлово и Сабурово было пожаловано из дворцовых владений деду Петра I боярину Кириллу Алексеевичу Нарышкину. При нём в 1704 г. в деревне было записано 17 крестьянских дворов и 67 душ мужского пола. Затем Подушкино достается Льву Кирилловичу Нарышкину и вскоре в качестве приданого за его дочерью Аграфеиой Львовной перешло князю Алексею Михайловичу Черкасскому. В 1709 г. здесь значатся 16 дворов, из которых — два двора солдаток и один двор нищих.

В XVIII в. Подушкино несколько раз меняет своих хозяев. В 1800 г. она принадлежала Вадковским, а затем [вместе с селом Неклюдовом (ныне Нагорное за МКАД)] надворной советнице М.А. Раевской.

Гроза 1812 г. затронула здешние места. После отступления Наполеона из Москвы была составлена ведомость ущерба, причиненного французским нашествием. Из неё выясняется размер урона: «Разграблено неприятелем: в церкви часть утвари, господский дом со всем строением сгорел. Убито неприятелем крестьян 2, ранено 3, в отлучке 2 человека. У крестьян (отобрано. — Авт.) имущества небольшая часть, хлеб как из казённого магазина, так господский и крестьянский, равно сено и солома все без остатку, 32 лошади с упряжью, коров 87, овец 554, а дворовая птица вся без остатку». Всего в имении в этот момент значилось 146 душ мужского пола.

Судя по данным 1852 г., Подушкино принадлежало надворному советнику С.И. Шиловскому и в нём числилось 35 дворов, где проживало 206 душ мужского и 203 женского пола. Однако в 1872 г. пожар уничтожил все крестьянские дома, и когда-то богатая деревня пришла в упадок. В 1884 г. в 49 дворах здесь зафиксировано лишь 276 человек. К концу столетия в 51 наличной и 7 отсутствующих семьях числилось 284 человека. 11 семей уже не имели надельной земли, а 7 уже окончательно оставили деревню (лишь одна сохранила за собой свой деревенский дом). В 15 хозяйствах не было лошадей, а в 19 — коров. Зато широкое распространение получают промыслы. В основном это были слесари и рабочие на железной дороге. Женщины были заняты размоткой нитей. Некоторые занимались легковым извозом в Москве.

Революция и годы НЭПа снова повернули деревню лицом к земле. По данным 1926 г., в 73 дворах Подушкина проживало 379 человек. При этом из них только трое работали на фабриках, 5 человек занимались извозом и 8 человек — кузнечным ремеслом. Втрое увеличилось количество коров, что свидетельствовало о переходе деревенских жителей на более выгодную торговлю молоком в столице. Однако после организации здесь колхоза именно это направление пришло в упадок. За первую половину 1940 г. на местной молочно-товарной ферме надоили всего по 971 литру молока от каждой коровы — предпоследнее место по всему Красионолянскому району. Вместе с тем уже в предвоенные годы деревня была электрифицирована, появились клуб, библиотека, неполная средняя школа. С помощью комсомольцев Вагоноремонтного завода на речке была устроена плотина, образовавшая пруд для насосной станции. После Великой Отечественной войны 10 гектаров земли были отведены под посадки малины и смородины.

В 1960 г. параллельно деревенской улице прошла Кольцевая автодорога, и Подушкино вошло в черту Москвы. В 1970-е годы деревня была снесена и на её месте выросли кварталы по улицам Корнейчука и Белозерской.

Сабурово

Ещё одним селением, располагавшимся неподалеку от Бибирева, являлась деревня Сабурово, впервые упоминаемая в 1623 г. как пустошь, тянувшая к дворцовому селу Тайнинскому. Однако она имела более древнюю историю и, судя по названию, была основана представителями старинного боярского рода Сабуровых. В годы Смутного времени начала XVII в. селение было разорено и превратилось в пустошь.

Позднее оно возрождается вновь и, по описанию 1631 г., значилось уже деревней, «что было село Сабурово», в котором упоминалась сгоревшая деревянная церковь Николая Чудотворца. Спустя ещё семь лет оно названо уже присёлком села Тайнинского, в котором по переписным книгам 1646 г. было уже 6 крестьянских дворов.

В начале XVIII в. Сабурово вместе с рядом других деревень было пожаловано Нарышкиным и вошло в состав вотчины села Медведкова. В 1704 г. деревня числилась за Львом Кирилловичем Нарышкиным, и в ней состояло 9 крестьянских дворов и один двор нищего.

На протяжении XVIII в. вместе с Медведковом Сабурово принадлежало Нарышкиным, пока в 1809 г. не стало общей собственностью А.Р. Сунгурова и Н.М. Гусятникова. После раздела медведковского имения в 1842 г. Сабуровом стала владеть Елена Яковлевна Сунгурова, а в 1851 г. деревня перешла по наследству к её внучке Наталье Васильевне Бланк. Всего в её имении значилось около 825 десятин земли.

После крестьянской реформы 1861 г. в распоряжении помещицы осталось 475 десятин, в 1884 г. эти владения были проданы за 60 тыс. рублей московской мещанке Т.К. Капыриной, а спустя ещё три года достались по наследству Н.М. Шурупенкову.

Деревня была относительно небольшой. В середине XIX в. здесь было зафиксировано 13 дворов, в которых проживали 59 мужчин и 62 женщины. К концу XIX в. население Сабурова увеличилось до 196 человек. Сельское хозяйство было не слишком выгодным, и поэтому большинство жителей деревни занимались промыслами: женщины пряли на дому, а мужчины были заняты извозом и работой на суконной фабрике в Свиблове.

Судя по переписи 1926 г., в Сабурове имелось 53 двора, а население составляло 315 человек. В 1930 г. здесь был создан колхоз «Красная нива». По свидетельству старожилов, из-за низкой оплаты труда в колхозе крестьяне вынуждены были торговать в Москве ранними овощами, картофелем, ягодами. Их вплоть до конца 1940-х годов возили на лошадях на Болотный рынок (возле современного кинотеатра «Ударник»), ибо ближе сбывать было невыгодно. Определённый доход приносила сдача помещений в летний сезон под дачи.

В 1960 г. Сабурово вошло в черту столицы, но вплоть до начала 1980-х годов ещё значилось деревней. К сожалению, следов его существования не сохранилось даже в топонимике Москвы.

Бирюлёво

Бирюлёво

Два района Южного округа: Бирюлёво Восточное и Бирюлёво Западное получили свои названия по деревне Бирюлёво. В своё время по поводу происхождения этого названия было высказано несколько версий, одна из которых производит его от бирюлек — игрушек, которые якобы делали здесь. Но в действительности своим именем Бирюлёво обязано роду мелких служилых людей Бирилёвых. Это подтверждается и тем, что в XVII в. оно называлось Бирилёвом.

Первыми документально известными владельцами деревни являлись Плещеевы. Судя по писцовой книге 1627 г., деревня Бирилево, Расловлово тож, на речке Сухой Городенке (так, очевидно, называлась в своих верховьях не вобравшая ещё в себя притоки река Городня), находилась в поместье за Иваном Васильевичем Плещеевым, которому досталась после отца и дяди. Тогда она состояла из двора помещика, в котором жили приказчик и «деловые» люди, и одного двора бобылей. В 1646 г. при следующем владельце — Алексее Андреевиче Плещееве здесь зафиксировано уже семь крестьянских дворов и 13 человек.

В 1709 г. сельцом «Бирюлёво, Рослово тож, на речке Сухой Гороженке (в других документах встречаются еще названия Сухая Гребёнка, Сухая Саржа. — Авт.), по левую сторону Болшие Серпуховские дороги» владели стольники Алексей Львович и Иван Никифорович Плещеевы. В собственности у каждого было по двору вотчинника, где жили их «деловые» люди. Здесь же находились: крестьянский двор с 5 душами, принадлежавший первому, и два крестьянских двора с 6 душами, находившиеся в собственности другого владельца.

По данным Генерального межевания, сельцо Бирюлёво, с 74 душами мужского пола, располагавшееся на правом берегу речки, принадлежало лейб-гвардии секунд-майору Петру Алексеевичу Татищеву (известному масону) и поручику Александру Алексеевичу Плещееву.

В 1812 г. хозяйкой Бирюлёва была княгиня Наталья Петровна Долгорукова: тогда девять её крестьян ушли в народное ополчение. Недалеко от деревни на Серпуховской дороге находилась первая почтовая станция, отстоявшая от Москвы в 17 верстах.

В середине XIX в. сельцом владели князья Оболенские. Тогда в нём проживало 36 мужчин и 37 женщин. В 1853 г. часть своих владений княгиня Оболенская продала мещанке Романовой. По данным 1884 г., в деревне Бирюлёво Зюзинской волости имелись одна летняя дача владельца и 18 дворов, в которых проживало 108 человек. На почтовой станции было два трактира и 5 дворов с 30 жителями.

В 1899 г. в деревне было 25 хозяйств и 149 человек. В их владении находилось 125 гектаров земли. Различными промыслами было занято 22 человека из 10 хозяйств. Селение характеризовалось как садоводческое, с практически одинаковым количеством посадок картофеля и посевов зерновых культур, сохраняющее трёхполье, имеющее хорошие покосы, а также содержащее в своей земле большие запасы глины, использовавшиеся для кирпичного производства.

На рубеже XIX-XX вв. была построена Павелецкая железная дорога, и на ней примерно в четырёх верстах от деревни была устроена станция Бирюлёво, получившая название от деревни. При ней в 1900 г. образовался посёлок.

Первоначально он насчитывал 11 жилых домов, несколько казарм и большое количество бараков для рабочих, обслуживавших железную дорогу, и членов их семей. Вначале рабочих было около 200 человек. Здесь находились чайная лавка и третьеразрядный трактир некоего Золотова, а также кладбище с часовней (на месте нынешней Бирюлёвской Никольской церкви). Вскоре здесь возникает железнодорожное училище.

В 1920 г. население поселка составляло уже 1600 человек, здесь числилось 145 домовладений, располагавших 340 жилыми квартирами, и был создан поселковый Совет, первым председателем которого стал Садков Пётр Васильевич.

С 1911 г. возле станции существовала часовня во имя Александра Невского, которую в 1922 г. заменили деревянным Никольским храмом. Однако спустя два года церковь сгорела. После пожара местные власти запретили её восстанавливать. Тогда, по местной легенде, были отправлены ходоки к В.И. Ленину, жившему в близлежащих Горках, и вождь пролетариата, якобы перед смертью, дал необходимое разрешение. Во всяком случае, храм продолжал действовать все годы советской власти. В 1956 г. храм снова сгорел. Богослужения возобновились через 10 дней в доме священника, а в следующем году на месте сгоревшего снова был выстроен деревянный храм. В 1959 г. он был расширен до 100 кв. метров. К востоку от алтаря находится могила первого священника церкви отца Николая и схимонахини Серафимы — слепой прорицательницы, жившей в Бирюлёве. Около церкви было кладбище, которое в 1978 г. снесли экскаваторами, и ныне тут сквер.

В 1926 г. в посёлке Бирюлёво насчитывалось 2 тыс. жителей, 152 домовладения, 300 жилых квартир, в которых в общей сложности проживало 550 семей. 21 мая 1928 г. постановлением Президиума ВЦИК Бирюлёво было отнесено к категории рабочих посёлков.

Начало индустриализации в стране привело к массовому оттоку крестьян в промышленные центры. Не обошли эти процессы стороной и Бирюлёво. При станции было открыто вагонное депо, паровозное ремонтное депо, построен кирпичный завод, заложена хлебная база (элеватор). Всё это привело к быстрому росту численности населения посёлка. К 1939 г. в Бирюлёво проживало уже 12 тыс. жителей. Все эти перемены привели к острой нехватке жилья.

Помимо посёлка железнодорожников рядом со станцией существовал и дачный посёлок. С ростом населения в Бирюлёве дачи стали национализировать и заселять их приезжими. К 1930 г. этот резерв был полностью исчерпан, и для решения жилищного кризиса пришлось начать массовое возведение деревянных бараков (судя по номерам зданий, их было не менее 400). Но даже такого жилья не хватало, и транспортных рабочих стали селить в товарных вагонах- «теплушках», приспосабливая их под семейное жилье. Вновь возникшие «шанхаи» стали именовать поселками ПЧР (поселки чернорабочих). Положение ещё осложнялось и тем, что с 1935 г. из-за начавшейся реконструкции Москвы население ближайших пригородов Москвы стало расти за счёт москвичей, выселявшихся из центра столицы. Выселяемым давали компенсацию, которой хватало лишь на приобретение жилья в пригородах.

Чтобы хоть как-то разрешить жилищный кризис, государство разрешило строительство домов частного сектора. Землю под строительство давали по договору с последующей выплатой. В результате этого на окраинах посёлка возникли хутора Пожарка, Пчёлка, Новая Пчёлка, Старая Пчёлка.

В местной газете «Ленинский путь» за 1938 г. о достижениях в сфере Бирюлёвского строительства говорилось: «Начата прокладка ж/д ветки от Бирюлёво на коксогазовый завод (г. Видное)… построен новый магазин, лавка, почтовое отделение… За годы Советской власти вырос новый рабочий посёлок. За прошлый год построено 300 новых домов, средняя школа, амбулатория, 3 магазина, дома для рабочих фабрики имени Калинина, для работников фабрики Орджоникидзе, 2-х этажный дом для учителей, два 2-х этажных дома для работников узла и трудящихся посёлка, водопровод…».

В 1939 г. в посёлке было возведено двухэтажное здание школы № 13, а в 1940 г. были построены водопровод (5 км) и пешеходный мост через железную дорогу. До этого с водоснабжением были большие трудности, за водой ходили на станцию к колонке. Затем вырыли 3 колодца, причём питьевая вода была лишь в одном, называемом «святым». Когда колодцы просели, их заменили на колонки.

Что касается деревни Бирюлёво, в 1926 г. её население составляло 241 человек, живших в 43 хозяйствах, у которых в землепользовании имелось 195 гектаров. Позднее здесь возникает колхоз «Новая жизнь».

После войны посёлок разрастался все больше и больше. К 1959 г. его население насчитывало 21,5 тыс. человек. В1960 г. эти земли были включены в черту столицы. С 1971 г. здесь начался снос домов, на их месте поднялись современные многоэтажные корпуса. Некоторые старые здания, оставшиеся от посёлка, ещё сохранились. Многие названия улиц посёлка были перенесены на новостроящиеся улицы разных районов юга Москвы. Память о нём зафиксирована в названиях двух районов и улицы Бирюлёвская.

Загорье

На территории современного района Бирюлёво Восточное когда-то располагалась небольшая деревня Загорье. Происхождение названия селения точно не установлено. Судя по всему, оно получило своё наименование из-за того, что находилось на самой возвышенной части этой местности, и если двигаться к нему со стороны центра, вполне может сложиться впечатление, что оно располагалось как бы «за горами».

Первое документальное упоминание Загорья относится к первой половине XVII в. Судя по переписной книге 1646 г., а также межевой книге, составленной 18 ноября 1675 г., деревней Загорье владел Андрей Тимофеевич Племянников, представитель рода небогатых служилых людей. Согласно описанию 1709 г., «сельцом, что была деревня Загорье на речке на Журавенке», владел его сын стольник Григорий Андреевич Племянников. В сельце отмечены двор вотчинника, где жил приказчик, скотный двор и два крестьянских двора. Также отмечены три пустых двора. Составители документа тщательно зафиксировали причину запустения каждого из них: хозяин одного жил «за скудостью» у своего дяди, другого — ударился в бега, а третьего взяли в солдаты.

В середине XVIII в. Загорье принадлежало советнику Коллегии иностранных дел Петру Петровичу Курбатову. «Экономические примечания» 1766 г. описывают это имение следующим образом: «Сельцо Загорье Петра Петрова сына Курбатова. 21 двор, 40 душ мужского пола, 52 — женского. Под селениями — 9 десятин 1735 саженей, пашенной — 71 десятина 123 сажени, сенных покосов — 6 десятин 129 саженей, лесу — 70 десятин 2069 саженей, неудобной земли — 4 десятины 2245 саженей. Всего 162 десятины 1516 саженей. На правом берегу речки Журавенки дом господский деревянный и при нём сад с плодовыми деревьями, земля глинистая, хлеб и покосы средственные, лес строевой еловый, дровяной, сосновый, берёзовый и дубовый, крестьяне на пашне (т.е. на барщине. — Авт.)».

В начале 1780-х годов в руках у императрицы Екатерины II оказались в собственности соседние с Загорьем село Черная Грязь (позднейшее Царицыно) и три четверти села Булатникова. Эти два селения соединяла прямая дорога протяженностью всего в пять вёрст, однако между ними вклинивалось сельцо Загорье. Государыня стала думать о соединении двух частей своего имения в единое целое, и в марте 1781 г. управитель Царицына В. Я. Карачинский получил «повеление Её Императорского Величества торговать… у князя Трубецкого в селе Булатникове четвертую часть, а также у Петра Петровича Курбатова разделяющие село Царицыно с селом Булатниковым деревни». В ответ на предложение о продаже своего владения П.П. Курбатов выдвинул свои условия, о чём становится известно из соответствующего документа:

Записка государю моему Василию Яковлевичу Карачинскому 8 марта 1781 года. На вопрос ваш о продаже подмосковной моей деревни Загорье, прямо дружески открываюся:

1. Она сама по себе не многое значит, но в рассуждении её местоположения, леса, рощей по нескольким местам саженных, можно почесть её приятною для близкого от города выезда.
2. С радостью превеликою увижу её принадлежащую к селу Царицыну, лишь бы только угодна была для соединения Царицына с Булатниковым, выговаривая, однако, дворовых людей, с которыми мне, а им со мною, расстаться было бы прискорбно или прямо сказать не можно.
3. О цене ничего сказать не могу, а вам нельзя быть неизвестну, сколько б получить можно за лес и рощи ежели б похотел я продавать их с места, но знаете сами сколь мало лаком я к деньгам. Да и что мне в них, ежели при моей старости, не имел бы я такой близкой от города деревеньки, для частых в летнее время выездов и по той же Серпуховской дороге, которою я и в отдалённую мою деревню иногда езжу.
4. Есть тут вблизи экономические деревни, но велики. Село Покровское, а к нему небольшая деревенька Котляково, почти безлесная, которые имеют под собою одну неразделенную дачу, но разделять их покажется может быть за неудобно. Подальше есть одна ещё деревенька дворцовая, особняком стоящая и от дворцовых сёл отдалённая — Чертаново.
5. Хотя бы в ней явилось несколько и больше душ против моей деревеньки, но кажется можно при сем случае почесть то малостию, за выговоренные дворовые души равное число вывести. За особое почту себе счастие, когда моя деревенька соединит Царицыно с Булатниковым.

Однако императрица довольно быстро охладела к Царицыну, и переговоры закончились в итоге ничем.

В 30-40-е годы XIX в. Загорье принадлежало княгине Марии Алексеевне Хованской, родной сестре Ивана Алексеевича Яковлева, который являлся отцом известного публициста Александра Ивановича Герцена. На воспитании у княгини жила племянница Наталья Александровна Захарьина (внебрачная дочь брата М.А. Хованской — Александра Алексеевича Яковлева). Впоследствии она стала женой А.И. Герцена. Сохранилось свыше 50 её писем, отправленных с 1834 по 1837 г. из Загорья в Вятку, где её будущий супруг отбывал ссылку. В них она описывала прелести этого чудесного уголка Подмосковья.

Наши сведения о дальнейших владельцах имения достаточно отрывочны. В середине XIX в. Загорье принадлежало Александру Владимировичу Соймонову, племяннику известного композитора А.А. Алябьева. Из документов 1860-1880-х годов выясняются имена ещё двух владельцев усадьбы. 30 июля 1862 г. была составлена уставная грамота, выданная З.Я. Смирнову. Сохранилось дело 1879—1884 гг. о выкупе земли крестьянами у З.Я. Смирнова и С.А. Ивановой.

В конце XIX в. практически все семьи Загорья занимались промыслами — женщины, в основном, изготовляли гильзы для папирос, мужчины работали артельщиками, ломовыми извозчиками, трудились на мишурных и канительных фабриках. Именно последним объясняется то, что хотя по данным 1889 г. в Загорье числилось 112 жителей, постоянно здесь проживали лишь 28 мужчин и 52 женщины. Такой низкий процент наличного мужского населения был вызван работой мужчин на стороне.

Что же касается усадьбы, то с конца XIX в. вплоть до революции 1917 г. она принадлежала семье Крестовниковых.

Известный купеческий род Крестовниковых происходил из крестьян Костромской губернии, а сами они состояли в московском купечестве с 1826 г., когда в Москве появился основатель рода Константин Кузьмич Крестовников. У него было семь сыновей, старшим из которых был Александр. В 1847 г. последний женился на Софье Юрьевне Милиотти, и в 1855 г. у них родился сын Григорий — будущий председатель Московского биржевого комитета. Окончив Московский университет по естественному отделению физико-математического факультета, он в начале 90-х годов XIX в. стал главой «Фабрично-заводского товарищества братьев Крестовниковых на паях». Позже по его инициативе было создано «Товарищество Московского механического завода», первого в России предприятия по изготовлению ткацких станков. В начале XX в. Г.А. Крестовников являлся членом Московской городской думы, председателем совета Московского купеческого банка (в то время одного из самых крупных финансовых учреждений в России), но более всего приобрёл известность в качестве председателя московского Биржевого комитета (1906—1915) и члена Государственного совета. Отлично разбираясь в вопросах общегосударственного значения, Г.А. Крестовников был одним из немногих ораторов-профессионалов в Государственном совете, которых слушали. За свою большую общественно-политическую деятельность он получил дворянство (с 1910 г.) и чин действительного статского советника. Григорий Александрович был женат на Юлии Тимофеевне Морозовой — дочери известного промышленника Т.С. Морозова, братом которой был знаменитый Савва Тимофеевич Морозов.

Когда именно Крестовниковы стали владельцами усадьбы Загорье, установить не удалось. Вероятно, это произошло в середине 80-х годов XIX в. Во всяком случае, имеется свидетельство, что в 1887 г. Г.А. Крестовников проводил туда телефонную линию. Официально имение было записано на Юлию Тимофеевну, о чём свидетельствует запись в справочнике 1911 г. В это время в деревне значился 21 двор. Основным занятием крестьян являлось садоводство. По соседству свои дачи имели и дяди Григория Александровича.

Всего в Загорье у Крестовниковых было четыре двухэтажных дома. Один из них был построен специально для церковно-приходской школы, открытой в 1890 г. и находившейся на попечении Крестовниковых. В начале XX в. в ней преподавали две учительницы. Детей здесь обучали грамоте, а для девочек и затем и для взрослых были открыты курсы кружевного ремесла. Целью было дать крестьянским женщинам профессию, приносящую неплохой доход. Попечительницей кружевной мастерской являлась дочь Г.А. Крестовникова Мария Григорьевна Лист.

Это семейство оставило по себе в Загорье добрую память — Крестовниковы благоустроили пруды, разбили регулярный и ландшафтные парки, посадили сирень редких сортов, различные виды деревьев. В прудах разводили рыбу. Также были вырыты колодцы. По воспоминаниям старожилов, один из них находился в центре деревни, и все жители ходили к этому колодцу за питьевой водой. Рядом с ним стояла беседка. От Загорья до Царицына Крестовниковыми было построено шоссе, названное в их честь Крестовниковским (нынешние 3-я Радиальная и Липецкая улицы). Григорий Александрович Крестовников умер в 1918 г. Юлия Тимофеевна дожила до 1920 г.

После революции имение было национализировано, и в нём создали совхоз имени В.И. Ленина, основным направлением которого являлось разведение элитных сортов ягод, особенно земляники. В течение долгих лет директором совхоза был Григорий Платонович Солопов. На площади в 25 гектаров он получал в среднем по 60 центнеров земляники с гектара (в лучших звеньях эта цифра доходила до 70 центнеров). Большую роль в достижении этих урожаев сыграла переведённая сюда в 1932 г. плодово-ягодная станция, на базе которой был создан Научно-исследовательский зональный институт Нечерноземной полосы РСФСР. Среди выведенных здесь сортов клубники особенно выделялся сорт «Красавица Загорья». Дома Крестовниковых, хотя и были разграблены после революции, ещё долго находились в пользовании жителей Загорья. В одном из них располагался клуб, в другом — школа с сохранявшейся богатой библиотекой прежних владельцев, в третьем — детский сад, в четвёртом — ясли.

В 1960 г. Загорье вошло в черту Москвы, а в 1970-е годы дома деревни были снесены в период массовой застройки района.

Богородское

Сегодня Богородское, получившее название от одноименного села, известно как один из районов на востоке Москвы. Историческая территория поселения много меньше существующих административных границ. Вплоть до середины XIX в. оно занимало небольшое пространство на левом берегу Яузы. К северу протекал безымянный ручей, и уже через 200—300 метров южнее деревянные дома кончались, уступая место полям и пустырям по обеим сторонам сельской дороги.

Более древнее название — Алымово — встречается в писцовой книге Московского уезда 1550—1551 гг. Но поселение возникло задолго до этого. Проведенные тут археологические изыскания выявили культурный слой XIV-XV вв. с характерной для того времени красной керамикой. Скудость источников не позволяет выяснить — кому принадлежало селение в этот период, но в середине XVI в. этими землями владел князь Иван Лыков-Оболенский. Алымово было одной из пяти деревень, записанных за ним в Васильцове стане.

Некоторый свет на первоначальную историю этих мест может пролить топоним Алымово, сохранившийся ныне в названиях улицы и проезда: он происходит от татарского имени Алым (Алим). Заманчиво связать Алымово с каким-нибудь из ордынских выходцев XIV в. Среди русских дворянских родов известна фамилия Алымовых. Однако материалы по истории этого рода сохранились только с XVII в., и его ранняя судьба и происхождение остаются для нас загадкой.

В отличие от этого, история князей Оболенских прослеживается достаточно чётко. Представители этой ветви черниговского княжеского дома служили в Москве со второй половины XIV в. В феодальную войну второй четверти XV в. они сыграли не последнюю роль в победе Василия II над Дмитрием Шемякой. У Василия II был сын Андрей, в удел которому досталась Старица. Старицким князьям и служил впоследствии владелец Алымова-Богородского Иван Лыков-Оболенский. Репрессии Ивана IV не прошли мимо этого рода. Под 1569 г. имя князя Ивана Лыкова упоминается в числе жертв опричнины, а его владения были конфискованы.

Но Алымово перешло к царю ранее этой даты. В 1568 г. оно в числе других селений, ранее принадлежавших Лыкову, было обменено царем Чудову монастырю на костромские и старицкие владения. Меновная грамота называет Алымово деревней, но писцовые книги 20-х годов XVII в. сохранили о ней упоминание как о селе Алымове, Богородском тож, по обеим берегам Яузы, с церковью Успения Пресвятой Богородицы. Что касается господского двора, то он продолжал оставаться и в XVII в., но уже как монастырский.

Подобные воспоминания о большом селе, очевидно, относились к XV — первой половине XVI в. Но, судя по описанию 1573—1574 гг., поселение было весьма скромной монастырской деревней в несколько дворов. Положение не изменилось и спустя более полустолетия. Переписная книга 1646 г. насчитывает в ней 6 крестьянских и бобыльских дворов. Вплоть до XIX в. их количество росло крайне медленно и колебалось в пределах 6—9.

Алымово, видимо, пострадало в Смутное время (известно, что в начале XVII в. военные столкновения шли в соседнем Измайлове, а расположенное неподалеку Красное село и вовсе было сожжено), и монастырские власти отдают его в пожизненную аренду князю Михаилу Белосельскому.

В источниках имя князя Михаила Васильевича Белосельского начинает встречаться с 1610 г. Он воеводствует в различных городах, а за оставление Вязьмы в 1617 г. в страхе перед нашествием польского королевича Владислава был высечен и сослан в Сибирь, откуда, впрочем, очень быстро вернулся. Во время Смоленской войны в 1634 г. он попал в плен к полякам, после чего царём Михаилом Романовым был приговорен к смерти, от которой его спасло то, что во время осады Смоленска он был тяжело болен. Последний раз его имя упоминается в 1637 г.

В Алымове он поселил на монастырском дворе своих «деловых» людей, о чем говорит писцовая книга 1627 г. Описание 1646 г. называет Алымово уже чисто монастырским. Повинности крестьян заключались в барщине и оброке, но больше в последнем. «Худая земля» приносила мало дохода. Больше пользы было от покосов по обеим сторонам реки. Сама деревня в XVII в. лежала по левому берегу, теснясь к дороге, связывавшей ее с Преображенским. В конце столетия тут выстроили деревянную часовню, и с этого времени Алымово все чаще называется сельцом Богородицким или Богородским.

К югу от него в 1704 г. стали возводить бумажный завод — в районе прежней мельницы, в XVI в. числившейся за деревней Чудовкой, а в XVII в. — за Алымовом. Казённое предприятие построилось с большими затратами и не окупалось. В 1706 г. к нему приписали все семь дворов сельца Богородского. Крестьяне работали плохо, так как за свой труд ничего не получали. Несмотря на освобождение от налогов, Чудов монастырь заставлял мужиков пахать и косить. В 1711 г. Сенат решил сдать завод на откуп мастеру Иоганну Барфусу, выходцу из Германии. Предприятие стало вольнонаемным, а крестьяне вернулись к традиционным обязанностям. Четыре года спустя немец отказался платить аренду, сославшись на большие убытки. Это был ловкий трюк: мануфактура ускоряла обороты и даже нелегально выпускала игральные карты. Барфус держал завод вплоть до своей смерти — дело было вовсе не бесприбыльно.

В 20-40-е годы XVIII в. фабрикой владел купец Василий Короткий, при котором предприятие достигло подлинного расцвета. Его многоярусные деревянные строения располагались по обоим берегам реки, рядом с мукомольной мельницей. При бумажном заводе появились даже дочерние предприятия. Выпускал Короткий продукцию разных сортов, куда, между прочим, входили и шпалеры. Высокое качество бумаги было отмечено Петром I, позволившим купцу ставить филиграни в виде государственной символики — всадника, поражающего змия, и его инициалов. Впоследствии бумажный завод принадлежал дворянке Пульхерии Васильевой, а на рубеже XVIII-XIX вв. он уже не работал.

Богородское оставалось за Чудовым монастырем вплоть до 1764 г., когда было секуляризировано. Его жители перешли в подчинение Коллегии экономии. Среди крестьян процветал текстильный промысел, в особенности льнопрядение и ткачество по холсту.

При Павле I Богородское было отдано в держание «командору» графу Николаю Зубову, брату последнего фаворита Екатерины II. По иронии судьбы, новый владелец станет одним из убийц императора в марте 1801 г. Александр I вернул «командорственные» имения государству, а их держатели стали получать денежные пансионы. По данным 1852 г., в селе Богородском, состоявшем в Ведомстве государственных имуществ, числился 21 двор и 108 жителей.

Новый этап развития Богородского наступает во второй половине XIX в. Здешние крестьяне одними из первых в Подмосковье расплатились с выкупными платежами (в 1872 г.) за счет выгодных аренд. В 1873 г. они поделили между собой землю, которую быстро распродали. Современник отметил, что «вблизи этого сельца принадлежавший крестьянам лес весь почти вырублен, и вся земля, находящаяся под ним, распродана крестьянами разным лицам», «настроено много дач, преимущественно мелких, которых в первой половине нынешнего столетия (XIX в. — Авт.) не существовало».

Богородские дачи привлекали дешевизной. В 1880-х годах их считали до 766. Здесь находила приют русская интеллигенция — художник И.И. Шишкин, композиторы П.И. Чайковский, А.П. Бородин, М.А. Балакирев. При дачах построили вскоре летний театр, ресторан и множество продовольственных лавок.

Местные крестьяне мало что получили от дачного промысла. Часть их обеднела и стала работать у новоявленных хозяев. На вопрос: куда же были потрачены деньги? — мужики отвечали: «жен нарядили, да в кабак переносили, а некоторые задумали было фабрики устроить, да и разорились». Сельцо, по данным X ревизии (1857), состоявшее из 23 дворов, к 1869 г. насчитывало 39, а к 1881 г. — 42 двора. Местное население все более превращалось в фабричных. Предприятия плотным кольцом окружали Богородское уже в середине XIX в. Это были небольшие текстильные, а потом и красильные заведения. Начало крупной индустрии было положено в 1888 г. созданием резиновой мануфактуры, в 1910 г. преобразованной в акционерное общество «Богатырь» (в советское время завод «Красный богатырь»). Предприятие, у истоков которого стоял видный банкир Л.С. Поляков, было широко известно — держателями его акций была императорская семья.

В 1902 г. Богородское, полицейски и хозяйственно давно подчинявшееся Москве, окончательно вошло в черту города. На распланированной местности появилось до 40 улиц и переулков. Стали строиться каменные частные дома. К 1913 г. была проведена трамвайная линия. Местность сильно застраивалась в южном и восточном направлениях. К 1917 г. его граница проходила по современному бульвару Рокоссовского. Все же главной улицей оставалась Большая Богородская, проложенная на месте сельской дороги. Близ нее в 1880 г. освятили небольшую деревянную церковь Спаса Преображения, выдержанную в стиле эклектики. Храм сохранился, как и другое культовое сооружение — часовня 1907 г. на Богородском кладбище. Ее выполнили в подражание средневековой русской архитектуре — модном тогда «неорусском» стиле. Красоту постройки дополняли разноцветные витражи и строгое распятие, ныне утраченные. Это — последние остатки старого Богородского, погребенного под массовым жилищным строительством 60-70-х годов XX в. Сегодняшний облик района составляют стандартные блочные дома и скучная архитектура промышленных предприятий.

Братеево

Название этого района Южного административного округа происходит от села Братеево, располагавшегося там, где Москва-река круто меняет своё направление с восточного на южное, а невысокий береговой вал далеко отступает от линии воды, образуя обширные земли, занятые пойменными лугами.

Первые сведения о селе в сохранившихся источниках относятся лишь к началу XVII в., хотя оно, несомненно, существовало раньше. Это обстоятельство породило различные версии происхождения названия села, так или иначе связанные со словом «брат». Согласно одной из них, именно здесь встретились и «братались» войска Дмитрия Донского и его двоюродного брата — князя Владимира Андреевича Серпуховского, шедшие на Куликовскую битву. Другая версия связывала название Братеева с соседним Борисовом. Последнее, считалось, получило своё название от царя Бориса Годунова, а Братеево — от его брата Семёна. Если эти гипотезы вышли из среды людей, мало-мальски знакомых с отечественной историей, то в простом народе объяснения были проще: Братеево получило своё название потому, что было основано двумя братьями, высадившимися с плота и построившими здесь деревянную церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи. Другое предание сообщало, что первоначальное название села было — Слободка, но во время знаменитой эпидемии чумы 1771 г. все его население вымерло, за исключением двух братьев, в честь которых оно стало называться Братеевом. Судя по всему, более вероятным представляется мнение, что село получило своё название от первопоселенца — известно довольно редкое нецерковное имя Братей.

Как бы то ни было, впервые в сохранившихся источниках Братеево упоминается лишь в 1628 г., когда оно являлось присёлком дворцового села Коломенского. В это время в нём уже стояла деревянная церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи, построенная исстари. Согласно писцовой книге 1633 г., в приходе храма значились 25 дворов. Перепись 1646 г. отметила в селе церковь, три двора церковного причта и 27 крестьянских дворов, где проживало 34 крестьянина. Через три десятилетия в переписи 1676 г. описывается «дворцового села Коломенского присёлок Братеев на Москве на реке, а в нём церковь во имя Усекновения Честные Главы Иоанна Предтечи деревянная, клецки, да предел Чюдо Архистратига Михаила… Колоколница на четырёх столбах, крыта тёсом, на ней четыре колокола, весу в них восемь пуд, церковь от поповых и от крестьянских дворов в дватцати саженях». На церковной земле «сидели» священник с детьми и дьячок, их «усадная земля того ж села со крестьяны вместе, пашни паханые церковные худые земли подле зараз восемь четей в поле, а в дву потому ж, сена в Долгом лугу пять десятин да капуснику полдесятины, а что в приправочных книгах написано: дворы бобылские и места келейные, и бобыли померли, а усадная их и келейная земля припущена к церковному кладбищу». В самом же селе были те же 27 крестьянских дворов, но уже 84 человека мужского пола. Интересно, что один из крестьян имел приёмыша, т.е. зависимого работника, а другой — купленного поляка. В крестьянском пользовании находилось «под дворами и огороды усадные земли с церковною восемь десятин, животинного выпуску девять десятин с полдесятиною, пашни паханые середние земли шездесять три чети с третником в поле, а в дву потому ж, лесные поросли новозаповедной рощи олшиягу восемь десятин, ивнягу пять десятин, болото три десятины да за речкою Городенкою по пашне десять десятин, сена в Братеевских лугах подле Долгова озера и по борисовских крестьян покосы сорок три десятины, капустнику две десятины». Кроме того, крестьяне «из волового денежного оброку», который платили в Приказ Большого Дворца, владели пустошами: «Фёдора Валищева, Андреева тож» (подле пустоши Соболева), «другое Валищево у Дмитриева пруда», «без трети Олгинино, Демехннская тож» на Хмелёвском враге» (третью этой пустоши владели крестьяне села Беседы) и «Крупино, Бряиново другое тож» (в общей сложности 31 четь паханой земли в одном поле, 5 десятин сена в лугах и 25 копей по заполью). Последние три пустоши находились на самой границе дворцовой Коломенской волости, возле речки Хмелевки и «Садковского врага», за которыми начинались уже земли деревни Зябликово Беседской волости. Пустошь Крупино ещё в 1646 г. была деревней, но к описываемому времени «крестьяне ис той деревни вышли в приселок Братеев, а иные померли». Возле села раскинулись Братеевские луга, в которых косили сено все крестьяне Коломенской волости. Норма пахотной земли на одну мужскую душу составляла в Братееве всего одну с небольшим десятину, тогда как во всей Коломенской волости её размер составлял около 2 десятин. Но при этом следует учитывать качество земель (здесь они были «средние», а в остальных селениях в основном «худыми»).

К 1703 г. в приходе местного храма состояло 38 дворов. Позднее деревянная церковь настолько обветшала, что служить в ней уже не представлялось возможным, и в 1731 г. на её место был перевезён другой деревянный храм, перенесенный сюда из села Рождествена Московского уезда.

В середине XVIII в. дворцовые крестьяне Коломенской волости были переведены на оброк. Близость Москвы с её обширным рынком, издавна существовавшие традиции разведения садов в близлежащих Коломенском, Дьякове, Борисове способствовали распространению среди братеевских крестьян садоводства и огородничества, приносивших значительный доход. О зажиточности здешних жителей, помимо свидетельств современников, свидетельствуют ревизские сказки. По сказкам, составленным в 1811 г., отмечены три братеевских крестьянина, выбывших в купечество, причём один — с двумя сыновьями и племянником, а в ревизских сказках 1834 г. — один человек, выбывший в мещанство с сыном. При этом следует учитывать, что для перехода в купечество крестьянину требовалось в течение долгого времени жить в городе, иметь там собственные лавки, дом, а также объявленный капитал не менее 500 рублей.

В 1795 г. в селе числилось 125 душ мужского пола, в 1816 г. — 43 семьи, 140 мужчин, 159 женщин, в 1850 г. — 40 семей, 205 мужчин, 227 женщин. После 1797 г. Братеево со всей Коломенской волостью перешло в Цельное ведомство, управлявшее собственностью императорской фамилии. Часть населения села составляли старообрядцы (в 1826 г. их было 34 человека, в 1865 г. — 49 человек).

По преданию, в войну 1812 г. в селе размещались части французской армии. Затем их вытеснили казаки, оставившие о себе память в виде выкопанного колодца (его название «Казаков колодец» сохранялось до момента сноса села).

После реформы 1861 г. Братеево вошло в состав Царицынской волости. По данным 1876 г., здесь было 80 хозяйств, лавка, питейный дом, трактир. В надел крестьяне получили 358,6 десятин земли (используемой до реформы), которая делилась на 225 человек. В крестьянских хозяйствах было зафиксировано 100 лошадей, 77 коров, 100 голов мелкого скота. Основным занятием было садоводство. Сады имели все без исключения дома. Минимальный валовой доход от них составлял на одну душу 10 рублей в год. Высевали также зерновые и картофель. Промыслы не были особо распространены среди братеевских крестьян, тем не менее в 1881 г. 64 человека, в основном женщины, изготовляли гильзы для папирос, 55 человек занимались намоткой хлопчатобумажной нити на катушки. В селе отмечено 3 мастерские по изготовлению канители — тонкой металлической нити, используемой в золотошвейном и позументном производстве. В них работало 6 человек. Крестьянские дети обучались в Борисовском земском училище.

Сельская церковь, по описанию 1887 г., была деревянной, с такою же колокольней, на каменном фундаменте, покрыта железом. В ней имелось 2 престола: главный — в честь Усекновения главы Иоанна Предтечи и боковой — св. мученика Власия, устроенный в трапезной на собственное иждивение церковного старосты К.Т. Болховитинова в 1880 г. Церковь была одноэтажной, одноглавой, крыша и глава окрашены медянкой, стены обшиты тёсом и покрашены белилами. Колокольня была двухэтажной, первый этаж — из белого камня, второй — деревянный, обшит тёсом и окрашен белилами. На колокольне было три колокола. В числе достопримечательностей храма отмечались древние иконы и плащаница, резное распятие, по преданию, приплывшее по Москве-реке, изразцовые (по другим данным, резные деревянные) царские врата. Из святынь упоминались части мощей св. мученика Антнпия и преподобных Антония и Феодосия Печёрских.

Первоначально церковь была холодной, но стараниями священника Н.А. Речменского, служившего в ней в 1870—1888 гг., храм был переделан в тёплый. Отец Николай за свою отзывчивость пользовался любовью своих прихожан и много делал для благолепия храма. Поскольку приход был немногочисленный и бедный, он настойчиво искал и находил благотворителей в Москве, из которых самым активным стал потомственный почётный гражданин Николай Николаевич Рожнов. В селе отец Николай собирался открыть церковно-приходскую школу и даже нашёл для неё попечителя. Так как храм находился на самом берегу Москвы-реки, ему грозила опасность разрушения из-за подмыва берега рекой. Поэтому было решено построить новый храм на другом месте. Был сделан сбор средств среди крестьян, но полученная сумма оказалась недостаточной. Пришедшему после смерти отца Николая священнику В.А. Кирьякову, также весьма энергичному и распорядительному человеку, чтобы довершить начатое дело, пришлось собирать пожертвования на стороне. 27 мая 1890 г., хотя имелось в наличии только 2700 рублей, была совершена закладка нового каменного храма, и к половине октября он был уже вчерне готов. Храм был поставлен на высоком месте, за селом, «в византийском стиле», с тремя расположенными в ряд престолами и обширным куполом. Трёхъярусный вызолоченный дорогой иконостас для него с голубем из «розок» и горного хрусталя, стоявший ранее в церкви генерал-губернаторского дома, был пожертвован великим князем Сергеем Александровичем и его женой Елизаветой Фёдоровной в обмен на древний иконостас из старой церкви. (Старинные резные царские врата и часть икон старого братеевского иконостаса находились в домовой Александро-Сергиевской церкви генерал-губернаторского дома на Тверской до 1920 г., когда она была закрыта. Ныне они хранятся в музее «Коломенское».) Из других благотворителей следует отметить крестьянина села Никиту Алексеевича Дрожжииа, пожертвовавшего до 4 тыс. рублей, 218-пудовый колокол и, возможно, кресты на храм; подрядчика Кудрявцева, за свой счёт поставившего рамы; владельца музыкального магазина в Москве В. П. Рейнберга, пожертвовавшего священные сосуды; временного московского купца Фёдора Спиридоновича Рыбакова, поставившего за свой счёт иконостасы в оба придела; старосту храма Петра Васильевича Фадеева, расписавшего его за свой счёт.

3 ноября 1892 г. состоялось освящение храма с двумя престолами — главным во имя св. Иоанна Предтечи и боковым — во имя св. Архангела Михаила. От старого храма, по свидетельству современников, в это время оставалась уже только трапезная, в которой шла служба в период строительства. 24 июня 1893 г. был освящён второй придел — священномученика Власия.

Что касается топографии села, то Братеево располагалось параллельно руслу реки Москвы по склону Братеевского холма с юго-запада на восток. В конце XIX в. здесь существовали улицы Шмелевка, Гора, Паромная, Слободка. По берегу реки шла безымянная улица. Самым высоким местом села была юго-западная окраина, здесь стояла топографическая вышка. Восточную окраину замыкала улица Слободка, расположенная перпендикулярно к Москве-реке (ныне на её месте улица Паромная). Старая Паромная улица шла параллельно Москве-реке от паромного причала до улицы Гора. Паромную переправу в Братееве построил в конце XIX в. уроженец села Софьино, бывший московский приказчик по имени Фёдор Антонович, который обслуживал её вместе с сыновьями. Эта переправа просуществовала до 1934 г. В 1911—1913 гг. улицы Гора и Паромная были замощены камнем.

Относительный упадок садоводства в этом районе в конце XIX в., связанный с начавшейся конкуренцией подвозимых по железной дороге с юга ягод, а также с частыми заморозками и нашествиями вредителей, мало коснулся благосостояния жителей Братеева, так как наличие обширных «заводей» по берегу Москвы-реки давало возможность засаживать эти плодородные земли овощными культурами, такими же выгодными, как и плодовые. Среди овощей преобладали капуста, огурцы, свекла, редька (первые три занимали в 1911 г. соответственно 9,9%, 7,4%, 2,4% засаживаемых земель), причём капусту выращивали и на семена. Сады же занимали в 1911 г. всего 6,7% засаживаемых земель, причём основной культурой стала малина (78,58% всех садовых посадок). Следует также учитывать, что у Братеева береговой вал был невысок и полого спускался к югу, образуя мало защищенные от северных ветров котловины. Из-за опасности вымерзания сажать сады можно было только на южных склонах этих котловин, что во многом ограничивало развитие садоводства в Братееве. Основные площади занимал картофель (60,1%), зерновых было совсем мало. Капусту квасили на зиму в кадках и в дошниках — громадных кадках из сосновых досок, врываемых в землю почти в уровень с поверхностью, вместимостью 1200—1500 пудов (их имела почти четверть хозяйств). Для плотности укладки в дошник влезал человек в сапогах, обернутых чистыми мешками, и утаптывал капусту. Эта капуста шла на продажу, причём дошниковая считалась хуже кадочной.

В 1900 г. напротив церкви открыли начальную церковно-приходскую школу. Она была устроена в прекрасном по тем временам деревянном на каменном основании здании с тремя классными комнатами, приёмной, раздевальней и квартирой учительницы. Дети учились в ней три года. Главными предметами в ней кроме Закона Божьего и церковного пения являлись письмо, чтение и арифметика. Девочек кроме этого обучали ещё и рукоделию. При школе для местных крестьян периодически устраивали народные чтения с «туманными картинками» (как тогда называли слайды) на духовно-патриотические темы. После революции школа, изменившись в соответствии с новыми порядками, продолжала служить делу просвещения, а её здание просуществовало вплоть до 1966 г.

В 1911 г. в Братееве числились 323 мужчины и 306 женщин. Отмечены трактир 3-го разряда и 2 овощные лавки. 55 хозяйств нанимали сельскохозяйственных рабочих (по сравнению с окружающими селениями это небольшая доля), использовались они на таких трудоёмких работах, как прополка капусты, окопка садов, сбор урожая. В основном это были женщины, приходившие из южных губерний, которых называли «пололки». Промыслами занималось всего 39 человек.

По данным 1926 г., население села составило 837 человек. В 1930-е годы в Братееве был организован колхоз «Путь Ильича», о жизни в котором у старожилов Братеева остались весьма нелестные воспоминания. Церковь была в 1930 г. закрыта и отдана под клуб (её настоятелем тогда был отец Илья Зайцев).

Когда фашисты подошли к Москве, на склонах Братеевского холма были сооружены артпулеметные точки, а рядом расположилась зенитная батарея, участвовавшая в отражении налетов фашистской авиации. Ожесточённые бомбежки привели к тому, что местный храм был полностью разрушен.

В 1950 г. все окрестные колхозы объединились в единый колхоз им. Ленина, причём первоначально планировалось, что его центральной усадьбой станет Братеево. Однако в итоге правление разместилось в соседнем Борисове.

В 1960 г. Братеево вошло в черту Москвы, но вплоть до 1980-х годов, когда здесь началась массовая застройка, продолжало существовать как сельское поселение.

Бутово

К югу от Ясенева, за современной Кольцевой автодорогой, расположились два района — Северное и Южное Бутово, получившие свои названия от сельца Бутово, первые сведения о котором восходят к XVII в. Тогда деревней с 3 дворами владел дьяк Пётр Самойлов, а затем московский дворянин Юрий Фёдорович Митусов. В середине XVIII в. Бутовом владел подпоручик лейб-гвардии Семёновского полка Иван Александрович Протопопов, а затем оно перешло его вдове Прасковье Денисовне Протопоповой. «Экономические примечания» 1770-х годов дают развернутую картину её имения: «Сельцо Бутово… расположено на суходоле. Господский дом деревянный, при нём пруд рытой, в котором рыба: плотва, окуни и караси. Земля серая, на ней лучше родится рожь, овёс, а пшеница и сенные покосы посредственно. Лес березовый и осиновый, к строению годный, в 6 и 7 сажен высотой. В нём звери: волки, лисицы и зайцы; птицы: тетерева, куропатки, скворцы и дрозды… Крестьяне состоят на изделье (т.е. на оброке. — Авт.). Землю пашут на помещицу по 8 десятин в поле, а промышляют хлебопашеством, к чему они радетельны. Землю, как помещичью, так и свою всю запахивают. Женщины сверх полевой работы прядут лён, шерсть, ткут полотна и крестьянские сукна для своего употребления».

В 1790 г. владельцем Бутова стал Борис Иванович Поляков, архитектор Московской конторы Главной дворцовой канцелярии. Начав службу в 1765 г. учеником архитектора в «Комиссии сочинения Санкт-Петербурга и Москвы перспективного плана», под конец жизни он сумел скопить довольно приличное состояние. Если по ревизии 1795 г. в сельце Бутове за ним числилось всего 18 душ крепостных крестьян, то к 1820-м годам он расширил своё имение покупкой соседних села Кирво и деревни Поляны. В это время здесь имелось уже 100 душ, и это несмотря на то, что в 1812 г. «в бытность в Москве неприятеля» у него были «утрачены имущество и документы».

После его кончины Бутовом владела его вдова Софья Фёдоровна, а затем дочь Елизавета Борисовна, вышедшая замуж на штабс-капитана Петра Капитоновича Вындомского. В середине XIX в. за ней в Бутове значились 6 дворов, где проживали 28 мужчин и 38 женщин. В отличие от отца она занималась хозяйством не слишком удачно и вынуждена была постепенно продавать землю. Первоначально она уступила деревню Поляны и село Киево генералу Н.Д. Черткову. Затем последовала крестьянская реформа, после которой 58 десятин отошло крестьянам, а за помещицей осталось 78 десятин земли. Но и с этой землёй Елизавета Борисовна вынуждена была расстаться: сначала часть её отошла под строившуюся Московско-Курскую железную дорогу, а затем остатки были проданы дачникам, создавшим здесь Елизаветинский посёлок, названный так в её память.

Железная дорога, вступившая в строй осенью 1866 г., прошла приблизительно в километре от сельца. Ближайшие станции вначале были устроены в Царицыне и Подольске. Добираться до них было довольно хлопотно и по просьбам местных землевладельцев с лета 1868 г. дачные поезда стали делать кратковременную остановку на 28-й версте от Москвы, а уже в следующем году была устроена полустанция Бутово с небольшим деревянным вокзалом, где размещались станционные службы и зал ожидания. Вскоре вокруг станции возникла дачная местность Бутово, состоявшая из трёх десятков дач, образовавших небольшие посёлки: Елизаветинский, Михайловский, Дубки.

Среди дачников встречались и знаменитости. На даче в «Дубках» у своей свояченицы и её мужа Филиппа Александровича Доброва проводил летние сезоны 1902—1905 гг. известный писатель Леонид Андреев. Свои впечатления от здешних мест он отразил в рассказе «На станции». Его старший сын Вадим позднее вспоминал об этом времени: «По вечерам во время бесконечных чаепитий, когда в открытые окна сквозь кусты сирени вползали в комнату сырость и ночная тревожная тишина, за столом, уставленным стаканами и липкими блюдцами от клубничного варенья, собирались гости».

Прокладка железной дороги привела к появлению в здешних местах промышленных предприятий. Первым, купив у бутовских крестьян 18 десятин земли, основал в 1876 г. кирпичный завод московский купец 2-й гильдии Александр Фёдорович Абельс. На нём работало до 75 рабочих, а в год выпускалось до 2 млн. штук кирпичей. По соседству в Елизаветинском поселке А.Ф. Абельс устроил свою усадьбу. В 1889 г. второй кирпичный завод построил «временный московский купец» Василий Александрович Александров. При этом его формальной владелицей являлась его неграмотная жена Домна Семеновна. В деле родителей принимали участие их дети Тимофей и Вера. В начале XX в. после кончины родителей последняя стала хозяйкой завода. В 1913 г. от неё он перешёл Варлааму Михайловичу Синогейкину. Он расширил производство, но с началом Первой мировой войны спрос на кирпич резко упал, и в 1915 г. на короткое время завод достался Дмитрию Памфиловичу Ефимову и Фёдору Ивановичу Ереемеву. В том же году он стал собственностью торгового дома братьев И. и Г. Бабаевых.

Григорий Павлович Бабаев был предприимчивым человеком и в 1916 г. вместо кирпичного развернул мыловаренное и салотопенное производство. Это стало возможным благодаря получению заказа на 12 тыс. пудов «мраморного» мыла для армии. Каменное здание завода, крытое железом, было разделено на два отделения: в первом происходила варка мыла и приготовление коломази (колёсной смазки), во втором находились формы для отлива мыла.

После революции все дачи были национализированы. В бывшей усадьбе Н.А. Варенцова в 1919 г. был создан детский дом. 30 гектаров земли дачи Москвиных были переданы государственному конезаводу имени командарма С.С. Каменева, а в их доме (Большая Бутовская ул., 3) расположилась школа-семилетка. Перепись 1926 г. зафиксировала в деревне Бутово 15 дворов, где проживали 46 мужчин и 44 женщины, а на станции Бутово в доме железнодорожников жили 25 мужчин и 20 женщин.

Был национализирован и мыловаренный завод. При этом первое время Г. П. Бабаев надеялся на изменение политики большевиков и продолжал руководить предприятием. Формально заведующим заводом числился К.М. Погосян, а бывший хозяин значился заведующим по снабжению, но тем не менее фактически управлял производством. В это трудное время завод выпускал до 5 тыс. пудов коломази, 300 пудов жидкого мыла и 4 тыс. пудов хозяйственного и туалетного. Однако надежды Бабаева на развитие НЭПа потерпели крах, он получил персидское гражданство и покинул Россию. А сразу после этого в 1923 г. завод встал.

Вот как описывал на рубеже 1920-1930-х годов эти места один из тогдашних путеводителей: «Станция Бутово. На 30-м километре от Москвы… 1 час 12 минут езды. Влево от станции обсаженная дорога по краю густого тёмного леса через километр приводит в деревню Бутово. Её дома вытянулись в одну линию по Серпуховскому шоссе. Рядом большой кирпичный завод… Вправо от станции, среди прекрасного парка с большим прудом раскинулся новый дачный посёлок. В пруду много карасей… Торгует магазин сельпо с хлебным отделением. Есть хлебная палатка и у станции. Продажа керосина… Амбулатория и аптека в Бутове. Поблизости от платформы временно бездействует мыловаренный и свечной завод».

Индустриализация и коллективизация 1930-х годов вызвали огромный приток крестьян в города и в первую очередь в Москву. Столица быстро оказалась перенаселённой, и многие из недавних провинциалов оказались в ближайших окрестностях первопрестольной, плотно заселяя ещё недавно пустовавшие зимой дачи. Не стало исключением и Бутово. Постепенно восстанавливается кирпичное производство, а вскоре здесь возникают и другие небольшие предприятия: металло-штамповочное с 35 рабочими (выпускало вёдра, тазы, ковши и т.п.), зеркально-шлифовочное, на котором было занято 59 человек, обувное и трикотажное. Наиболее крупным из них было швейно-галантерейное производство (в 1940 г. оно насчитывало 206 рабочих, из которых 112 были надомниками). Быстрый рост населения Бутова привёл к тому, что в 1938 г. оно было переведено в статус дачного посёлка.

Но была у Бутова в эти годы и другая, тайная сторона жизни. В годы сталинских репрессий на так называемом «Бутовском полигоне» НКВД были расстреляны и захоронены тысячи людей. Широко известно об этом стало лишь в конце 1980-х годов. В 1995—1996 гг. на месте расстрелов по проекту архитектора Д.М. Шаховского был построен небольшой деревянный храм во имя святых новомученников и исповедников российских. При храме был составлен «Бутовский мартиролог» жертв сталинщины с краткими биографиями, насчитывающий более 20 тыс. расстрелянных, имена которых удалось установить документально.

В 1959 г. население Бутова приблизилось к 8 тыс. жителей, а в 1966 г., когда в нём уже проживало 9 тыс. человек, оно было объявлено рабочим посёлком. Главным его предприятием стал Бутовский кирпичный завод, позднее преобразованный в комбинат стройматериалов. Помимо производства кирпича на нём был освоен выпуск пенопласта и жидкого стекла. Ещё одним предприятием явился созданный в 1954 г. на базе группы кустарей Бутовский химический завод, выпускающий лакокрасочную продукцию, изделия из пластмассы, полиэтиленовую плёнку.

Знаменское-Садки

В 1985 г. Бутово с 10 тыс. жителей вошло в состав Москвы. Вместе с ним в черте столицы оказались и другие селения. Наибольший интерес из них представляет село Знаменское-Садки. Первое упоминание о нём в сохранившихся документах относится к 1627 г., когда писцовая книга отметила в Чермневе стану деревню Садки, Верхово тож, на речке Обитце, находившуюся с 1617 г. в поместье за Абросимом Ивановичем Ладыженским. В деревне тогда имелись дворы помещика, приказчика, людской, а также три крестьянских и два бобыльских, где жило семеро человек мужского пола.

Первый известный владелец этих земель — Абросим Иванович Ладыженский происходил из старинного дворянского рода, возводившего себя к легендарному «мужу честну» Облагине, якобы выехавшему к Дмитрию Донскому из Швеции в 1375 г. Имя же самого Абросима Ивановича встречается в документах первой трети XVII в. Впервые он упоминается под 1608 г. в описании свадьбы царя Василия Шуйского. Два года спустя вместе с государем он сидит в осажденной Москве, за что впоследствии был пожалован вотчиной. В 1613 г., среди прочих московских дворян, он участвовал в избрании на царство Михаила Фёдоровича Романова. В дальнейшем он воеводствует в Белгороде, где сумел отразить набег крымских татар, находится при дворе государя, занимается дипломатической деятельностью. Последний раз его имя встречается под 1633 г.

Незадолго до этой даты, в 1631 г. Садки в качестве поместья достаются его сыну Фёдору, а в 1644 г. преобразуются из поместья в вотчину. В отличие от отца, Фёдор Абросимович сделал более удачную карьеру. В документах он начинает упоминаться с 1627 г. сначала в качестве патриаршего, а затем — царского стольника. Служба его проходила в основном при дворе. При царе Алексее Михайловиче он воеводствует в Ливнах, служит головой в государевом полку во время войны с Польшей. В 1676 г. его жалуют в думные дворяне. Сведения о нём прерываются в 1688 г.

Своё имение он расширяет в 1636 г. покупкой соседней пустоши Ярцево. Описание 1646 г. отметило при нём в Садках уже 10 крестьянских дворов и двор вотчинника с жившими в нём кабальными людьми.

За несколько лет до смерти, в 1677 г. Фёдор Ладыженский продал деревню своему зятю князю Никите Семеновичу Урусову. При новом владельце Садки становятся сельцом, в котором, по данным 1678 г., находились усадьба, шесть крестьянских дворов, где проживало 20 человек, и один бобыльский двор (четыре человека). Никита Семёнович путём покупок соседних земель расширяет своё имение, а в 1687 г. ставит здесь церковь Знамения Пресвятой Богородицы, по которой в дальнейшем село стало именоваться Знаменским-Садками.

Никита Семёнович Урусов в 1679 г. дослужился до боярского чина. Его первая жена умерла очень молодой, и он вторично женился на княжне Евфимии Григорьевне Щербатовой. От этого брака родилось пять сыновей. По своему завещанию, составленному в последние годы XVII в., он отдавал село Знаменское-Садки жене и детям — Фёдору, Ивану, Семёну и Алексею. Позднее между ними был произведён раздел, и село пришлось на долю Фёдора Никитича Урусова.

Описание 1704 г. застает в селе уже две усадьбы, девять крестьянских дворов и два двора нищих. На проходившей неподалеку Большой Серпуховской дороге крестьянами было устроено шесть постоялых дворов для проезжающих. Позднее здесь возникает деревня Битца.

Фёдор Никитич Урусов детей не имел, и после его кончины селом владела с 1722 г. его вдова — Елена Александровна, а в 1731 г. его племянники — Василий и Михаил Семёновичи Урусовы (по материнской линии они являлись внуками знаменитого петровского фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева).

В 1750 г. князь Василий Семёнович Урусов за 7 тыс. рублей продал Знаменское княжне Екатерине Ивановне Трубецкой. Она была дочерью князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Свою карьеру при Петре I он начинал сначала боярином, затем — генерал-аншефом, а позже стал фельдмаршалом. Он скончался в 1750 г. в возрасте 82 лет и вошёл в историю как последний русский, имевший звание боярина; Иван Юрьевич Трубецкой пережил само это звание на целое полстолетие.

При Трубецкой в 1754—1756 гг. в усадьбе вместо прежней деревянной церкви строится каменная одноглавая Знаменская церковь в стиле позднего елизаветинского барокко. Через несколько лет село переходит к двоюродному брату княжны Екатерины Ивановны — Дмитрию Юрьевичу Трубецкому, за которым в Знаменском в 60-е годы XVIII в. значилось 17 дворов, где проживали 71 мужчина и 75 женщин. Новый хозяин, женившись на княжне Варваре Ивановне Одоевской, заметно округлил свои владения за счёт соседних деревень: Гавриково, Шибарово и Язва, доставшихся ему в приданое.

После этого он приступает к созданию в Знаменском великолепной усадьбы с огромным пейзажным парком и каскадом прудов на речке Битце. «Экономические примечания» 1770-х годов помещают следующее описание этих мест: «Село Знаменское… на левом берегу речки Абитцы и на правом берегу безымянного отвертка (овражка. — Авт.). Церковь каменная Знамения Пресвятой Богородицы. Дом господский деревянный с регулярным садом и оранжереями. 3 пруда, в них рыбы: щуки, окуни, караси, лещи… Деревня Садки — на правых берегах той же речки и оврага Парцовского… Та речка в летнее жаркое время бывает шириною в 2 сажени, глубиною в 2 вершка, в ней рыбы не имеется. Вода ко употреблению людям и скоту здорова. Лес растёт дровяной — березовый и осиновый. Звери водятся: волки, лисицы, зайцы; птицы мелких родов. Грунт земли глинистый. Хлеб и покося родятся средственно. Крестьяне на пашне, состояния средственного. Женщины упражнятся в домашних рукоделиях». Чуть позже вместо старого деревянного был поставлен новый господский дом, первый этаж которого был каменным, а второй — деревянным. Летом 1787 г. здесь встречали императрицу Екатерину II, возвращавшуюся в Москву из поездки по югу.

Имение принадлежало Трубецким вплоть до середины XIX в., и всё это время оно постоянно расширялось и обустраивалось. В середине этого столетия слева от дома были возведены деревянные двухэтажные флигеля (восточный сохранился до настоящего времени). Ещё раньше был устроен зимний сад, а западнее основных усадебных построек в 1840-х годах соорудили новые оранжереи.

Знаменское первой четверти XIX в. тесно связано с именами многих видных деятелей русской культуры. Учителем детей следующего владельца усадьбы — Ивана Дмитриевича Трубецкого был известный впоследствии историк Михаил Петрович Погодин. Здесь он неоднократно встречался с тогда ещё молодым поэтом Фёдором Ивановичем Тютчевым, жившим в летние месяцы неподалёку отсюда в имении своего отца — Троицком. Бывал в усадьбе и поэт князь Пётр Андреевич Вяземский.

Самым непосредственным образом Знаменское-Садки связано и с именем Льва Николаевича Толстого. Одна из сестёр Ивана Дмитриевича Трубецкого, Екатерина Дмитриевна, была бабушкой знаменитого писателя. Именно в этой усадьбе состоялась свадьба её дочери — Марии Николаевны Волконской и подполковника Николая Ильича Толстого, родственника владельцев Узкого. Будущие родители Л.Н. Толстого перед этим обвенчались 9 июля 1822 г. в церкви села Ясенева, а праздновать это важное событие отправились в Знаменское. Из Узкого на свадьбу приехали все родственники Николая Ильича.

Позднее Знаменским владел Николай Иванович Трубецкой, после которого имением владеют Орловы. В 1874 г. усадьбу приобрёл бывший московский вице-губернатор Иван Павлович Шаблыкин.

В сентябре 1876 г. он уступил её Михаилу Никифоровичу Каткову, одному из виднейших публицистов своего времени. Он прожил в Знаменском до конца своей жизни.

В 1887 г. усадьба досталась его сыну Андрею Михайловичу Каткову. Он активно занимался своим владением и в 1898 г. был даже избран предводителем дворянства Подольского уезда. Его супруга Мария Владимировна (урождённая княжна Щербатова) организовала в имении производство отличного домашнего сукна. Но жизнь супругов позднее сложилась несчастливо. Вскоре после начала Первой мировой войны оба их сына — унтер-офицер Андрей и корнет Михаил погибли на фронте. Ровно через год родители, желая увековечить их память, заложили на открытом тогда Братском кладбище в селе Всехсвятском большую пятиглавую церковь, спроектированную архитектором А.В. Щусевым.

За Катковыми имение оставалось вплоть до национализации, когда в 1918 г. усадьбу со всей обстановкой передали рабочему кооперативу. Часть предметов вывез музейный отдел Наркомпроса. Знаменская церковь, закрытая вскоре после революции, начала быстро разрушаться, и в 1929 г. её здание было разобрано сельскохозяйственным техникумом, занимавшим усадьбу с 1923 по 1959 г. Позднее его сменил Научно-исследовательский институт охраны природы и заповедного дела.

Первые сведения о селе Чернево, находившемся на территории современного района Южное Бутово, восходят к концу XVI в., когда им владел Иван Тараканов. События Смутного времени начала XVII в. привели к тому, что село запустело и превратилось в пустошь. Позднее оно возрождается вновь и в 1635 г. значится за его сыном Фёдором Ивановичем Таракановым. Описание этого времени отметило здесь двор вотчинника, в котором жили «деловые» люди, двор приказчика, два двора людских и 20 крестьянских дворов, в которых отмечено 26 душ мужского пола.

Переписная книга 1646 г. отмечает сельцо Чернево за жильцами Яковом и Никитой Фёдоровичами Таракановыми и дьяком Григорием Михайловичем Волковым. В сельце находились 2 двора вотчинников, 9 дворов людских, 24 крестьянских и 5 бобыльских дворов. В 1683 г. Яков и Никита Таракановы поставили здесь новый господский двор, а рядом возвели церковь. Таракановы владели Черневом на протяжении нескольких поколений. В 1704 г. оно находилось в собственности у Ивана Никитича Тараканова, а в 1725 г. — у его сына Алексея, впоследствии дослужившегося до чина генерал-майора.

Судя по «Экономическим примечаниям» 1770-х годов, село принадлежало капитану Михаилу Андреевичу Тараканову: «Село Чернево расположено на овраге. В селе церковь каменная во имя Рождества Христова. Господский дом деревянный на каменном фундаменте. При нём сад регулярный с плодовитыми деревьями, три пруда на овраге, в них рыба: караси и лини, которые, как и плоды, употребляются для домашнего расходу. Земля иловатая, на ней лучше родится овёс, а ячмень, рожь, пшеница и сенные покосы посредственны. Лес еловый, берёзовый, осиновый — в строение годный, в отрубе в 3—4 вершка, вышиною в 4 сажени. В нём звери: лисицы и зайцы; птицы: соловьи, скворцы, дрозды, тетерева и чижи, а в полях — перепелы… Крестьяне состоят на изделье (оброке. — Авт.), земли помещика пашут по 55 десятин в поле. Промышляют хлебопашеством. Женщины сверх полевой работы прядут лён, шерсть и ткут холсты и сукна для своего употребления».

Из данных ревизий 1811 и 1816 гг. становится известным, что Чернево в этот период было собственностью Татьяны Максимовны Дубровской, а после неё, в 1830-х — 1850-х годах, имение принадлежало генерал-лейтенанту Николаю Дмитриевичу Черткову (1794—1852), командиру Тверского драгунского полка, основавшему в Воронеже Михайловский кадетский корпус. Его брат Александр Дмитриевич Чертков (1789—1858) был известным историком, основателем знаменитой Чертковской библиотеки, переданной после его смерти в Исторический музей. Позднее село Чернево перешло к их младшему брату действительному статскому советнику Ивану Дмитриевичу Черткову (1797—1865).

При нём в середине XIX в. в Черневе значилось 32 двора. Спустя несколько десятилетий, по данным 1910 г., здесь отмечены уже 67 дворов, а также земское училище и 2 торговые лавки.

Увеличение численности населения привело к обострению земельного вопроса. В начале 1920-х годов в селе было 83 домохозяйства и в общей сложности 440 «едоков», на которых приходилось всего лишь 397 десятин угодий. Земли не хватало, но до революции крестьяне выходили из положения, арендуя лет 30 у владельца соседнего имения Лебедева 63 десятины. Но в 1919 г. оно было национализировано и передано московской Даниловской мануфактуре для организации там подсобного хозяйства. Позднее оно, по фамилии бывшего владельца, получило название совхоза «Лебедево». По данным 1923 г., в нём насчитывалось 10 хозяйств, 64 человека, 40 гектаров пашни, 7 лошадей и 13 коров.

Весной 1921 г. крестьяне Чернева, лишившиеся части земли, собрали общее собрание, которое обратилось в Подольский уездный земельный комитет с просьбой выделить дополнительную землю взамен фактически отобранной. Это требование было удовлетворено, и крестьяне получили землю «бывшего помещика» Шубина между селом Чернево и деревней Язовкой. В итоге земельный вопрос на время был решён.

В 1931 г. в селе создается колхоз «Новая жизнь». Коллективизация шла трудно, и на первых порах из 106 хозяйств деревни в него вошли лишь 42. Любопытно, что из девяти бедняцких хозяйств, числившихся на этот момент в деревне, в колхоз вошли только две бедняцкие семьи. Колхоз был небольшой. По воспоминаниям старожилов, в нём имелись всего 3 трактора, а всю остальную работу выполняли исключительно на лошадях. Спустя двадцать лет он вошёл в состав объединённого колхоза им. А.А. Жданова.

В 1985 г. село вошло в черту Москвы, но ещё почти полтора десятилетия продолжалась сельская жизнь. В 1989 г. сельский храм был возвращён православной церкви, и в 1995 г. в нём были возобновлены службы. А летом 2002 г. были снесены последние из остававшихся 65 дворов и село прекратило своё существование, уступив напору многоэтажной застройки.

Бутырский

Позднее на её месте возникает Бутырская солдатская слобода. Правда, при этом следует оговориться, что это поселение располагалось на территории современного района Савёловский Северного административного округа Москвы. Что же касается нынешнего Бутырского района, то здесь находился Бутырский хутор, основанный лишь в 20-е годы XIX в.

Бутырский хутор

В начале XIX в. по Дмитровской дороге, уже за Бутырской заставой, появляются первые дачи, среди владельцев которых встречались известные имена. Но большинство дачников были людьми среднего достатка. Особая роль среди этих мест принадлежала Бутырскому хутору — местности за Бутырской заставой. В 1820 г. эту болотистую землю (в районе современных улиц Гончарова и Фонвизина) взяло в аренду Московское общество любителей сельского хозяйства и создало на ней опытное поле. Идею создания Общества подал князь С.И. Гагарин, а его первым президентом стал московский генерал-губернатор князь Д.В. Голицын. Основной целью Общества было провозглашено развитие сельского хозяйства на научной основе. Для этого были приглашены учёные-специалисты и основана земледельческая школа, на опытном поле которой проходили практические занятия. Издавался «Земледельческий журнал», пропагандировавший новые методы ведения сельского хозяйства. В школу принимались все желающие (от 40 до 60 человек), включая даже крепостных крестьян. Со временем здесь создали показательный свеклосахарный завод, школу дубления овчин, опытную пасеку. Таким образом, Бутырский хутор стал прообразом Петровской сельскохозяйственной академии, открытой спустя четыре десятилетия в соседнем Петровско-Разумовском. Хутор дожил до советского времени, когда тут был образован совхоз с тем же названием, а опытное поле существовало здесь вплоть до 1920-х годов. Осенью 1921 г. там в присутствии В.И. Ленина проходило испытание электроплуга, а в 1968 г. в память этого события был установлен памятник Ленину.

Последующая история Бутырок — это история их почти сплошной застройки и превращения в обычный московский район.

Вешняки

Своё название этот район получил от села Вешняки. Свою историю село ведет от возникшей здесь на суходоле, посреди бортных рощ, деревни Найденова-Чурилова, в XVI в. именовавшейся также Вешняковой. От кого получила она свои названия — от владельцев или первых поселенцев, — остается загадкой. Уже в наше время возникла версия, что столь красивое имя Вешняки получили потому, что два века назад переселенцы с Украины посадили здесь вишневые сады. Но эта легенда не находит подтверждения в архивных документах. Название Вешняково письменно упоминается с 70-х годов XVI в., то есть намного ранее, чем о том гласит предание. Что касается наименования деревни Найденова-Чурилова, то, судя по всему, оно связано с именем Ивана Григорьевича Чурилова, служилого человека конца XIV в., отправлявшего митрополита Пимена в ссылку в далекую Чухлому.

В 1577 г., после Ливонской войны, это была уже пустошь, которая числилась за боярином Иваном Васильевичем Шереметевым. При его сыне Фёдоре Ивановиче — владельце соседних Гиреева и Кускова, жившем в первой половине XVII в., пустовавшее место заселяется, ставятся деревянные боярские хоромы и в 1644—1646 гг. возводится каменная церковь Воскресения Христова. Вешняково становится селом и приобретает вид типичного барского имения со скотным двором, слободкой «задворных» и «кабальных» людей. По переписной книге 1646 г., здесь значится каменная Воскресенская церковь, двор попа, «да в селе 12 дворов задворных людей».

Ф.И. Шереметев завещал Вешняково своему внуку — князю Якову Никитичу Одоевскому, за которым оно числилось в 1678 г. По описанию этого года в селе находились: двор вотчинника, двор скотный (5 человек), «да в слободке того же села 3 двора задворных и 18 дворов кабальных людей» (всего 39 человек).

Яков Никитич Одоевский отдал Вешняково своей дочери Марфе, которая вышла замуж за князя Михаила Яковлевича Черкасского. Так представители этой известной фамилии стали следующими владельцами села. Правда, юридически село перешло к ним чуть позже, поскольку по условию брачного соглашения им еще в 1704 г. владела вдова Я.Н. Одоевского Анна Михайловна. В это время в селе значились двор вотчинника, три двора дворовых людей и скотный двор, а все население имения составляло 14 человек.

В 1712 г. имение переходит к сыну Марфы Алексею Михайловичу Черкасскому — сибирскому губернатору при Петре I, а также директору Канцелярии строений и государственному канцлеру при императрице Елизавете Петровне. Занятый на государственной службе, князь не обходит вниманием небольшое имение, затеяв перестройку каменной церкви. В 1743 г. A.M. Черкасский отдал село в приданое своей дочери Варваре, вышедшей замуж за Петра Борисовича Шереметева — обер-камергера и сына знаменитого генерал-фельдмаршала, владевшего соседним Кусковом. Так эти имения вновь оказываются в одних руках. В конце XVIII в. ими владел граф Николай Петрович Шереметев. При нём Вешняково с тремя «тянувшими» к нему деревнями — Вязовкой, Жулебиной и Выхиной — превращается в некий придаток известной барской подмосковной Кусково. Если к последнему был приписан всего один крестьянский двор с 9 крепостными, то в Вешняках и ближних деревнях значилось 847 крестьян.

По «Экономическим примечаниям» 1800 г., Вешняково — «село на суходоле», с иловатой землей и плохими покосами. Нет ни достойной усадьбы, ни сада: примечательно лишь одно — каменная церковь, построенная в 1732 г. Читая лаконичное описание, живо представляешь деревянную ограду вокруг сельского погоста, четыре каменные богадельни у храма. Местные крестьяне не считались зажиточными. Числившиеся «на изделье» мужики не осваивали никаких ремесел, предпочитая им традиционные крестьянские занятия. Зато «женщины упражняются в пряже шерсти, которую продают в Москве», — отметил современник. От тех далеких времен ныне осталась лишь церковь — шатровый храм середины XVII в., построенный еще Ф.И. Шереметевым.

Сельская жизнь текла размеренно. Еще в 30-е годы XX в. местные крестьяне торговали картофелем и молоком. Оказавшись близ ветки Рязанского направления железной дороги, Вешняки быстро обстраивались дачами. Особенно славилась среди них дача Семенова, бывшая одно время чем-то вроде визитной карточки Вешняков. Если в 1880-х годах тут было примерно 40 дач, то в 1930-х годах уже более 500, с магазинами, почтой, клубом, амбулаторией.

Типичное подмосковное село, естественно, попало в круговорот бурных событий XX в. Последовали национализация, коллективизация. В 1937 г. была закрыта местная церковь. В годы Великой Отечественной войны здесь разместилась женская снайперская школа.

Разраставшийся город в 1960 г. поглотил окрестные селения. Это коснулось и Вешняков. В 1969 г. здесь развернулось городское жилищное строительство. Прежняя быль хранится лишь в названиях Вешняковских проездов и улицы — одной из главных в районе.

Кусково

Самым значительным селением района являлось Кусково, с его знаменитой усадьбой. Оно получило громкую славу благодаря здешним владельцам и обустроенной ими усадьбе в XVIII в. Творчество незаурядных архитекторов, красота места и широкий барский размах создали здесь, невдалеке от дороги Носовихи, прекрасный дворцово-парковый ансамбль.

Владельцы Кускова, Шереметевы, дорожили им еще и потому, что это было их давнее родовое владение. Прозвище одного из первых хозяев — некоего «Куска», или Кускова, толмача, сопровождавшего в 1379 г. митрополита Митяя в Царьград, — начисто забылось. В начале XVI в. боярин Василий Андреевич Шереметев обменял Александру Андреевичу Пушкину вотчину Алифинцево под Бежецком, а взамен получил деревню Кускову с прудом. В небольшом подмосковном имении вскоре была построена церковь, и, по данным 1577 г., Кусково, находившееся в Васильцове стану, принадлежало боярину Ивану Васильевичу Шереметеву. К нему «тянула» обширная округа — десять мелких деревень. В пору Ливонской войны и опричнины большинство из них запустело и к моменту составления писцовой книги за селом значилось только две деревни — Чертова и Забережье. Среди «тянувших» пустошей мы находим Найденову-Чурилову, будущее Вешняково.

К 1584 г. Кусково перешло к его сыну Фёдору Ивановичу Шереметеву. Он был одной из самых влиятельных фигур в пору Смуты и правление царя Михаила Фёдоровича. Богатый русский помещик стал выдвигаться при Иване Грозном, когда в чине окольничего был воеводой в Ливонии.

Отстроив после Смуты деревянную церковь Происхождения честного Креста Господня, он превращает Кусково в своего рода загородную дачу. Согласно писцовой книге 1624 г., село было старинной вотчиной Ф.И. Шереметева. В нем находилась деревянная церковь во имя Происхождения Креста Господня с приделами Николая Чудотворца, Флора и Лавра, «а в церкви образы и книги и ризы и на колокольне колоколы строенья боярина Фёдора Ивановича Шереметева; в селе двор боярина да двор животинный, живут деловые люди». Отмечены 4 двора церковного причта, «да в селе пруд, да другой пруд на поле». В 1633 г. в приходе кусковской церкви значилось 20 дворов.

Боярин Фёдор Иванович Шереметев по духовному завещанию 1649 г. отказал вотчину своему племяннику Василию Петровичу Шереметеву, воеводе, участвовавшему в событиях Смутного времени. При царе Алексее Михайловиче он воевал в Белоруссии и занял несколько крепостей.

В 1661 г. новым владельцем имения стал сын последнего Пётр Васильевич Большой Шереметев, киевский воевода и русский посол в Польше.

По смерти в 1691 г. боярина Петра Васильевича Шереметева Кусково досталось его сыну Владимиру, при котором в 1703 г. в Кускове значилось 15 дворов.

Владимир Петрович продал имение в 1715 г. своему старшему брату Борису Петровичу Шереметеву. В купчей говорилось, что в Кускове к тому времени имелись «церковь деревянная…четвертная пашня и лес, сенные покосы и всякое угодье».

В отличие от многих «птенцов гнезда Петрова», возвышением своим обязанных императору, Борис Петрович Шереметев (1652—1719) еще при царе Фёдоре Алексеевиче воевал против крымцев и был тамбовским наместником. При смене власти в 1682 г. он был пожалован из стольников в бояре. При царевне Софье он называется «ближним боярином» и вятским наместником. Вопреки многим другим, на которых Петр положил опалу из-за нелюбви к своей сестре, Б.П. Шереметев сохранил свои звания. Умения знающего воеводы пригодились при Азовском походе 1695 г. Под его руководством были взяты все прибрежные крепостцы по Днестру и основано укрепление на острове Тамань.

Совершив заграничное путешествие по Европе, Б.П. Шереметев стал первым русским кавалером Мальтийского креста. В разгоревшейся через несколько лет Северной войне именно он одержал первые победы над «непобедимыми» шведами — и Петр I жалует ему звание генерал-фельдмаршала. За взятие в начале 1702 г. Эрестфера воевода был награжден высшим русским орденом святого Андрея Первозванного. В 1705 г. вспыхнул мятеж в Астрахани, и на подавление бунта царь посылает родовитого боярина. За три дня возмущение было подавлено, и царь в том же году жалует Б.П. Шереметева — впервые в русской истории — титулом графа Российской империи.

Участник Полтавской битвы (откуда он вывез трофей — седло Карла XII, хранившееся в Оружейной камере Кускова), герой взятия Риги, Шереметев воевал в Польше, Померании и Мекленбурге. У него был свой полководческий стиль — в отличие от А.Д. Меншикова, фельдмаршал никогда не пускался в военные авантюры и не начинал операций неподготовленным. За победы Пётр жаловал Шереметева многими землями, разбросанными в разных частях России. Подобно Меншикову испытывавший пристрастие к лошадям, граф в отличие от «полудержавного властелина» отличался образованностью, строгостью и честностью. Его обеды никогда не превращались в шумные попойки, подобные царским застольям, а графское благородство подчеркивал даже внешний вид — он «был роста высокого, имел вид привлекательный, крепкое сложение тела».

Кусково фельдмаршал приобрел уже на закате своей жизни, видимо желая иметь владение в непосредственной близости от Москвы. С хозяйственной точки зрения оно было непривлекательно, так как не приносило дохода. Это была лишь загородная дача, в которой перепись 1722 г. отметила всего 5 человек дворни.

Незадолго до покупки имения в 1715 г. Б.П. Шереметев вторым браком женился на Анне Петровне Салтыковой (1712). Их сын граф Петр Борисович после смерти отца в 1719 г. унаследовал это подмосковное имение.

Обладатель огромного достояния был генерал-аншефом, обер-камергером, сенатором, кавалером ордена святого Андрея Первозванного, а затем — губернским предводителем московского дворянства. Ему благоволил император Пётр II, который на другой день после коронации жалует вельможу в поручики, а через несколько месяцев — в капитан-поручики лейб-гвардии Преображенского полка.

Он приступает к созданию здесь своей загородной резиденции. Расцвет жизии Шереметева пал на времена Елизаветы, хотя двадцать лет екатерининского царствования стали для него не менее блистательны. Граф женился на первой по богатству невесте России, дочери князя A.M. Черкасского. Унаследовав от отца 60 тыс. душ крестьян, он выгодным браком более чем удвоил это состояние, став владельцем почти 150 тыс. крепостных. К солидному приданому добавилось и соседнее Вешняково, включенное в обширную усадьбу графа. Близость к Перову, где находился деревянный дворец любовника императрицы Елизаветы Петровны, поспособствовала обустройству Кускова. Дошедшая «Опись хоромному строенью» говорит, что уже к 1741 г. в имении Шереметева были покои на пятнадцать комнат с золоченой резьбой, «лаковыми обоями» и «штофными тканями». Этот летний увеселительный дом существовал несколько десятилетий, пока не был капитально переделан в новых вкусах. Примерно в то же время, в 1737—1739 гг., граф соорудил каменную церковь Всемилостивого Спаса.

Эта церковь, поставленная на берегу пруда, стала первым каменным сооружением в усадьбе. Традиционная композиция «восьмерик на четверике» была обыграна в чисто европейской архитектуре скромных барочных форм. Фасады церкви были украшены фронтонами, пилястрами, незатейливыми обрамлениями окон. Декоративная скульптура в XVIII в. украшала верх здания, причудливо сочетаясь с ломаной крышей. Оштукатуренная колокольня была добавлена позднее, в 1792 г., — её выполнили крепостные архитекторы А.Ф. Миронов и Г.Е. Днкушин.

Дворцово-парковый ансамбль Кускова строился на протяжении полувека — с 1737 по 1785 г. Неторопливо, с большим знанием дела создавались интерьеры и убранство дворца; методично и скрупулезно собирались коллекции. Хозяин, будучи первым губернским предводителем московского дворянства, готовил сюрприз московскому обществу: Кусково было объявлено открытым для посещения широкой публикой. Архитектура дворца, подчеркнутая скульптурными и живописными композициями, искусно разбитый парк, театральные представления и музыкальные вечера сделали Кусково в XVIII в. популярной достопримечательностью ближайшего Подмосковья.

У дороги в имение стоял столб с надписью, приглашавшей веселиться «как кому угодно» в доме и в саду. С мая по август по воскресеньям дорога в Кусково была многолюдна; «карета обскакивала карету», как писал Н.М. Карамзин. Цепь выездов растягивалась до самой Москвы. Аллеи становились тесными. Повсюду слышалась музыка. По тихой глади пруда плыла венецианская гондола с разноцветными флагами. Спектакли «для благородных» чередовались с забавами для народа и потешными огнями. Документы свидетельствуют, что порой здесь собиралось до 50 тыс. человек. Одних званых гостей бывало до двух тысяч; среди них были люди самого высокого положения — императрица Екатерина II и император Священной Римской империи Иосиф II (посетили Кусково в 1775 г.). Виды знаменитой подмосковной снимал в конце 1760-х годов М.И. Махаев; они были затем воспроизведены в серии живописных полотен и в гравюрах, выполненных французскими мастерами.

Кусковский дворец — образцовый пример классицизма. Лаконичные формы, напоминающие архитектурные шедевры древних Афин, сдержанность в декоре — все, как и подобает классике, истинно, даже деревянная обшивка дворца не оштукатурена и не расписана под мрамор, а колонны не подражают каменным, они конусообразны, как ствол дерева. На колоннах покоится портик с вензелем П.Б. Шереметева, под своды которого по пандусам въезжали кареты.

Уже в вестибюле дворца посетителю дают почувствовать, что хозяин представляет род, славный военными победами: двери, ведущие в анфиладу парадных комнат, напоминают триумфальные арки, полукружия которых заполнены изображениями военных трофеев.

Прихожая-гостиная украшена овальным гобеленовым портретом Екатерины II. Этот гобелен выткан Василием Фирсовым так искусно, что выдерживает соседство с фламандскими образцами: двумя оставшимися от разграблений 1812 г. шпалерами с изображениями парковых пейзажей.

Вторая гостиная продолжает тему цветущего сада — на двух стенах раскинулась большая шпалера, изображающая сад с павлином — древним символом богатства. Отраженный в зеркалах гостиной пруд как бы попадает внутрь помещения и дополняет пейзаж на шпалере, гостиную украшают мраморные бюсты хозяев работы Фёдора Шубина. Камергер, сенатор и генерал П.Б. Шереметев выглядит умным и распорядительным хозяином, а его жена предстает лишь хозяйкой дома и спутницей жизни своего супруга.

И эту семейную идиллию не испортили ни орденские звезды на груди, ни алмазный орденский крест на шее, ни подчеркнутое высокомерие супруги государственного мужа.

Третья гостиная, названная по цвету обивки мебели Малиновой, выполнена в тяжеловесном барокко не случайно. Здесь витает дух отца сенатора — фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева и его супруги Анны Петровны. Их бюсты работы того же скульптора своей помпезностью напоминают скульптурные портреты екатерининской эпохи — перед нами деятель истории, гордый и властный.

Следующее помещение — парадная опочивальня — обито шёлком. Золоченые вазы, живописные вставки над дверьми и похожий на сцену альков превосходят великолепием отделку предыдущих залов. Парадная опочивальня в Кускове — точная копия парадной опочивальни шереметевского дома в Петербурге, построенного в елизаветинские времена. Единственное назначение и той и другой — «служить к великолепию», никто никогда в этих опочивальнях не почивал.

Главное помещение для балов, танцев и обедов на сто персон и более — Зеркальная галерея дворца. Галерея выдержана в бело-золотых тонах. Стены, наличники, косяки, двери — белого цвета, зеркальные рамы, багеты, лепные венки и гирлянды — позолоченного резного дерева, светильники из позолоченной бронзы. Зеркала, вставленные в простенки, и переплеты ложных окон, отражают небо и зелень так, что зал кажется открытой с обеих сторон галереей. Зеркала многократно увеличивают пространство зала и умножают число гостей. Плафон, изображающий голубое небо, иллюзорно увеличивает высоту помещения. Зеркала отражали и преломляли свет свечей, настенных бра, стеклянных колоколов и фонарей, стеклянных подвесок над светильниками. В вечернее время это море огней сверкало, переливаясь всеми цветами радуги.

Дворец окружён парком, разбитым по французским канонам паркового искусства. Такие парки называют регулярными. По обе стороны главной оси ансамбля симметрично расстелены зелёные ковры-партеры. В XVIII в. они имели сложные узоры, вырезанные в плотной зелёной массе. Пересекающиеся под прямым углом или по диагонали аллеи ограждены подстриженными стенками зелени. Вдоль зелёных стен росли деревья, кронам которых придавали шаровидную форму. На партере летом выставлялись в кадках померанцевые и миртовые деревья, подстриженные в форме конусов и пирамид.

В 70-х годах XVIII в. к северу от регулярного был разбит пейзажный парк по английскому образцу. Создатели пейзажных парков считали насилием над природой устройство партера, спрямленных аллей, стрижку «под конус» деревьев. Деревья высаживались живописными группами, аллеи были извилисты, на повороте вас подстерегала встреча с беседкой, статуей, парковым павильоном или гротом. В кусковском парке был устроен «Дом уединения» для хозяина — графа П.Б. Шереметева, приезжавшего во дворец только в дни больших празднеств и приема гостей.

На берегу пруда для гостей был выстроен голландский домик из красного кирпича, убранство которого демонстрирует стиль жизни и достижения декоративного искусства голландских мастеров. Для забавы гостей построен грот, изображающий чертог морского царя. Зеркало пруда отражает павильон работы архитектора Фёдора Аргунова и удваивает его объем.

Оранжереи того же архитектора замыкают кусковский ансамбль. Оранжерея не была хозяйственным сооружением, она служила «воксалом» — помещением для банкетов и танцев. Два обширных боковых крыла служили зимним садом. Кусково славилось лимонами, апельсинами и ананасами, созревавшими круглый год.

Но то была внешняя сторона Кускова — нарядная и пышная, для бар и вельмож. Что же известно о крепостных, на чьи плечи ложились все тяготы праздников? Составитель «Экономических примечаний» времен Екатерины II заметил, что при роскошной усадьбе не было крестьянских дворов, а состояли одни дворовые люди. Такая картина сохранялась и позднее — в конце XVIII и в XIX вв. Среди садовников, конюхов и истопников можно было заметить крепостного с циркулем или в театральном платье. Здесь сложился особый круг крепостной интеллигенции — слава и позор России.

В 1788 г. Петр Борисович Шереметев умирает, и огромные богатства достаются единственному сыну графа Николаю Петровичу, обер-камергеру Павла I и Александра I, любителю искусств и филантропу. Современники прозвали его «Крезом младшим» — ему принадлежало 210 тыс. крепостных. По натуре избалованный и своенравный, он отличался странностями и вспыльчивостью. Граф был на порядок богаче своего «конкурента» — князя Н.Б. Юсупова, владельца подмосковного Архангельского. Н.П. Шереметев содержал одну из лучших в России частных театральных трупп — в Кускове, где играли известные крепостные актрисы, в том числе его будущая жена П.И. Ковалева (Жемчугова).

1792 г. стал началом заката величественной усадьбы. Граф Николай Петрович занялся обустройством Останкина, которое становится основным его загородным местопребыванием. Туда переносится и театр, в то время как усадебные постройки отцовского Кускова приходят в упадок. Графа перестала прельщать слава хлебосольного барина, устроителя роскошных праздников с гуляньями, пушечной пальбой и жареными быками. К 1800 г. беседки и куртины были заброшены. В 1803 г. «ныне оставленное и забытое» имение посетил Н.М. Карамзин. «Теперь Кусково может завидовать Останкину, — писал он, -…Кусковские сады, где глаза мои видали некогда стольких людей, представили мне довольно печальных мыслей! Там, в Главной аллее, выставлялись прежде все померанцевые деревья из оранжерей: она казалась уголком Гишпании (Испании. — Авт.). Теперь все уныло и пусто». В отличие от шумного Кускова, Останкино было местом уединения и созерцания — оно отвечало новым вкусам и настроениям эпохи сентиментализма.

В 1812 г. Кусково разграбили французы. На протяжении последующего времени оно стало лишь символом былого величия и напоминания о прекрасных временах. Граф-театрал не дожил до этих событий — он умер в начале 1809 г., и подмосковная отошла его сыну Дмитрию Николаевичу Шереметеву, сыну крепостной актрисы. Он унаследовал странный противоречивый характер отца. Вспыльчивость сочеталась с простотой и сочувствием матери. Граф служил неохотно, значительную часть времени посвящая музыке и хору. Подобно отцу, он занимался благотворительностью, был попечителем Странноприимного дома, основанного отцом в память его матери, подкармливал нищих — в то время как его состояние заметно таяло.

Действительный статский советник и камергер Д.Н. Шереметев любил Кусково. Он жил здесь в 1860-е годы. Граф привел в порядок запущенный сад, возобновил театр. По его инициативе проводится реставрация уцелевших строений — в 1850 г. этими работами руководит архитектор М.Д. Быковский, в 1870 г. — Н.В. Султанов. Однако времена изменились, и в новой действительности титул уступал место деньгам. Граф умер в любимой подмосковной в 1871 г., а его старший сын Сергей Дмитриевич, егермейстер двора, историк и писатель, очевидно, желая поправить финансовые дела семьи, начинает сдавать окрестные земли под дачи. Местность оказалась удобно расположенной — к ней подходила станция Кусково Московско-Нижегородской железной дороги (1862).

Если к 1890 г. в Кускове проживало 227 человек, то к 1898 г. это уже поселок на 549 человек, с дачами, аптекой, богадельней графини Екатерины Павловны Шереметевой на 20 коек. На одной из кусковских дач в 1899 г. жил И.И. Левитан, руководивший пейзажной мастерской Московского училища живописи, ваяния и зодчества, выезжавшей на лето в Кусково.

Вернувшись из Финляндии в 1896 г., Левитан признавался в письме к A.M. Васнецову: «Чёрт знает, каким образом случилось это, но целый почти месяц шлялся по Чухляндии, облез окончательно, ничего не написал и чувствую себя так, что злому татарину и не пожелаешь… Теперь поселюсь где-нибудь около Москвы и попробую работать». Но лишь через несколько лет известный художник сиял для своих учеников дачу в Кускове — помогла одна из учениц Евдокия Николаевна Голицына.

Весной сюда потянулись молодые живописцы. Дача была большой и светлой, со стенами из некрашеных сосновых досок, которые пахли лесом. Это не то что тесные и полутемные классы на Мясницкой. Ученик Исаака Ильича Б. Н. Липкин вспоминал: «Природа, окружавшая нас на этой даче, была довольно убогая, кругом дачи да заборы… Далеко мы не ходили, берегли силы и время нашего учителя. Он советовал нам не писать больших этюдов вначале, но прорабатывать их основательно».

Дача была почти что пустой. Приходили с этюдов, расстилали лёгкие пальтишки на полу и спали. После неприхотливого и сытного ужина, часто состоявшего из гречневой каши, за обеденным столом собиралось до пятнадцати человек. Казавшийся стеснительным Исаак Ильич улыбался и шутил; он был оживлён и весел.

Эту новую резиденцию художник назвал «Барбизоном», по деревеньке, где обосновались известные французские пейзажисты. Он мечтал сделать так, как они — «чтобы узнала Европа». Полусерьезно полушутя Исаак Ильич мечтал скопить деньги в «Лионском кредите» (название крупного европейского банка) и выкупить какую-нибудь дачу. Но судьба посмеялась над романтиком. Весной 1900 г. Левитан простудился на этюдах, а 22 июля художественный мир России узнал о смерти великого живописца. Он не дожил до сорокалетия всего 26 дней, испытав бедность и лишения, оставив миру вечные образы России, запечатленные на холстах и бумаге.

К тому времени Кусково потеряло свою прежнюю природную свежесть. Поблизости разместился завод керосиновых и смазочных масел Товарищества нефтяного производства. Неподалеку было сельцо Зеленино — полвека назад там красовалась дача купца Шмакова. 94 семьи посёлка к 1898 г. были связаны с промыслами — среди них были столяры, мотальщики нитей, рабочие чугунолитейных железнодорожных мастерских, прачки, мелкие служащие и рабочие жестяного завода.

Вскоре после революции Кусково, как и соседнее Перово, становится городом. Перепись 1926 г. отметила здесь амбулаторию, школу первой ступени и почтово-телеграфное отделение с телефонным переговорным пунктом. Веяние времени чувствовалось в названиях Октябрьского проспекта и Трудовой улицы, а также в начавшихся работах по благоустройству. К середине 1930-х годов все дома имели электрическое освещение и водопровод. При клубе Карла Либкнехта работала большая библиотека, а в летнем театре регулярно устраивались спектакли и концерты московских артистов. Рядом с Кусковским дворцом находилась лодочная пристань; вокруг парка и пруда были разбросаны дачи.

Но существование рядом двух небольших городов Кускова и Перова было нецелесообразно. В 1938 г. город был упразднен, а его территорию включили в соседнее Перово. Что же касается усадьбы, то она становится музеем. Его сотрудники нашли шереметевские архивы, по которым восстановили первоначальный облик Кускова и имена мастеров, его создававших. Были найдены подлинные предметы из шереметевского дворца, что позволило восстановить его в прежнем виде.

В 60-е годы XX в. по проекту архитектора Л. Соболевой была восстановлена оранжерея, которая используется в качестве выставочного павильона. Сейчас в Кускове разместилось несколько экспозиций стекла, майолики и фарфора XVIII — XIX вв.: немецкого, французского, английского, датского, русского. Советские фарфоровые заводы также представили свои экспонаты.

Само же Кусково в 1960 г. было включено в городскую черту Москвы.

Владычино

Неподалеку от Кускова, на суходоле у Носовихинской дороги, некогда стояло село Владычино, упоминаемое как Владычно-Разсудовское в писцовой книге 1573—1574 гг. Оно принадлежало мужскому Златоустовскому монастырю, основанному еще в XV в. на древней Покровской дороге. Величественные постройки монастыря были снесены в 1933 г., а на их месте встало малопривлекательное жилое здание в стиле конструктивизма.

Пережившее эпоху Смуты, Владычино в 1620-е годы упоминается как село с монастырским двором, где жил один старец. Рядом находились конюшенный двор и двор приказчика. Население Владычина состояло в ту пору из «деловых детенышей», двух бобылей, живших в усадьбе и четырех дворах.

К середине XVII в. население сельца возросло. Переписная книга 1646 г. зафиксировала «Златоустовского монастыря вотчина сельцо Владычня, а в нем двор монастырской, а во дворе дворник Исачко Иванов да Ванька Данилов, да крестьян… Всего 16 дворов крестьянских, двор бобыльской — людей в них и дворников 31 человек».

Деревенская жизнь протекала без особых изменений до 1764 г., когда манифестом о секуляризации монастырских имений Златоустовский монастырь был лишен своих вотчин, в том числе и Владычина. Оно переходит в ведение государственной Коллегии экономии, а на крестьян налагается льготный годовой оброк в полтора рубля с души. Большую часть угодий составлял окружающий лес — сосновый, берёзовый и осиновый, где даже водились зайцы и волки. Пашни состояли из «иловатой» земли и давали средние урожаи. Покосы и вовсе были плохими. Ближе к селу Кускову лежала возделанная церковная земля.

При Павле I сельцо отдается в командорственное владение графу Николаю Александровичу Зубову, получившему также и село Богородское на Яузе. «Экономические примечания» 1800 г. так говорят о занятиях местных крестьян: «Промысел имеют в зимнее время извозничеством. Состояния средственного. Женщины упражняются в пряже льна и ткании холстов для домашнего употребления». Как память о прежних временах сохраняется упоминание о «доме Златоустовского монастыря», земля которого перешла в ведение того же командорства. При Александре I Владычино вновь значится в казённой собственности. В 1860-е годы сельцо числится в составе Выхинской волости, более земледельческой, чем соседние Пехорская и Ростокинская. Но к концу века и здесь стали происходить перемены. Современник отметил, что «жители Выхинской волости год от году меньше занимаются хлебопашеством и промыслом на постоялых дворах. Причина этому — недостаток навозу и прошедшие железнодорожные пути, вследствие чего последовало уменьшение путевой езды. Выхинцы занимаются кустарным производством: лент, пуговиц, бассона, чулок и легковым и ломовым извозом в Москве». В 1869 г. во Владычине числилось уже 79 дворов с 416 жителями, находились три овощные лавки, питейный дом и трактир.

В 1913 г. была выстроена каменная часовня по проекту архитектора СМ. Ильинского. Между Владычином и Косином находилась усадьба потомственной почётной гражданки Глафиры Финогеновны Морозовой. К концу XIX в. население увеличилось и составило 615 человек (не считая пришлого населения). Выращивание картофеля, овса и ржи перестало быть основным занятием местных жителей. Многие подрабатывали ткачеством, занимались извозом, выделкой бахромы и стиркой белья. Зимой крестьяне уходили на заработки, главным образом, на окраины города, где находились многочисленные предприятия.

После 1917 г. Выхинская волость была переименована в Ухтомскую в честь революционера и машиниста Казанской железной дороги А. В. Ухтомского. Население сильно выросло за счет приезжих. Сельсовет и школа первой ступени были единственными заведениями, упомянутыми в статистическом справочнике 1926 г. по Владычину.

В 1960 г. деревня вошла в состав Москвы. С 1969 г. приземистые деревянные дома уступили место многоэтажному жилому массиву Вешняки-Владычино, главными улицами которого стали Реутовская и Вешняковская.

Внуково

Своё название этот район получил от небольшой подмосковной деревушки Внуково. В свою очередь, она получила своё имя в XVI в. от своих первых владельцев. На рубеже XV-XVI вв. московские князья завершают объединение русских земель. В 1514 г. великий князь Василий III в результате войны с Великим княжеством Литовским сумел присоединить к московским владениям старинный русский город Смоленск. С этого времени на службу в российскую столицу переходят потомки смоленских князей. Когда-то, в XII-XIV вв., в период независимости Смоленского княжества, они были могущественными хозяевами своей земли, но за три столетия полностью измельчили свои владения, а некоторые из их потомков даже утеряли княжеский титул. Одним из них был Семён Григорьевич, по прозвищу Внук. Сведений о нём сохранилось немного — известно лишь, что в 1524 г. он был воеводой в Муроме. За свою службу он получил небольшой участок земли под Москвой, поселил на ней крестьян, и возникшая таким образом деревня получила по его прозвищу название Внуково.

Изварино

Первые подробные сведения об этой местности сохранились лишь начиная с первой половины XVII в. Центром здешней округи был старинный погост с церковью Ильи Пророка, уничтоженный в Смутное время, возле которого располагалась деревня Изварино, память о которой сохранилась и поныне в наименовании Изваринской улицы. В1627 г. она значится как поместье Ивана Васильевича Биркина, принадлежавшее ещё его отцу Василию Петровичу. В деревушке стоял всего один помещичий двор, где жили дворовые люди помещика.

Биркины являлись старинным родом рязанских бояр. После ликвидации независимости Рязанского княжества в первой четверти XVI в. они переходят на службу в Москву, но особо видных постов не занимают. Первый документально известный владелец Изварина — Василий Петрович Биркин в конце XVI в. служил в незначительной должности городового головы. Наиболее значительным эпизодом его службы стал случай в 1584 г., когда ему было поручено встретить на Дону возвращавшихся из Константинополя русских послов. Ряд донских казаков был недоволен переговорами Москвы с турками — последние требовали от казаков прекращения военных походов. Поэтому казаки обдумывали мысль о том, чтобы перехватить на обратном пути московских послов. Это стало известно в Москве, и Биркину было поручено схватить главных зачинщиков. Но хотя это ему не удалось, он всё же сумел выполнить главное задание и проводил послов до Москвы. Его сыну Ивану Васильевичу удалось сделать более удачную карьеру. Помог ему в этом случай. В 1619 г. он был отправлен для переговоров с поляками относительно обмена пленными после заключенного перемирия. Среди оказавшихся в польском плену был и патриарх Филарет, отец царя Михаила Романова. Биркин Филарету понравился — вместе с ним патриарх доехал до Москвы, а через несколько лет Иван Васильевич становится патриаршим дворецким и в этом качестве заведовал всем хозяйством патриарха. Позднее, уже после смерти Филарета, он служит воеводой, а под конец жизни достигает чина думного дворянина.

В начале 40-х годов XVII в. Изварино достается представителю третьего поколения рода — Самойле Ивановичу Биркину. Служить он начал у патриарха по протекции отца, затем воеводствовал в различных городах. Он скончался в 1646 г., а вскоре владельцем этих земель, проданных из поместья в вотчину, стал Михаил Алексеевич Ртищев.

Судьба Ртищева была довольно любопытна. Он родился в последней четверти XVI в., успел принять участие в событиях Смутного времени начала XVII в., сражался под предводительством знаменитого князя Д.М. Пожарского, участвовал в войне 1632 г. с Польшей, был воеводой. Казалось бы, к середине века, с восшествием на престол молодого царя Алексея Михайловича, его карьера должна была закончиться, а сам Ртищев уйти на заслуженный покой. Но всё произошло с точностью до наоборот. В середине июля 1645 г. состоялась торжественная коронация царя, а в конце августа Ртищева специальным царским указом вызывают из Тулы в Москву. Михаил Алексеевич был в определённом затруднении — с новым царем он был знаком мало и терялся в объяснении причины своего вызова. Все разъяснилось при личной встрече с государем. Царь нуждался в помощниках, и кто-то  из придворных порекомендовал ему Ртищева, известного своей честностью. Это было для монарха главным, и вскоре Ртищев становится царским постельничим, а позже получает чин окольничего. Сохранилась своего рода должностная инструкция постельничего, из которой мы узнаем, что среди многочисленных его обязанностей была и та, что он, будучи постоянно при царе, не должен был посвящать посторонних в царские «думы», т.е. готовящиеся проекты указов, распоряжений, другие документы, которые могли стать ему известны.

Село Изварино в 1650 г. перешло в качестве приданого к дочери Ртищева Анне Михайловне. Личная жизнь её сложилась неудачно. Она вышла замуж за Вонифатия Вельяминова, далекого потомка первых московских тысяцких, но прожила в браке с ним всего год — её муж был убит собственными крестьянами, после чего она осталась вдовой. Спустя двадцать лет она продала Изварино степенному ключнику Якову Петровичу Булычёву. При нём здесь была выстроена новая церковь во имя Ильи Пророка, и деревня превратилась в село. Но Булычёв владел им всего шесть лет и вынужден был уступить имение царю Фёдору Алексеевичу, который в 1676 г. жалует Изварино и ряд соседних деревень, купленных у других владельцев, боярину князю Фёдору Фёдоровичу Куракину. При нём здесь в 1678 г. значились усадьба вотчинника, скотный и конюшенный дворы, семь крестьянских дворов.

Князь Фёдор Фёдорович Куракин служил при царе Алексее Михайловиче и за участие в польской войне в 1660 г. получил боярство и богатые подарки: дорогую шубу, кубок, прибавку к денежному жалованью и огромную сумму денег для покупки вотчины. Позднее он стал дядькой старшего сына царя — царевича Фёдора и в этом качестве был неизменным его спутником во всех поездках. Сухие строчки документов мало что дают для понимания характера человека из давно ушедшей эпохи. Но порой встречаются факты, которые позволяют рельефно представить себе черты образа того или иного исторического персонажа. Сохранилось одно дело, из которого выясняется, что 30 мая 1675 г. князя Ф.Ф. Куракина посадили под домашний арест. За что? Оказывается, он увлекался загадочным и таинственным и на своем дворе держал бабку, которая гадала и ворожила. Царь Алексей Михайлович этих увлечений не поощрял и даже боролся с ними, за что Куракин и пострадал. С воцарением Фёдора Куракин становится одним из ближайших к нему лиц, но особой роли не занимал, да и не стремился занимать.

В 1683 г. Ф.Ф. Куракии отдал село в приданое дочери Анне Фёдоровне, вышедшей замуж за князя Андрея Михайловича Черкасского, родного брата канцлера и кабинет-министра при императрице Анне Иоаниовне. В начале XVIII в. село являлось собственностью их сына князя Александра Андреевича Черкасского. При нём в 1704 г. в Изварине числилось по-прежнему те же 7 дворов, а в 1733 г. была построена новая деревянная церковь.

Александр Андреевич начал карьеру очень успешно — уже в 1708 г. в чине полковника он участвовал в войне со шведами. Впоследствии он служил при дворе, где достигает чина камергера. Но придворная жизнь всегда связана с интригами, и Черкасский очень сильно пострадал из-за них. В 1730 г. на престол вступила императрица Анна Иоанновна, которая вскоре среди прочих начала особо отличать ловкого придворного. Черкасского произвели по её желанию в действительные тайные советники. Но это не понравилось фавориту императрицы Бирону, и он делал всё, чтобы удалить соперника от двора. В январе 1732 г. Черкасского отправили губернатором в Смоленск. Князь смотрел на это назначение как на почетную ссылку, не скрывал этого и всячески рвался ко двору. Бирону снова пришлось прилагать усилия для «нейтрализации» противника. В 1733 г. по доносу одного из смоленских чиновников князь был арестован и предан суду по обвинению в государственной измене — оскорблении имени государыни, брани её любимца Бирона и выставлялся главой партии, желавшей призвания на русский престол внука Петра I, голштинского принца Петра Фёдоровича (будущего императора Петра III). Черкасский отказывался признать обвинения, но под угрозой применения пыток был вынужден писать «повинные». В 1734 г. его приговорили к смерти, но затем казнь заменили ссылкой в Сибирь. Все имущество князя, а одних только крестьян числилось более 40 тыс. душ, было передано его детям. Через пять лет доносчик на Черкасского признался, что донос был ложным. Ссыльного вернули, даже возвратили чин камергера, однако жизнь его была перечеркнута навсегда. Он скончался в 1749 г. Затем селом владела его вдова Анна Ивановна со своими детьми и потомством мужа от первого брака, а в 1785 г. её сын Алексей Александрович Черкасский.

Позже, с прокладкой железной дороги, эти земли с рубежа XIX- XX вв. становятся дачными местами. Составленное в эти годы «Руководство» по выбору дач сообщало, что здесь имелись грибные и ягодные места, хорошо ловились караси, плотва и другая рыба.

Новый этап в истории этих мест начался в 1930-е годы и связан с бурным развитием авиации. В это время главный московский аэропорт находился на Ходынском поле. Но для дальнейшего развития он был мало пригоден — аэродром был буквально зажат жилыми кварталами, шум от самолетов мешал населению. Поэтому поблизости от Москвы решено было построить новый, место для которого выбрали в районе Внукова. При этом учитывалось несколько факторов: близость к железной дороге, самая высокая в окрестностях столицы точка над уровнем моря (204 м), отсутствие оврагов. Строительство началось в 1938—1939 гг. силами нескольких тысяч рабочих (в том числе свыше 5 тыс. заключённых), одновременно был возведен посёлок для работников аэродрома и лётчиков. Первая очередь аэродрома вступила в строй в 1941 г. В первые дни Великой Отечественной войны, в последних числах июня, сюда перебазировался с Ходынки Центральный аэропорт, который стал именоваться Московским центральным аэропортом Внуково.

В годы войны здесь дислоцировались Московская авиагруппа особого назначения, полк истребительной авиации, десантные подразделения. В 1942 г. во Внукове была сформирована 8-я гвардейская воздушно-десантная дивизия. Сюда же прибывали самолеты, которые поставлялись из Великобритании и США в рамках военно-технической помощи СССР, на которых воевали наши летчики.

После войны аэродром стал гражданским и обслуживает полеты в разные уголки страны и во многие страны мира. Позднее был введен в строй аэропорт «Внуково-2», который был предназначен для приёма правительственных самолетов. Возникший рядом с аэродромом посёлок Внуково в 1947 г. был причислен к рабочим посёлкам. В 1959 г. в нём проживало 9,8 тыс. человек, а спустя всего пять лет, в 1964 г., значилось уже 17, 3 тыс. жителей. В 1984 г. он вошел в состав Москвы.

Толстопальцево

К району Внуково относится и посёлок Толстопальцево. Своё название он получил от одноимённой деревни, история которой восходит к XVII в. Статус посёлка он получил в 1939 г., почти одновременно с Солнцевом, когда здесь была предоставлена земля москвичам, переселявшимся из центра города в связи с его реконструкцией. Вторая волна заселения приходится на послевоенные годы. Он вошёл в черту Москвы в 1984 г., и здесь предусматривалось создание промышленной зоны. Но по ряду причин это не произошло, и до сих пор Толстопальцево остается одним из наиболее зелёных уголков округа.

Войковский

Впервые описание села встречается в писцовой книге 1584 г., из которой узнаем, что ранее — в середине XVI в. оно принадлежало воеводе времен Ивана IV князю Юрию Ивановичу Токмакову, представителю вскоре угасшего старинного рода, а к моменту описания было записано «в вотчине за Яковом Васильевым сыном Зюзиным». Кроме вотчинникова двора в селе имелось «пять дворов людских, да место дворовое попово». Деревянная «клетская» церковь во имя Николая Чудотворца возвышалась на берегу Химки, но стояла «без пения».

Владелец Никольского Яков Васильевич Зюзин был довольно заметной личностью рубежа XVI-XVII вв. В 1598 г. он подписался под грамотой об избрании царём Бориса Годунова. В 1605 г., когда Годунов, напуганный вторжением самозванца, посылал по городам стольников и стряпчих собирать дворян и детей боярских для отпора врагу, Зюзин был направлен в Пронск. Но здесь он довольно быстро сумел сориентироваться, и в том же году, уже при Лжедмитрии I, мы видим его заседающим в Государственном совете, а затем воеводой в Рязани. С лёгким сердцем пошёл он на службу к следующему царю Василию Шуйскому. В 1607 г., когда Шуйский послал три полка под Тулу против восставших крестьян Болотникова, воеводой сторожевого полка был Зюзин. В 1608 г. его жалуют в думные дворяне, но в следующем году он был убит под Тулой. В Смутное время война и голод не обошли стороной село, отделённое лишь узкой речушкой от лагеря тушинского вора. Писцовая книга 1623 г. косвенно подтверждает это, зафиксировав уменьшение числа дворов в селе. При этом Никольское продолжало оставаться в роду Зюзиных.

В 1617 г. вдова Фёдора Алексеевича Зюзина отдала половину села в качестве приданого своей дочери Олены Зюзиной князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому, племяннику второй жены Ивана Грозного, и с тех пор свыше ста лет Никольским владеют князья Черкасские.

Боярин Дмитрий Мамстрюкович Черкасский был одним из виднейших деятелей первой половины XVII в., активно участвовавшим в войнах того времени. При нём в Никольском в 1646 г. значилось 5 крестьянских дворов, в которых отмечено 15 душ. После смерти Дмитрия Мамстрюковича в июле 1651 г. Никольское вместе с соседней деревней Захарково переходит к князю Якову Куденетовичу Черкасскому, одному из лучших полководцев эпохи царя Алексея Михайловича, а после его кончины в 1667 г. досталось его сыну Михаилу Яковлевичу.

Новый владелец переводит в деревню Захарково всех крестьян, оставляя в селе лишь дворовых. Видимо, он хотел превратить Никольское в свою загородную резиденцию. Подтверждение этому находим в записках голландца Б. Койетта, находившегося в 1676 г. в Москве в составе нидерландского посольства. Полусгоревшая незадолго до приезда посольства усадьба едва ли могла привлечь внимание путешественников, тем не менее автор отмечает печи в комнате и сенях, украшенные изразцами. Учитывая высокую стоимость изразцов, можно сказать, что хозяин был человеком далеко не бедным и заботился об украшении своей загородной усадьбы. Б. Койетт пишет, что «в селе не было ничего хорошего, кроме столь красивой и изящной церкви, какой я среди деревянных ещё не видывал». Очевидно, речь идет о вновь построенной церкви, описание которой даётся в переписной книге 1686 г.: «…в селе церковь деревянная с нижней службою, в верхней службе Николая архиепископа Мирликийского чудотворца, а в нижней Алексея митрополита московского чудотворца, а в церкви образы, и книги, и ризы, и на колокольнице колокола и всякое строение вотчинниково». Судя по тому же описанию, в Никольском значились двор вотчинника, два конюшенных двора, скотный двор с двумя крестьянами, двор приказчика, двор мельника, где фиксируется 3 человека, 19 дворов кабальных и дворовых людей (44 человека). Людей для различных работ по устройству усадьбы, видимо, не хватало, и поэтому дворовые и кабальные люди были переведены сюда из села Васильевского Суздальского уезда.

В 1713 г. село наследует князь Алексей Михайлович Черкасский. Сыновей у него не было, и Никольское перешло к его дочери Варваре Алексеевне. В своё время она считалась самой богатой невестой в России. Далеко не юная невеста имела, по словам современника, «прошлое, не лишённое бурь и испытаний», но всё это с лихвой компенсировалось баснословным приданым. Замуж она вышла в 1743 г. за человека тоже богатого — Петра Борисовича Шереметева. С тех пор Никольское остается во владении рода Шереметевых. Брак оказался довольно удачным, и супруги прожили в согласии 24 года.

Граф Пётр Борисович Шереметев родился в феврале 1713 г. в бытность службы его отца на Украине. Крёстным отцом стал гетман К. Скоропадский, а царь Пётр I почтил новорожденного сына своего любимца зачислением сразу прапорщиком в гвардейский Преображенский полк. Пётр Борисович стал товарищем детства будущего императора Петра II, с которым вместе рос и учился. В правление Елизаветы Петровны и Екатерины II он занимает целый ряд важных должностей. Для своего времени владелец Никольского был довольно прогрессивным человеком. В 1767 г. в комиссии по составлению нового уложения, куда его избрали, он высказывал, между прочим, полную готовность освободить своих крестьян из крепостной зависимости. Унаследовав после отца громадное состояние в 60 тыс. душ, которое почти удвоилось с женитьбой на не менее богатой княжне Черкасской, Пётр Борисович владел в разных губерниях 140 тыс. крестьян. Этот широкий достаток давал ему возможность жить пышно и открыто. Основное внимание он сосредотачивает на принадлежавшем ему Кускове. Никольским он интересовался мало. Церковь в селе постепенно ветшает и к началу XIX в. превращается в приписную, а вскоре и закрывается. Иконы из неё передают в храм села Владыкина.

После смерти Петра Борисовича все его владения перешли к его сыну Николаю Петровичу, известному своей благотворительностью. На рубеже XVIII-XIX вв. Никольское представляло собой небольшое селение в 14 дворов при Петербургской дороге. Барского дома уже не было, хотя и сохранялся плодовый сад. Жители в основном занимались хлебопашеством, но уже развиваются и промыслы: мужчины зарабатывали извозом в Москве и «распилкой досок», а женщины «упражняются в вязании на продажу колпаков и чулок». Оба промысла существовали здесь вплоть до 30-х годов XX в. Никольское и приписанную к нему деревню Захарково разделяла узенькая речка Химка, на которой стояла мельница «о трёх поставах». В жаркое время она становилась «шириною в две сажени и глубиною в три вершка». Но и в ней водилась разнообразная рыба: щука, окунь, плотва, голавль, подлещик. Селения соединяла просёлочная дорога, проложенная в лесу, где водились зайцы и лисы, а порой забегали и волки.

В 1809 г. после смерти Николая Петровича Никольское досталось его единственному сыну Дмитрию Николаевичу Шереметеву. Как и отец, он отдавал весьма значительные суммы на дела благотворительности.

События Отечественной войны 1812 г. коснулись Никольского самым непосредственным образом — через село проходила главная дорога государства, связывавшая две столицы. Никольское занял лёгкий баварский кавалерийский полк из дивизии графа Орнано. Однако оккупантов постоянно тревожили налёты казаков генерала Ф.Ф. Винценгероде. Для жителей села война окончилась 10 октября, и крестьяне смогли вернуться домой.

Вслед за этими потрясениями жизнь в селении потекла своим чередом. Крестьяне восстановили разрушенное и, судя по ревизии 1816 г., в селе насчитывалось 17 дворов с 91 жителем. Другим важным этапом в его истории стала крестьянская реформа 1861 г., после которой была подписана уставная грамота, определявшая условия выхода крестьян из крепостной зависимости. По «Положению» для данной местности на каждую ревизскую душу полагался надел в 3 десятины земли. В Никольском таковых насчитывалось 74, и крестьянскому обществу следовало выделить 222 десятины. Но в пользовании крестьян уже до этого находилось 250 десятин. Поэтому душевой надел для Никольского определили в 3,5 десятины, т.е. в общем 259 десятин — больше всех в округе. Но были и маленькие нюансы, которые не давали крестьянам сразу же воспользоваться землей. Территория под лесом на 36 десятинах отошла крестьянам, но лес принадлежал помещику и лишь после его вырубки можно было занять землю. Площадь под торфяным Прохоровским болотом также отходила крестьянам, но лишь после выемки торфа. А если учесть, что на пахотную землю оставалось 78 десятин и 1563 сажени, т.е. чуть больше 1 десятины на ревизскую душу (они учитывались по ревизии 1858 г., а с того времени число их выросло), то не мудрено, что все большее число крестьян обращали своё внимание на подсобные промыслы и работу на промышленных предприятиях, число которых в округе всё увеличивалось.

Между тем в 1871 г. умирает граф Д.Н. Шереметев и впервые после долгого перерыва их огромные владения дробятся. Меньшая часть отошла вдове, а остальное было поделено между братьями — старшим сыном (от первого брака) Сергеем, известным историком и писателем, и младшим Александром. Последний получил в наследство свыше 207 тыс. десятин, из них в Подмосковье 3435 десятин, включая и Никольское.

С этого времени Никольское все более и более становится фабричным районом. Первые фабрики близ селения появились давно. В самом же Никольском в 20-е годы XIX в. можно отметить лишь две кузницы Матвея Андреева и Матвея Иванова, стоявших по краям села. Позднее появляются кирпичные заводы. В 1860 г. московский купец второй гильдии И.И. Богомолов заключает с конторой графа Шереметева контракт на содержание двух мельниц — Никольской и Захарковской. В контракте оговаривалось право промышленника устроить фабрики. В том же году на берегу Химки строится небольшая суконная фабрика с шерстопрядильным отделением. Кроме ручных станов на фабрике устанавливают и механические с приводом от мельничного колеса. Следующий хозяин фабрики — мещанин Чибисов был менее удачен в своём предприятии. Летом 1880 г. фабрика сгорела. Погибли двое рабочих, ещё двое получили увечья. Через три с половиной года владельца приговорили к 7 дням ареста и церковному покаянию. Причина же пожара осталась «неоткрытою».

Восстанавливать фабрику пришлось следующим владельцам — братьям Николаю и Герасиму Синицыным, крестьянам деревни Лихоборы. Вновь отстроенная фабрика заработала в 1890 г. Количество работников на ней никогда не превышало 50 человек. В 1909 г. фабрикой владел один из братьев — Герасим, а в 1910 г. она перешла к компании «Бланшар и К°».

К старейшим московским заводам можно отнести Никольский кирпичный завод. Собственно до революции здесь существовали два завода. Возникновение их можно отнести к 1850 г., а основателями были крестьяне Иван Кузьмич Донской и Родион Иванович Дудочкин. В силу специфики производства эти заводы работали лишь в тёплое время, хозяин не всегда мог возобновить работу в следующем году и поэтому первые кирпичные заводы работали при Никольском периодически. В 1871 г. купец второй гильдии П.Н. Туманов открывает Никольский завод, а в 1876 г. — Знаменский (ближе к Аксиньину). Этот предприниматель действовал с размахом: ему принадлежали также заводы в Зюзинской волости при селе Воронцове и сельце Шаболове, в Троице-Голенищевской волости при деревнях Терешкове и Сукове. Чтобы обеспечить Никольский и Знаменский заводы дешёвым топливом, Туманов купил неподалеку торфяное болото (между Поярковым и Ржавками), на котором работало до 80 сезонников. Кроме заводов Туманов вёл торговлю строительными материалами — на Триумфальной площади и у Калужских ворот. В лучшие годы на Никольском заводе работало свыше 500 человек, но к 1910 г. предприниматель сворачивает производство и заводы переходят к товариществу И.Н. Воронина. Вскоре мировая война и революция вынудили остановить заводы.

Важным событием в жизни села стало открытие уездной сельской лечебницы, для которой выбрали место на 16-й версте Петербургского шоссе, ближе к деревне Химки. За год построили несколько кирпичных и глинобитных зданий, и 8 октября 1895 г. состоялось торжественное открытие Никольской больницы. Кроме окрестных селений в её 15-вёрстную зону обслуживания вошло и множество промышленных заведений. Медперсонал во главе с врачом А.В. Ивановым самоотверженно трудился и в мирное время, и в годы испытаний. В 1914 г. он возглавил лазарет для раненых воинов на даче фабриканта Н.П. Павлова (между Никольским и Окружной железной дорогой). В дальнейшем здесь работал санаторий, названный впоследствии «Лебедь», а до конца 1980-х годов госпиталь Министерства обороны. В Гражданскую войну больница, рассчитанная на 45 коек, развернула лазарет на 120 мест и открыла филиал в Казанском Головинском монастыре.

Войны и революции прошли для Никольского достаточно спокойно, а вскоре начинается подъем хозяйства: вновь открывается кирпичный завод и шерстомойная фабрика (бывш. Бланшар), которую арендовали нэпманы С.О. Счетчик и Г.И. Гофман. Позднее здесь вновь организовали шерстопрядильное производство. По переписи 1926 г. практически половина жителей Никольского занималась промыслами и работала в промышленности (из 185 хозяйств лишь 93 были причислены к крестьянским). В 1933 г. фабрику «Текстильпром», на которой работали 141 человек, перевели в Пушкинский район Подмосковья.

Небывалого расцвета достигло разведение клубники, которым Никольские крестьяне занимались еще с XIX в. Многие владельцы клубничных плантаций держали батраков, которыми работали женщины из Рязанской губернии. В 1922 г. в небольшом имении фабриканта Прохорова на берегу р. Химки организовали совхоз, один из лучших в СССР, Удои в «Никольском» были выше, чем в показательном шведском стаде Сельскохозяйственной академии (380 вёдер в год от одной коровы против 340 ведер). Времена начали меняться после 1927 г. Для ликвидации крепких артелей всегда находился повод — слишком самостоятельные хозяйства были бельмом на глазу у власти. Ликвидировали в 1930 г. и «Никольское», а в следующем году организовали колхоз. Впрочем, существовал он недолго: в 1934 г. его объединили с Головинским и дали ему название «Имени 15-летия комсомола».

В 1931 г. пленум ЦК ВКП (б) принял решение о строительстве канала Москва-Волга. Осенью следующего года развернулись работы. Начинали их вольнонаемные рабочие и завербованные крестьяне. Но уже заканчивалось строительство Беломорско-Балтийского канала, и ГУЛАГ постепенно перемещал своих подопечных в Подмосковье. Появились первые палатки и на полях Никольского. Кроме рытья канала каналармейцы построили для себя лагерь и барачный посёлок между селом и р. Химкой, который позднее заселили водники и рабочие других организаций. Правая сторона Никольского также застраивается в основном бараками. Появляются 1-й и 2-й Головинские и Ново-Никольский посёлки. В 1938 г. весь этот конгломерат получает статус посёлка под названием Никольский. В 1958 г. правую часть посёлка включили в состав Москвы, и началась её интенсивная застройка. Остальная часть посёлка вошла в состав города в 1960 г. В 1969 г. началась застройка и нечетной стороны по проекту, над которым работали архитекторы Н. Селиванов, А. Меерсон и Е. Польская, инженеры Б. Ляховский, Г. Клевцова, 3. Халайдовский и Г. Громов.

Восточный

За Московской кольцевой автодорогой восточнее Гольянова раскинулся посёлок Восточный. Он возник в 1930-е годы на землях села Щитникова. Археологическая экспедиция 1990 г., возглавляемая С.З. Черновым, обнаружила в районе Щитникова следы трех селищ XIV-XVII вв. Одно из них располагалось на правобережной возвышенности речки Пехорки в 750 метрах от поселения. Это следы прежнего Щитникова, окружённого лесом сельца неподалеку от старой Стромынской дороги.

Первые дошедшие письменные сведения о поселении относятся к XVI в. Своё название оно получило, очевидно, от одного из первых владельцев, обосновавшемся здесь в XV или начале XVI в. В русском языке слово «щитник» обозначало оруженосца при знатной особе. Один из них, возможно, и владел этими землями. В первой половине XVI в. Щитниково находилось в поместье за князем Борисом Ивановичем Палецким, отпрыском древней ветви Стародубских князей. Он служил удельному князю Андрею Старицкому, входил в его думу и был конюшим.

Андрей Старицкий был братом государя Василия III. В малолетство Ивана Грозного он был, что называется, «на подозрении» как возможный претендент на трон. Ситуация осложнилась, когда в тюрьме умер старший брат старицкого князя — Юрий Дмитровский. Развязка не заставила себя ждать. Князь Андрей был опасен — ведь он как брат Василия III имел такое же право на престол, как и сын Василия. Почувствовав что-то неладное, князь Андрей отказался ехать в Москву. Он думал, что его там поймают и посадят в тюрьму — так поступили с Юрием Дмитровским. Когда в Москве арестовали посланца старицкого князя, Андрей не выдержал и поднял мятеж.

Схватка за власть была проиграна. В том же 1537 г. старицкий князь умирает, а его приближенные частью были казнены, частью оказались в опале. Среди последних оказался и владелец Щитникова Борис Иванович Палецкий. По словам летописи, его велели «пытати да и казнити торговою казнью, да, оковавши, в Наугольную стрельницу посажати».

В 70-е годы XVI в. щитниковское поместье принадлежало служилому человеку Фёдору Евсееву Поздееву, владевшему и соседними землями близ Ивановского. К тому времени сельцо превратилось в пустошь со скромными угодьями — пашней в 50 четей «доброй земли», сенными покосами по речке Пехорке и «раменным» (то есть «опушечным», «окраиным». — Авт.) лесом, часть которого была распахана.

После тяжёлых времен Смуты Щитниково так и не возродилось — оно лежало впусте еще в середине XVII в. Писцовая книга 1620-х годов застает половину этой пустоши в вотчинном владении Микиты Фуникова, потомка белозерских князей.

Вскоре небольшое владение приглянулось первым царям из династии Романовых, присовокупившим пустошь к своим землям. К середине 1660-х годов её заселили согнанными из разных мест крестьянами. Новая деревня вошла в Измайловскую волость Приказа тайных дел. В отличие от старого Щитникова, вновь основанное поселение было спланировано «по чертежу»: крестьянские дворы шли вдоль Стромынской дороги, поодаль от реки. В1702 г. здесь выстроили деревянную церковь во имя великомученика Дмитрия Солунского, в приходе которой состояло 22 двора. Таким образом, появился третий после Ивановского и Никольского присёлок в обширной Измайловской волости.

Дальнейшая история Щитникова тесно переплелась с прошлым села Измайлова. После 1676 г. присёлок был в ведении Приказа Большого Дворца, затем Главной дворцовой канцелярии. В конце XVIII в. он, как и остальные селения Измайловской округи, вошел в ведение Удельного ведомства. Его население росло. Если в 1770-е годы здесь числилось 43 крестьянских двора, то к 1800 г. таковых стало 65.

Осенью 1812 г. пожар охватил почти весь присёлок — сгорело 48 крестьянских изб. Погорельцы нашли временный приют во владениях князя Трубецкого — соседних Гольянове, Лукине и Абрамцеве. Страшное бедствие списывали на французских мародеров, грабивших окрестные усадьбы и деревни в поисках продовольствия.

Щитниково отстроили довольно быстро — через четыре года на месте пепелищ красовались новые деревянные дома. Крестьяне рубили их сами. Сохранились сведения, что они получали «пособие» лесом, т.е. брёвнами. По данным 1852 г., в селе находилось уже 95 дворов с 650 обитателями. Местные жители выращивали яблоки и ягоды, которыми торговали в Москве.

Крестьяне Щитникова не считались зажиточными. Значительные средства сельское общество было вынуждено тратить на аренду земли у Удельного ведомства. Это было связано с тем, что сельские угодья были разбросаны в разных частях Московской губернии и в силу этого практически не обрабатывались. Так, в Богородском уезде значился принадлежащий местным крестьянам луг, который в 1870-е годы сдавался фабриканту Морозову за 118 рублей в год, а также земля, «которой крестьяне вовсе не пользуются». Другой земельный надел находился в Ростокинской волости — он сдавался в аренду за 100 рублей в год.

Промышленный подъем страны во второй половине XIX в. зримо отразился и на истории Щитникова. В 1878 г. предприниматель С.В. Аксенов основал здесь картонную фабрику, работавшую на конной тяге. Эта фабрика еще в конце ХIХ в. оставалась небольшим предприятием — на ней работало 22 человека, а годовое производство исчислялось в 22 тыс. рублей.

Щитниковские крестьяне мало-помалу отходили от земледелия и зарабатывали промыслами. К началу 1880-х годов у местных крестьян, подрабатывавших ткачеством, было 11 ткацких станов. В это же время профессор-гигиенист Ф.Ф. Эрисман обследовал здесь мелкие ткацкие заведения Баранова и Фалеева. Они оказались типичными для небольших сельских фабрик. В одной просторной избе работали исключительно местные жители, вырабатывавшие шёлковый атлас и полушерстяные материи. Основанные на крестьянской земле, эти фабрики заработали в 1870-е годы, в пору промышленного бума. Вскоре, ближе к концу столетия, в Щитникове обосновались и другие фабриканты: Правление Товарищества Балашинской мануфактуры, крупнейшего в округе предприятия, приобрело местную усадьбу.

Щитниково продолжало расти, будучи расположено на оживленной Юрьевской дороге (так в XVIII-XIX вв. по конечному пункту — городу Юрьеву-Польскому называли Стромынскую дорогу). В1869 г. здесь имелись церковно-приходская школа, две лавки, питейный дом и трактир. Последний ежегодно приносил сельскому обществу 50 рублей. Из 635 человек сельского населения количество грамотных и учащихся было ничтожно мало — 82 человека, или около 13%. Местные крестьяне год от году всё меньше выращивали картофель, рожь и овёс. В конце XIX в. они устраивались работать мотальщиками нитей, торговыми служащими, бахромщиками, ткачами и прачками. Ведь крестьянский труд при скромных урожаях не окупался; не хватало инвентаря. В среднем из пяти хозяев два брали инвентарь в аренду, не имея средств обзавестись собственным. О невысоком уровне крестьянского благосостояния говорит и тот факт, что на 110 сельских семей приходилось всего 67 лошадей, основной тягловой силы в хозяйстве.

После 1917 г. созданная еще в 1860-е годы Пехорская волость, куда входило Щитниково, была переименована в Разинскую. По итогам переписи 1926 г., в селе было 129 крестьянских дворов и 31 двор рабочих и служащих. Население достигло 749 человек. В селе располагался сельсовет; совхоз же находился в стороне, в соседнем Максине. В1938 г. закрыта и позднее (1947) разобрана каменная церковь Дмитрия Солунского. Она была выстроена еще в 1875—1877 гг. на средства церковного старосты и купца первой гильдии Михаила Григорьевича Бородина. Храм строили по проекту архитектора П.П. Петрова в «русском стиле», с использованием элементов русской архитектуры XVII в. На его развалинах после Великой Отечественной войны возвели здание сельского клуба в классических сталинских формах; строение сохранилось и поныне.

В 1937 г. рядом с Щитниковом был образован посёлок Восточный для рабочих обслуживавшей Москву Восточной водопроводной станции. В столице был разработан генеральный план посёлка со своим архитектурным обликом, озеленением, планировкой улиц, скверов, аллей. В 1991 г. он вошёл в Восточный округ Москвы на правах отдельного муниципального округа.

В 1995 г. было принято решение о восстановлении в посёлке церкви. 30 сентября того года патриарх Алексий II отслужил молебен при закладке храма. Он был торжественно открыт год спустя, 8 ноября 1996 г., ко дню памяти св. великомученика Дмитрия Солунского.

Выхино-Жулебино

Своё название этот московский район получил от двух деревень: Выхино и Жулебино. Судя по данным топонимики, возникновение Жулебина относится к концу XV в. Своё название оно получило от представителя одного из московских боярских родов — Андрея Тимофеевича Остеева. В памяти современников он остался как хитрый и пронырливый человек и при жизни получил весьма характерное прозвище «Жулеба» (хитрец). В летописи он упоминается под 1472 г. как боярин и посол к магистру Ливонского ордена. Он стал основателем фамилии Жулебиных. Его сын Иван Андреевич Жулебин был одним из видных лиц в Москве начала XVI в., а внук Иван Иванович Жулебин в первую половину царствования Ивана IV имел второй по значению после боярина чин окольничего.

Что же касается Выхина, то первые сведения о нём восходят к XVII в., когда здесь фиксируется деревня Стафурино, Цыхино тож, входившая в состав кусковской вотчины Шереметевых. В середине XVII в. часть их владений с центром в Вешнякове досталась внуку Фёдора Ивановича Шереметева — князю Якову Никитичу Одоевскому. Среди них были и деревни Выхино и Жулебино. Позднее ими владеют князья Черкасские, однако в 1743 г. Варвара Алексеевна Черкасская выходит замуж за владельца Кускова Петра Борисовича Шереметева. В качестве приданого тот получает Вешняково с деревнями, и с тех пор на протяжении многих лет судьбы Выхина и Жулебина были неразрывно связаны с Кусковом.

При этом, в отличие от Кускова, ставшего центром усадебной жизни, Выхино стало сосредоточением хозяйственной жизни имения. В середине XIX в. в нём значилось 120 дворов, где были зафиксированы 671 душа мужского пола и 710 женского. В располагавшемся неподалёку Жулебине в это время насчитывалось всего 30 дворов. В 1861 г. Выхино становится центром Выхинской волости Московского уезда. В деревне расположились волостное правление, церковноприходская школа, отмечена часовня.

После прокладки неподалёку от этих мест Рязанского направления железной дороги начинается заметный рост численности населения. По данным 1884 г., в Выхине имелось 155 дворов, в которых проживали 215 мужчин и 530 женщин. Подобное несоответствие в пропорциях между полами показывает, что примерно половина выхинских мужчин постоянно работала в это время в Москве. В отличие от Выхина, Жулебино почти не было затронуто этой тенденцией. В 1884 г. в нём в 57 дворах проживали 163 мужчины и 177 женщин. Близость Выхина к Кузьминкам привела к тому, что в конце XIX в. здесь активно начинает развиваться дачный промысел, и многие здешние крестьяне стали сдавать свои избы под дачи.

После революции 1917 г. Выхинская волость была переименована в Ухтомскую, в честь погибшего в этих местах А.В. Ухтомского (1876—1905), активного участника декабрьского восстания 1905 г. в Москве. При новом районировании в 1929 г. создаётся Ухтомский район с центром в Люберцах, куда вошли Выхино и Жулебино.

В начале 1930-х годов в Выхине организуется колхоз имени Ленина, которым несколько десятилетий руководил Герой Социалистического Труда И. С. Морозов. Основными его направлениями являлись овощеводство и животноводство. Близость к очистным сооружениям города привела к тому, что с 1937 г. колхоз использовал метод полива сточными водами Москвы. В Жулебино существовал колхоз «Имени 3-й пятилетки», крупнейший в Люберецком районе, специализировавшийся на тепличном и парниковом хозяйстве. Для обогрева теплиц и парников использовалось отбросное тепло московского нефтеперерабатывающего завода в Капотне.

В 1960 г. после строительства Окружной автодороги Выхино вошло в состав города, и с середины 1960-х годов здесь начинается жилищное строительство. Что же касается Жулебина, то оно было включено в черту столицы лишь в середине 1980-х годов.

Гагаринский

Андреевская слобода

Одним из древнейших селений этого района являлась Андреевская слобода, возникшая поблизости от Андреевского монастыря, до сих пор находящегося под крутым берегом Москвы-реки, там, где она резко поворачивает от Воробьёвых гор к Кремлю. Обитель имела уточнение в своём названии — «что в Пленницах», и в литературе по этому поводу было высказано две точки зрения. По мнению И.Е. Забелина, вероятно, здесь под крутым речным берегом вязали плоты и далее гнали их вниз по реке (согласно словарю В.И. Даля, пленницами именовались связки плотов). По другой версии, здесь издавна стояло небольшое сельцо Пленницы (за это говорит то, что в обители хранилась икона св. Андрея Стратилата с надписью, что данный образ был принесён из сельца Пленницы).

Точная дата основания монастыря неизвестна. Он впервые упоминается в известии о московском пожаре 1547 г., что даёт возможность осторожно говорить об основании обители на рубеже XV-XVI вв.

Более подробные сведения об Андреевском монастыре дошли от середины XVII в. и связаны с именем Фёдора Михайловича Ртищева (1626—1673).

Зачастую случается, что оценки историков и современников о роли и значении той или иной исторической личности бывают диаметрально противоположными. Фигура Ф. М. Ртищева в этом плане представляет собой редкое исключение. Выдающийся историк В.О. Ключевский писал, что он принадлежал к тем людям, которые «из своей исторической дали не перестанут светить, подобно маякам среди ночной мглы, освещая нам путь». А что же говорили о нём современники? Вскоре после его кончины было составлено «Житие милостивого мужа Фёодора, званием Ртищева» — явление чрезвычайно редкое для мирского человека, ибо в те времена составлялись жизнеописания исключительно лишь святых и духовных лиц, а не мирян. И действительно, жизнь Ртищева настолько удивительна, что заслуживает отдельного рассказа.

Он происходил из семьи мелких дворян Лихвинского уезда. По обычаю того времени, он рано стал служить «новиком», а затем, как и отец, городовым дворянином. Ещё только начинавший полковую службу 19-летний юноша настолько резко отличался своими талантами, что слава о нём быстро дошла до Москвы. В середине 1645 г. специальной царской грамотой он был вызван в столицу вместе с отцом и братом и немедленно получил назначение при дворе. И хотя царь Алексей Михайлович до той поры ни разу не видел Ртищева, впоследствии он никогда не раскаивался в своём выборе. С этого времени начинается почти четвертьвековая служба Ф.М. Ртищева в качестве государственного деятеля на постах дипломата, воеводы, руководителя приказов, воспитателя наследника престола. Но помимо этой стороны его деятельности была и другая. Ртищев, и сам жадно стремившийся приобрести знания, старался просветить своих соотечественников, упорно боролся с невежеством, добивался открытия новых школ, включения в их программы ранее не изучавшихся предметов, издания и перевода учебников и книг. Наряду с этим он занимался и делами благотворительности — организует госпитали для раненых, странноприимные дома, помогает голодающим, основывает первую общественную больницу в Москве.

В возобновлённом им в 1648 г. Андреевском монастыре он открыл училище, куда пригласил из Киева учёных монахов, чтобы организовать обучение «языкам славянскому и греческому, наукам словесным до риторики и философии». Москвичи по-разному отнеслись к этому нововведению. Одни, только лишь из одного угождения царскому любимцу, отправили учить своих детей к «киевским старцам». Будущий думный дьяк Л.Т. Голосов, тогда ещё юноша, жаловался о подневольности учения: «Старцы-де не добрые, он-де в них добра не познал и доброго ученья у них нет: ныне-де он манит Фёдору Ртищеву, боясь его, а впредь-де учиться никак не хочу». Другие же, наоборот, увлеклись малоизвестной в Москве греческой и латинской грамотой, хотя и признавали, что «в той грамоте и еретичество есть», и даже просились для продолжения образования в Киевскую академию. Двоих из них Ртищев отправил учиться в Киев. В целом же успех начинания Ф.М. Ртищева был очевиден.

При Ртищеве в монастыре возводится Преображенская церковь, а в 1675 г. было завершено строительство надвратной церкви св. Андрея Стратилата. Колокольня с церковью Михаила Архангела была возведена в 1748 г. на пожертвования графа С.Б. Шереметева.

Однако после смерти Ртищева школа в Андреевском монастыре просуществовала недолго и в 1685 г. была перенесена в Заиконоспасский монастырь в Китай-городе.

При Петре I строения монастыря частично использовали для содержания незаконнорожденных детей и подкидышей. В 1764 г. монастырь был упразднён, а главная церковь Вознесения Христова (возведена в 1689—1703 гг.) стала приходской. Что касается бывших монастырских зданий, при Екатерине II они использовались для различного рода исправительных учреждений. Так, в 1788 г., по словам английского путешественника Вильяма Кокса, в Андреевском монастыре содержались «распутные женщины», которые жили там в продолжение двух и трех недель, занимаясь тем, что «вьют верёвки для адмиралтейства». Тогда же, по его словам, в обители находился «приют для солдатских вдов», на который «императрица даёт на каждую женщину по четыре копейки в день; в приюте девяносто вдов».

В 1803 г. к Александру I обратились купеческое и мещанское общества с просьбой отдать им монастырские строения для устройства богадельни, так как «положение места, чистый и свободный воздух и близость церкви, куда призираемые без труда и изнеможения могут почасту приходить для славословия Творца Вселенной, все сие будет для них великою заменою терпимых ими недостатков и болезней». Император согласился, и через три года в бывшем монастыре открылась богадельня Московского купеческого общества, просуществовавшая здесь свыше столетия.

В советское время здания обители были заняты различными учреждениями, а в конце XX в. их возвратили церкви и сюда была переведена Синодальная библиотека.

Васильевское

По соседству со слободой Андреевского монастыря, там, где ныне размещается Институт химической физики РАН, ранее находилась усадьба Васильевское, или, как она известна под другим названием, «Мамонова дача».

Первыми её владельцами были Салтыковы, а наиболее раннее известие о ней относится к 1635 г., когда здешние земли приобрёл боярин Борис Михайлович Салтыков. Будучи родственником по женской линии Михаила Фёдоровича, первого царя из династии Романовых, он интриговал против предполагавшегося брака государя на избранной им невесте Марии Хлоповой. Поводом для этого стала боязнь того, что новые родичи царицы могли бы оттеснить Салтыкова от влияния на дворцовые дела. В итоге Хлопову обвинили в том, что она больна и сослали в Тобольск. Позднее, однако, выяснилась действительная роль Салтыкова, и по приказу отца государя патриарха Филарета последний подвергся опале.

Затем усадьба перешла к Петру Михайловичу Салтыкову, одному из виднейших бояр эпохи царствования Алексея Михайловича, а затем досталась его сыну Алексею Петровичу Салтыкову, боярину в первые годы правления юного Петра I, в 1713 г. назначенному московским губернатором.

Салтыковы владели имением до 1709 г., когда оно в результате обмена стало собственностью подполковника Преображенского полка князя Василия Владимировича Долгорукова. За время своей жизни он пережил несколько падений и взлётов, что было довольно характерно для эпохи первой половины XVIII в. с его непостоянством придворной карьеры. При Петре I он был одним из его ближайших помощников, но в 1718 г. из-за причастности к делу царевича Алексея его лишили чинов, орденов, имения и сослали в Казань. Екатерина I возвратила его ко двору, а юный Пётр II сделал генерал-фельдмаршалом. При Анне Иоанновне из-за дерзких выражений его жены, брошенных в адрес императрицы, он снова был сослан, на этот раз на Соловки. Елизавета Петровна вернула ему чин и назначила президентом Военной коллегии. Герцог-де Лирия, испанский посол в России, так характеризовал Василия Владимировича: «Человек умный, храбрый. Честный и довольно хорошо знавший военное искусство. Он не умел притворяться и часто доводил искренность до излишества; был отважен и очень тщеславен; друг искренний, враг непримиримый… Он жил благородно, и я поистине могу сказать, что это такой русский вельможа, который более всех приносил чести своему отечеству».

В 1744 г. В.В. Долгоруков уступил Васильевское, как стала к этому времени называться усадьба, своему родственнику князю Василию Михайловичу Долгорукову, впоследствии ставшему московским губернатором. Он сделал блестящую военную карьеру: начав служить с 13-ти лет, в 14 он уже участвовал в штурмах Перекопа и Очакова. При Екатерине II его назначили командовать армией для завоевания Крыма, и после его присоединения он получил приставку «Крымский» к своей фамилии, шпагу с алмазами, 60 тыс. рублей и бриллиантовые знаки ордена Андрея Первозванного. Однако, обидевшись, что ему не дали звания фельдмаршала, предпочёл остаться не у дел, пока в 1780 г. не был назначен главнокомандующим в Москву. Правда, на этом посту он пробыл всего два года до своей кончины.

Именно при нём Васильевское становится роскошным имением, с большим дворцом, выстроенным в 1756—1761 гг. Согласно описи конца XVIII в., в усадьбе находился каменный дом с антресолями, за ним были два пруда, там же стояли и беседки, а также пять турецких каменных «домиков» и «два корпуса наподобие турецких крепостей», построенные по случаю приёма Екатерины II в 1780 г. В усадьбе имелось также много хозяйственных строений, а «при въезде на двор» располагались два сада — справа регулярный парк площадью более 13 тыс. кв. метров, а слева — фруктовый сад, занимавший свыше 16 тыс. кв. метров. В имении располагалась большая оранжерея, фрукты из которой предлагались москвичам: «В состоящем за Калужскими воротами загородном его сиятельства господина генерал-аншефа и трёх российских орденов кавалера князя Василия Михайловича Долгорукова-Крымского доме, что называется село Васильевское, продаются красные, белые и зелёные арбузы, разных родов лучшего вкусу дыни и канталупы (сорт дыни. — Авт.), также и другие многие редкие плоды».

Описание имения этого времени оставил английский путешественник Вильям Кокс: «…мы остановились в Васильевском, загородном доме князя Долгорукова, который стоит на верхушке холма, у подошвы которого здесь течёт, огибая его, река Москва, которая здесь шире, чем в других местах; с холма открывается роскошный вид на обширный город; дом — обширное деревянное здание, к которому мы поднялись по трём террасам… В саду находятся несколько моделей крепостей, которые были им осаждены и взяты; между прочими, модель Керчи и Перекопа».

В своей подмосковной В.М. Долгоруков давал роскошные праздники. Об одном из них, данном в честь тезоименитства наследника престола (будущего Павла I), писали тогдашние «Московские ведомости»: «…в сих торжествах отменное своё усердие оказал его сиятельство генерал-аншеф и ордена святого Александра кавалер князь Василий Михайлович Долгоруков, у которого в загородном доме, называемом Васильевское, в оба оные дни, приехав от молебна, по приглашению через разосланные печатные билеты, обретающиеся здесь господа сенаторы, генералитет и прочие, как светские, так и духовные знатные персоны весьма великолепно и богато, с крайним порядком и удовольствем всех, трактованы были, как обеденным, так и вечерним кушанием, за сделанным в одной галерее фигурным столом на 150 кувертов, а сверх того и в других покоях за несколькими столами, где при питии за высочайшее ея императорского высочества здравия, из поставленных в оном доме пушек производилась пальба. В оба ж дни с пятого часа пополудни начинался бал, на котором, так как и за ужинным столами по таковому же приглашению от супруги его сиятельства княгини Настасьи Васильевны, присутствовали знатные дамы и девицы, и бал, состоя в персонах в двухстах обоего пола, продолжался всегда до совершенного рассвета следующего дня; а между тем беспрестанно подаваемы были служащие к прохлаждению напитки и нынешнего времени фрукты и конфекты. Причём для смотрения столов и бала впускаемы были также в покои купечество и мещанство; а особливо для них сделан был театр, на котором учрежденные от полиции актёры представляли разные комедии, которых бывшие у его сиятельства знатные особы смотрели из галереи. Как дом его сиятельства, так и проезжая к Москве-реке дорога были иллюминованы. А 28 числа в 12 часу пополудни зажжён был фейерверк…».

После кончины В.М. Долгорукова-Крымского Васильевское перешло к его сыну, также Василию. В начале XIX в. усадьба принадлежала князю Николаю Борисовичу Юсупову, владельцу знаменитого подмосковного Архангельского. И хотя Юсупов жил в основном в Архангельском, он не забывал и о Васильевском. Известный московский бытописатель А.Я. Булгаков так, к примеру, сообщал о приёме в Москве принца Оранского: «…устраивается праздник в Архангельском у Юсупова, будет ещё обед у Юсупова в Васильевском, когда принц поедет на Воробьевы горы».

В послепожарное время главный дом, возможно, перестраивался: на фасаде появились позднеампирные декоративные детали, что позволило искусствоведам предположить участие в перестройке архитектора Д. Жилярди.

Тем не менее уже в последние годы жизни Н.Б. Юсупова (он умер в 1831 г.) Васильевское начинает переживать упадок. В частности, в 1829 г. некий херсонский купец 2-й гильдии И.И. Плет нанимает «дачу Васильевское» на два года с тем, «чтоб в протекающей мимо оной дачи Москве-реке производить мне во всё годовое время мойку русских и тонких шерстей и сушку и сортировку оных». В контракте подчёркивалось, что сортировка шерсти должна была производиться «в тамошнем господском доме вольнонаёмными по пачпортам людьми», а херсонский купец оговаривал право «и во оном же доме самому мне жить».

Сразу после окончания срока действия этого контракта Васильевское 5 мая 1831 г. сдаётся для проживания М.А. Дмитриева-Мамонова, а в 1833 г. его опекуны приобретают усадьбу у сына Н.Б. Юсупова.

Граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов, один из богатейших людей своего времени, в войну 1812 г. прославился тем, что на свои средства сформировал целый полк и в чине генерал-майора командовал им в военных действиях. Выйдя в отставку, он поселился в своей знаменитой усадьбе в Дубровицах (под Подольском). Вскоре здесь у него проявились первые признаки душевной болезни. Он жил полным затворником, слуги подавали ему питьё, еду и платье в его отсутствие и получали распоряжения в письменном виде. Рассказывали, что один из слуг, желая увидеть графа, был им обнаружен и жестоко избит. Он добрался до Москвы, подал жалобу, которой дали ход, и над Дмитриевым-Мамоновым учредили опеку.

Со временем припадки безумия усилились — он воображал себя папой и римским императором, но в промежутках обнаруживал полную ясность и глубину ума. Многие из опекунов были отнюдь не добросовестны, а врачи того времени применяли к душевнобольным обычную практику смирительных рубашек и обливания холодной водой, так что граф справедливо жаловался: «Как меня мучили и, муча, обкрадывали!» Умер М. А. Дмитриев-Мамонов здесь же, после почти тридцатилетнего фактического заточения, в возрасте 73 лет, по одной версии, скоропостижно, когда шёл из спальни в библиотеку, а по другой — от ожогов разлившегося по ночной рубашке и воспламенившегося одеколона.

После его смерти Васильевское досталось его дальнему родственнику действительному статскому советнику, бывшему московскому губернатору И.С. Фонвизину (тётка М.А. Дмитриева-Мамонова была замужем за И.А. Фонвизиным, отцом писателя). Но денежные его дела шли не слишком удачно, и он вынужден был сдавать «Мамонову дачу» в аренду под больницу для душевнобольных доктора Левенштейна, которая занимала её с 1877 по 1884 г. Позднее он закладывает усадьбу в Кредитном обществе, но не смог выкупить её, и в 1883 г. имение приобрёл садовник Ф.Ф. Ноев, превративший его в крупное, почти промышленного масштаба, цветоводческое хозяйство, которое было настолько известным, что иногда «Мамонову дачу» именовали «Ноевой».

В 1908 г. вопрос о приобретении «Мамоновой дачи» обсуждала Московская городская дума. Переговоры велись долго, и в итоге цену покупки удалось снизить с 15 до 9 рублей за квадратную сажень. В 1910 г. имение стало собственностью города. В начале 1912 г. решено было превратить Васильевское в общественный сад — привести в порядок парк, разбить дорожки и цветники, построить музыкальную эстраду, кофейню, устроить площадку для тенниса. Всё это требовало больших затрат, и в итоге сначала решено было сдать главный дом внаём под ресторан. Но вскоре разразилась Первая мировая война, и Васильевское стало всё более и более разрушаться.

Некоторые перемены наступили в 1921 г., когда во время одного из спортивных праздников на Воробьёвых горах покинутым дворцом заинтересовались члены Коминтерна, выразившие желание устроить в нём школу и музей физической культуры. Начался ремонт, и весной 1922 г. в нижнем этаже дома разместили приют для детей голодающих. 3 августа 1924 г. в Васильевском открыли Центральный музей народоведения, в котором демонстрировались предметы быта и промыслов, одежда народов СССР. Музей просуществовал до Великой Отечественной войны, затем он был переведён в Ленинград, а после войны здесь разместился Институт химической физики.

Головинский

Головино

Внуком Григория Ховры был Иван Владимирович Голова, ставший родоначальником фамилии Головиных. В различных источниках о нём сохранилось немало сведений. Своё прозвище он, по преданию, получил потому, что был крестником великого князя Ивана III. В летописи находим интересный факт, что во второй половине XV в. митрополит и великий князь поручили ему вместе с отцом следить за постройкой кремлёвского Успенского собора. Одним из первых он построил себе каменные палаты, что было редкостью, и находился в свойстве с великокняжеским домом. Как кредитор он упоминается в завещаниях нескольких удельных князей. По предположению С.Б. Веселовского, именно ему обязано своим названием Головино.

В Смутное время начала XVII в. Головино превратилось в пустошь, которая в 1614 г. была в поместье «за Гаврилом Васильевым сыном Хлоповым». Захудалый дворянский род Хлоповых едва не возвысился в годы царствования первого государя из династии Романовых — Михаила Фёдоровича, который выбрал себе в жё ны племянницу Гаврилы Васильевича — Марию Хлопову. Но интриги Салтыковых, родственников молодого царя со стороны матери, расстроили свадьбу: невесту сослали в Сибирь, и опала легла на весь хлоповский род. Лишь много лет спустя они оправились от этого удара.

В 1635 г. Гаврила Васильевич покупает часть земли, приписанной к Головину, из поместья себе в вотчину, а через два года выкупает и всё поместье. Своё владение он передает сыну Ивану Несправе, но тот распоряжается им недолго и «во 147 (1639. — Авт.) году та Иванова вотчина Хлопова справлена за детьми ево за Дмитрием, за Иваном да за Василием Хлоповыми». В 1683 г. Головино отмечается как деревня, а в писцовой книге 1686 г. пишется сельцом. Небольшое, в несколько дворов, сельцо делится многократно среди Хлоповых, пока один из них, Иван Иванович, не продает доставшуюся ему часть в 1737 г. советнику Семёну Молчанову.

В 1750 г. камергер Алексей Андреевич Хитрово покупает часть Головина у одного из владельцев — Николая Хлопова, а ещё через три года другую часть у Молчанова. Таким образом, ко времени Генерального межевания сельцо Головино находилось в руках у двух хозяев: большая часть принадлежала А.А. Хитрово, который владел 113 десятинами земли с 4 дворами и 19 крестьянами, и Федосье Александровне Хлоповой, имевшей почти 42 десятины земли и 12 дворовых людей (крестьян у неё не было). В сельце стояли два господских дома, окружённых садами, а само оно располагалось на суходоле. «Земля иловатая, хлеб и покосы средственные», — отмечал документ.

Во второй половине XVIII в. в Головине наблюдается частая смена владельцев. Сын Алексея Андреевича Хитрово полковник Николай Алексеевич продаёт имение Г.И. Бестужеву, от которого оно переходит к бригадиру Алексею Ивановичу Голохвастову. А в 1788 г. надворный советник И.П. Перелывкин продаёт сельцо за 2 тыс. рублей лейтенанту Михаилу Родионовичу Хлебникову, семья которого владеет им довольно продолжительное время. Сам он служил секретарём у известного генерал-фельдмаршала графа П.А. Румянцева-Задунайского.

На рубеже XVIII-XIX вв. хозяином сельца становится майор Иван Михайлович Хлебников. «Экономические примечания» 1800 г. застают здесь в это время «сад регулярной с ранжерею копаною». По 7-й ревизии (1816) Головиным владеет «подполковница Агания Филипповна и сын ея майор Пётр Михайлович Хлебников». В размерах сельцо увеличилось незначительно — отмечены 11 дворов с 72 крестьянами и 16 дворовых людей.

По данным справочника К. Нистрема 1852 г., Головиным владел полковник Михаил Михайлович Обольянинов. Отмечены 10 дворов, господский дом с оранжереей, крестьян 34 души мужского и 39 женского пола, 6 дворовых людей. Часть крепостных помещик перевел в другое своё имение в Калужской губернии.

Вскоре сельцо переходит в руки штаб-ротмистра Михаила Ивановича Головина и его жены Варвары Ильиничны. Ко времени перехода усадьбы к новым владельцам она выглядела довольно типично для своего времени. Главный дом был одноэтажным с парадного фасада и двухэтажным со двора. С домом соединялся крытой террасой длинный деревянный флигель, предназначенный для торжеств и балов. На парадный фасад выходили огромные окна, протянулась во всю его длину терраса, которая служила танцевальным залом. В старинном парке с широкими липовыми аллеями находился маленький пруд, а за ним небольшая роща.

Справа при входе в парк была построена небольшая оранжерея. Она особенно славилась своими персиковыми деревьями, подобных которым не было даже в Царскосельских дворцовых оранжереях. Придворный садовник Хейдерн даже был специально командирован за ними в Головино. Этот чудный сорт совершенно зелёных крупных персиков «венус» отличался особенным вкусом и ароматом.

Прославилось же Головино в этот период своим монастырём, начало которому положила Варвара Ильинична Головина, особа благочестивая, любившая принимать странников и юродивых. В 1872 г. она устраивает в верхнем этаже двухэтажного флигеля домашнюю церковь. После её смерти в декабре 1880 г. Головино покупает московский купец Никита Игнатьевич Сидоров, который обращается к церковному начальству с просьбой устроить здесь монастырь, который был основан в 1886 г.

Своё название он получил в честь Казанской иконы Божьей матери, которую принесли первые насельницы. Обитель постоянно росла и благоустраивалась. Перед Первой мировой войной в монастырских стенах жили 150 монахинь и послушниц. Деревянные постройки сменились каменными, была возведена каменная ограда. Монастырь сдавал в аренду свою землю под застройку дач. Всего ему принадлежало 63 с лишним десятины земли и 75 десятин дровяного леса в соседней Ростокинской волости, а также два дома на Сретенке, в Луковом переулке.

В 1911 г., в связи с 25-летием монастыря, было решено заложить новую каменную колокольню. Старую деревянную приходилось часто ремонтировать, да и вид у неё был невзрачный. Закладка новой колокольни происходила 8 июля, в день престольного праздника в честь Казанской иконы Божьей матери. В основание заложили памятную доску, а саму колокольню наметили построить высотой в 25 сажен (свыше 32 м) — но числу лет существования обители ко дню закладки.

Пожалуй, это было последнее радостное событие в жизни обители. Наступившие трудные времена сказались и на монастыре. В Первую мировую войну сёстры активно участвовали во всех начинаниях тыла: помощи раненым, сборе тёплых вещей, книг для фронта и т.п. Отношения с советской властью в первое время были если не тёплыми, то вполне нормальными. В 1919 г. Никольская больница разворачивает в монастыре госпиталь, и Наркомат здравоохранения выделяет ежемесячно по 500 рублей на его содержание. Но по окончании Гражданской войны настали тяжёлые времена. Во время голода 1921—1922 гг. началась кампания по изъятию церковных ценностей. И хотя иерархи сами предложили помощь, советская власть отказалась от неё, потребовав полной конфискации всех драгоценностей, облачений, утвари, в том числе и той, что была необходима при богослужениях. Начался повальный грабёж церквей и монастырей. Не миновала эта судьба и Головинский монастырь. В апреле 1922 г. здесь реквизировали 9 пудов 1 фунт 23 золотника (т.е. свыше 144 кг) ценностей. Следует отметить, что это общий вес, куда входили не только металлы, но и драгоценности, а также облачения.

Даже после этого жизнь в монастыре всё ещё продолжалась. Сёстры по примеру других обителей организовали трудовую артель. Фактически она уже существовала, созданная самим образом жизни в монастыре, и лишь оформилась в советское время как один из способов выжить. А трудолюбия монахиням было не занимать. Вспомним рукодельную мастерскую обители, её сельскохозяйственные производства. На Всемирной выставке 1900 г. в Париже золотошвейная работа с жемчугом получила Гран-при. А молочную ферму Головинского монастыря окрестные жители вспоминали десятки лет спустя после закрытия обители.

Очередная кампания советской власти в борьбе с религией была направлена против так называемых «лжеартелей», созданных в монастырях. В 1923 г. добрались и до Головинского монастыря. По постановлению президиума Краснопресненского райсовета земледельческая артель монахинь была распущена. Вопрос о том, имел ли право райсовет города Москвы распускать организацию, находившуюся в юрисдикции совета Ульяновской волости Московского уезда, даже не стоял. Но ещё некоторое время монахини влачили существование в обители, тем более, что большинству из них просто некуда было деться. А тут ещё непрошеные гости, поселившиеся в монастыре: рабочие фабрики им. П. Алексеева (бывш. Иокиш), студенты, военнослужащие и т.д. Окончательно монастырь закрыли в 1929 г. В этом году ещё слышали праздничный звон колоколов на Пасху, видимо, в последний раз. Послушниц распустили по домам, а сестёр, как практиковалось в те годы, выслали в отдаленные места.

Время закрытия обители совпало с началом коллективизации. Организовали колхоз и в Головине. По переписи 1926 г., тут насчитывалось 40 дворов и 227 жителей, преимущественно крестьян. Оказывать шефскую помощь колхозу обязали соседний Никольский кирпичный завод.

Здания монастыря были обречены. Спасская церковь — первая на территории обители — была превращена в общежитие. В 1970 г. она была снесена, на её месте сейчас жилой дом. Троицкий собор после 1930 г. перестроили в четырехэтажный дом, а в 1970 г. снесли, как и остатки монастырского кладбища, где кроме захоронений клириков, жертвователей, семейства Иокиш, находились могилы художника-передвижника К.В. Лемоха, его жены и внука. Главная святыня монастыря — Казанская икона Божьей матери уцелела. Сейчас она находится в Знаменской церкви бывшего села Аксиньина.

После вхождения в 1960 г. этой территории в состав Москвы она застраивается жилыми домами, а о Головине напоминают лишь Головинские шоссе и пруды.

Михалково

Ещё одним селением этого района было село Михалково, которое в сохранившихся источниках впервые упоминается в 1584 г. Тогда оно значилось как «пустошь, что была деревня», входившая в состав вотчины Семёна Фомича Третьякова с центром в Ховрине. Судя по писцовой книге, михалковскими землями владел ещё его отец в середине XVI в.

Из-за отсутствия предшествующих документов трудно говорить о времени возникновения здесь селения. Некоторый свет на раннюю историю Михалкова проливает тот факт, что его название образовано от прозвища или родовой фамилии первого владельца. Среди русских дворянских родов известна фамилия Михалковых, первые сведения о которой восходят к концу XIV в. Они занимали довольно заметное положение. Так, составляя в 1521 г. своё завещание, удельный угличский князь Дмитрий, брат Василия III, указывал, что всей его казной распоряжался дьяк Тиша Михалков. Вероятно, от одного из представителей этого рода и произошло название этого селения.

В 1623 г. Михалкове значится поместьем новгородского служилого человека Антона Павловича Загоскина, при котором оно заселяется вновь и становится деревней.

С середины XVII до середины XVIII в. Михалкове являлось родовой вотчиной князей Дашковых. Первым из них (примерно с 1680 г.) был Иван Иванович Дашков, царский стольник, бывший одно время начальником Разбойного приказа и много сделавший по очистке разных местностей от разбойников. После И. И. Дашкова оно принадлежит его сыну — Андрею Ивановичу, внуку — Ивану Андреевичу и правнуку — Михаилу Ивановичу.

Именно при этих владельцах тут был разбит плодовый сад (на месте нынешнего регулярного парка) и выкопаны небольшие пруды для его орошения (впоследствии эти пруды были сделаны каскадными). Деревянный господский дом, окружённый несколькими крестьянскими дворами, находился там, где и сегодня стоит усадьба — на суходоле. На возделываемой земле выращивались рожь, овёс и ячмень. Кроме этого, в прудах ловилась рыба «про господский обиход». «Крестьяне — хлебопашцы… Женщины в свободное от полевой работы время прядут лён и шерсть, ткут полотна, сукна, вяжут чулки для себя и на продажу», — отмечали «Экономические примечания» середины XVIII в.

Таковым было Михалкове при последнем владельце этих мест из рода Дашковых — Михаиле Ивановиче Дашкове. Послуживший России посланником в Константинополе и начальником русского вспомогательного отряда в Польше, он чаще упоминается в русской истории как муж президента Российской академии — Екатерины Романовны Дашковой (урождённой Воронцовой).

Их свадьба состоялась в мае 1759 г., и несколько лет молодые жили в Москве и имениях близ первопрестольной. В Михалкове Екатерина Романовна бывала не единожды и позднее, отправляясь в заграничное путешествие, в качестве псевдонима выбрала имя княгини Михалковой, как она позднее вспоминала в своих «Записках», «по имени одного имения под Москвой».

В августе 1764 г. умирает её супруг, а через три года княгиня из-за огромных долгов продает Михалкове графу Никите Ивановичу Панину, опекуну её детей после смерти мужа. Сам Н. И. Панин здесь не жил. Являясь канцлером, он самым тесным образом был связан с Петербургом. В итоге сельцо досталось брату канцлера — Петру Ивановичу Панину (1721—1789). В 1770 г. 2-я русская армия под командованием генерал-аншефа П.И. Панина прославилась взятием турецкой крепости Бендеры. Но из-за огромных потерь (6 тыс. человек) при штурме П.И. Панин попал в опалу и был удалён от двора. Старому генералу, проведшему всю жизнь в походах, нужна была подмосковная, и брат дарит ему Михалкове. Впрочем, позже П.И. Панин вновь вызывается из отставки для борьбы с восстанием Емельяна Пугачева.

С 1772 г. сельцо становится его летней резиденцией. Сначала Панин устраивает на месте дашковских построек деревянную усадьбу. Сохранилось её описание, сделанное английским священником В. Коксом, посетившим Михалково в 1778 г. Кто являлся архитектором этой усадьбы — сказать трудно. Общеизвестно близкое (ещё с конца 1760-х годов) знакомство П.И. Панина с В.И. Баженовым. Вероятнее всего, что автором проекта как деревянной, так и второй, каменной, усадьбы в Михалкове был именно Баженов, а исполнял его проекты семейный архитектор Паниных, ученик Ухтомского, личный друг генерала, а также управляющий Михалковской усадьбой Пётр Яковлевич Плюсков. Кокс сообщает, что «первоначально граф хотел выстроить по плану покойной жены своей очень большое каменное здание, но по смерти ее (1775) он оставил своё намерение и выстроил себе только деревянный дом, чтобы там иногда жить». В одном из своих писем за 1774 г. П.И. Панин называет ещё недостроенное Михалково «наше Весёлое», что раскрывает, какого рода усадьба затевалась графом, любившим деревенские увеселения. Посмотрим на это «Весёлое» глазами Кокса.

«Дача находится в 4 часах езды от Москвы среди большого леса. Помещения (служителей) состоят из 2-х рядов отдельных деревянных зданий с красиво исписанными и построенными фасадами. Принадлежащие к даче постройки очень мило отделены по образцу английских парков, который здесь отличается разнообразием прелестных пригорков, широкими нолями с луговою растительностью с промежутками возделанной земли и с окаймленным деревьями большим прудом. Граф Панин имеет свору собак: у него есть прекрасные русские гончие, которые необыкновенно быстро бегут. С этой сворой он охотится за волками, оленями, лисицами, зайцами». Особенно поразило англичанина множество и разнообразие фруктов на обеденном столе. «Персики, абрикосы, виноград, груши, вишни — все выделанные в местных оранжереях, были поданы с какой-то расточительностью». На десерт были представлены также два вишневых дерева в хрустальных вазах — в полном цвету и с плодами, «которые общество срывало за столом».

Кокс не случайно оказался в Михалкове. Эта летняя резиденция Панина становится очень известной и посещается многими знаменитостями того времени. Бывал здесь и Д.И. Фонвизин.

В 1780 г. начинается строительство каменной усадьбы, которое завершилось через четыре года. По семейному преданию Паниных, генерал хотел видеть усадьбу, чтобы она своим видом напоминала крепость Бендеры и победу Панина, связанную с ней. Однако ничего общего с настоящей крепостью михалковские постройки не имеют. Усадебный комплекс был создан в оригинальном стиле, поражая глубиной замысла и изящностью форм.

Годового дохода при П.И. Панине Михалкове давало до 20 тыс. рублей, что было суммой очень крупной для такой довольно скромной территории, что говорит о рачительности Панина как хозяина, а также честности и умении Плюскова как управляющего.

После смерти П.И. Панина, последовавшей весной 1789 г., усадьба перешла к его сыну Никите Петровичу Панину (1770—1837). Тот этим местом не дорожил и в 1797 г. продал его своему соседу по смоленскому имению Ивану Малафеевичу Алонкину.

Новый хозяин Михалкова прославился ещё в Смоленской губернии своим чрезвычайно жестоким обхождением с крестьянами. Побои, отягощение непомерной работой, издевательства над крестьянами были привычным для него делом. Красоты природы и архитектуры приобретенной им усадьбы его не занимают. В Михалкове свозятся купленные им крестьяне из других поместий для работы на ситцевой фабрике, которую сюда из села Мишнево переводит в 1798 г. купец B.C. Турченинов, купивший у Алонкина для этих целей часть земли. В 1803 г. Алонкин продаёт Михалкове за 40 тыс. рублей богатому купцу Дмитрию Ефимовичу Грачёву.

Грачёвы, будучи ещё крепостными графов Шереметевых, являлись крупнейшими мануфактурщиками знаменитого на всю страну села Иванова. Откупившись на волю, они становятся одними из ведущих промышленников России по производству ситца. Теперь Михалкове становится их обиталищем. Бывшая фабрика Турченинова укрупняется, налаживаются прочные экономические связи с Москвой. Вплоть до конца XIX в. у Грачёвых имелись свои лавки в Китай-городе. В 1811 г. современник сообщал, что в Михалкове — ситцевая фабрика, «материалы покупаются и ситец продаётся в Москве».

В 1820-1830-х годах потомки Д.Е. Грачёва постепенно отходят от хозяйственных дел на фабрике, доверяя бразды управления производством тогда ещё молодому управляющему Василию Ивановичу Иокишу — немцу по происхождению. Став в 1838 г. директором фабрики, он с годами расширяет её. Статистические отчеты о фабрике при руководстве ею Иокишем и его детьми говорят о постоянном из года в год росте производства, числа рабочих и годового оборота. Умевший вести дело, Василий Иванович переиначивает производство на выпуск сукна, являвшегося более доходным видом продукции. Одним из первых в Московской губернии он ставит паровые машины на своей фабрике. Ткацкие станы периодически заменялись более современными. Фабрика постоянно укрупнялась, что давало ей возможность оставаться одним из самых стабильных предприятий в Подмосковье. Она выделывала сукно высших и средних сортов. Все это в итоге позволило поднять её годовой оборот со 160 тыс. рублей в 1843 г. до 1,5 млн. рублей в 1886 г.

Сразу после отмены крепостного права в 1861 г. Иокиш покупает у Грачёвых четверть имения за 35 тыс. рублей серебром. А позднее он постепенно скупил все Михалково, оставив в итоге Грачёвым только главный дом, который был разрушен в 80-е годы XIX в. Зато в 1870 г. появился существующий и поныне дом Иокиша, выстроенный под стиль всего Михалкова.

Но присутствие фабрики стало роковым для усадьбы. Для её построек деятельность всех этих промышленников обернулась закладкой башен, перестройкой флигелей, разрушением главного дома и декоративных стен. Было также заброшено и усадебное хозяйство: оранжереи и плодовый сад были упразднены. Крупный исследователь быта рабочих в Московской губернии Ф.Ф. Эрисман, посетивший Михалково в 1883 г., называет его развалинами. К концу XIX в. вся территория в сторону Ховрина распродается под дачные участки.

Образовавшееся после смерти В.И. Иокиша товарищество мануфактуры «Иокиш» продолжало лучшие его традиции. Именно на фабрике появился первый в округе телефон. Продовольственное довольствие рабочих стояло на очень высоком уровне. При фабрике имелись училище и лечебница. Сами же здания усадьбы были распроданы. Восточный и юго-западный флигеля, оставшиеся от главного дома, были жилыми. Кстати, в Михалкове жил одно время бывший московский градоначальник А. Рейнбот.

Революция в Михалкове была встречена спокойно. Некоторое время фабрика не функционировала, но затем опять открылась под названием той же фабрики Йокиша, арендуемой Обществом московских комбинированных кустарей. Этот факт говорит о её высоком уровне, ибо лишь немногие фабрики после экономического хаоса 1917—1920 гг. смогли быстро встать на ноги. Если сравнить число рабочих в 1916 г. (1,5 тыс. человек) и в 1923 г. (760 человек), то видим, что несмотря на все трудности, фабрика смогла сохранить почти половину своих кадров.

С завершением НЭПа фабрика переименовывается в тонкосуконную фабрику им. Петра Алексеева, с историей этого места никоим образом не связанного. В 1933 г. на территории бывшей усадьбы создается детский парк. Во время Великой Отечественной войны и сразу после неё почти полностью был вырублен роскошный дубовый парк, сливавшийся с парком усадьбы в Головино. На его месте вплоть до 1960 г., когда Михалкове вошло в черту Москвы, и даже позже существовали огороды местных жителей. С началом массового строительства они исчезли, и пейзаж окрестных мест изменился самым радикальным образом.

Гольяново

Первые сведения о Гольянове, давшем название нынешнему району на востоке современной Москвы восходят к 60-м годам XVII в. Оно названо присёлком дворцового села Покровского-Рубцова. Селение лежало на холмах в верхнем течении реки Сосенки. Кругом шли равнинные места. Восточнее на планах второй половины XVIII в. обозначен впадавший в Сосенку Вешний исток, а северо-восточнее — Безымянный ручей. По их берегам тянулись сенокосы, а севернее присёлка начинался берёзовый и осиновый лес, где водились волки, лисицы и зайцы.

Гольяново располагалось на древней Хомутовской дороге, известной с XIV в. Она пролегала из Москвы к землям по Клязьме. По конечному пункту, селу Хомутову, тракт получил свое название. Позднее он потерял прежнее значение. Главной здесь стала Стромынская дорога, проходившая южнее Гольянова, и Хомутовский тракт стали считать ответвлением Стромынского пути.

Название села производят от слова «гольян», означавшего небольшую рыбку-вьюна. Согласно «Экономическим примечаниям» 1800 г., в верхнем течении Сосенки водились пескари и гольцы. Но вероятнее всего, село получило свое имя по прозвищу первопоселенца. Русское средневековье знает много подобных прозвищ — Карп, Волк, Заяц и т.п.

О ранней истории Гольянова известно очень мало. Переписная книга 1646 г. содержит подробное описание Покровской вотчины. Часть ее находилась севернее Стромынской дороги, на истоке и верхнем течении Сосенки. Но Гольянова в перечне «тянувших» к Покровскому деревень не встречается. Оно упоминается лишь в 1662 г. в документах Патриаршего приказа. Администрацию последнего интересовала построенная в присёлке деревянная церковь и её владения. На содержание храма шла «хлебная руга» из села Покровского, а причту была выделена десятина пашни и десятина покосов. Из документов XVIII-XIX вв. известно, что гольяновской церкви принадлежала земля в пустоши Троицкой на левом берегу Безымянного ручья.

Местный храм был посвящён соловецким чудотворцам Зосиме и Савватию. Это посвящение довольно необычно для храмов к востоку от старой Москвы, ибо нигде более в указанном регионе не встречается. Его приход в 60-е годы XVII в. состоял из 58 дворов. Сюда входили не только жители Гольянова, но и крестьяне окрестных деревень — Черницыной, Абрамцевой, Кобылиной и Орефцевой. Все эти деревни упомянуты в переписной книге 1646 г. и легко локализуются по картам второй половины следующего столетия. Исключение составляет деревня Сыркова, «тянувшая» к Покровскому, но в XVIII в. обратившаяся в пустошь. О деревянной церкви Зосимы и Савватия сохранилось известие 1685 г. Оно находится в расходной книге Приказа Большого Дворца и сообщает о ремонте храма. Плотник Васька Васильев взялся перекрыть верх тесом за 10 рублей. Церковь стояла на самом высоком месте присёлка, к югу от речки Сосенки. В 1776 г. туда передали утварь упраздненной и разобранной Спасской церкви Красносельского дворца.

Гольяновом первоначально владел Приказ Большого Дворца, а затем, в XVIII в., Главная дворцовая канцелярия. Пашня и сенные покосы считались здесь «средственными», а основным богатством являлся близлежащий лес в 1209 десятин, составлявший часть обширного Лосиного острова. По данным конца XVIII в., здесь было 24 двора и 251 душа обоего пола. Крестьяне находились на оброке. Они занимались преимущественно земледелием, и лишь некоторые ткали шёлковые и бумажные материи, «но не на свои капиталы, а берут у купцов». Рассказывали, что, помимо прочего, они занимались браконьерством в окрестных рощах, вырубая лес, видимо, не только для себя, но и на продажу.

Гольяново не считалось доходным владением, и в начале XIX в. оно оказывается в руках частных лиц. В 1805 г. присёлок достался некоему Сергееву, а в 1811 г. оно значится за надворным советником князем Иваном Николаевичем Трубецким. Последний владел и окрестными селениями — деревнями Абрамцевой, Лукиной, Суковой и бывшим присёлком Измайлова Никольским.

Иван Николаевич Трубецкой (1898—1871), дослужившийся до звания генерал-майора, ставший сенатором и бывший одно время орловским губернатором (1842—1849), сохранял черты московского барина — важность, грузность и добродушие. Главным его имением близ Москвы было село Говорово, где находилась усадьба. Но в 1812 г. французы сожгли любимую усадьбу, так что князь был вынужден просить материальной помощи у предводителя дворянства на восстановление имения.

Гольяново же не испытало подобных разрушений. Поэтому туда перенесли усадьбу — построили деревянный барский дом. Присёлок стал селом и одновременно центром всех владений И.Н. Трубецкого в Московском уезде.

Очевидно, помещики являлись и основными вкладчиками на строительство каменного храма, освященного в 1842 г. на южной оконечности села (старый храм находился севернее, на берегу Сосенки). Доныне сохранившаяся церковь (находится на Байкальской ул., 35) выстроена в стиле позднего классицизма. На основной объём кубической формы поставлен крупный цилиндрический барабан, увенчанный сферическим куполом с небольшой главкой. Северный и южный входы украшены портиками с колоннами дорического ордера, упрощенных и монументальных очертаний. Храм имеет два придела: святых Адриана н Натальи (северный) и Богоматери «Живоносный источник» (южный). Местное предание выводит название южного придела от находившегося поблизости целебного ручья.

После постройки в Гольянове усадьбы село сделалось центром небольшой округи и одно время стало быстро расти. Если в 1811 г. за присёлком числилось 22 крестьянских двора, то спустя пять лет (в 1816 г.) в Гольянове имелось 17 дворов дворовых людей, занимавшихся обслуживанием усадьбы, и 30 крестьянских со 180 душами обоего пола.

К середине XIX в. село с деревнями перешло от Ивана Николаевича Трубецкого к его жене Наталье Сергеевне. Вскоре владение было поделено на две части. За княгиней Н.С. Трубецкой остались Никольское и Лукино, в то время как Гольяново с соседними деревнями отошло ее сыну Петру Ивановичу.

Князь Пётр Иванович Трубецкой был довольно заметной фигурой второй половины XIX в. Он дослужился до звания сенатора и чина генерал-лейтенанта. Его женой была Эмилия Петровна Витгенштейн, дочь известного генерал-фельдмаршала князя П.Х. Витгенштейна, участника войны 1812 г. В 1862 г. Эмилия Петровна покупает Гольяново у мужа «с господскими строениями и заведениями», землёю и всеми временнообязанными крестьянами.

На середину XIX в. в Гольянове числилось 16 дворов дворовых людей и 35 крестьянских. Если в XVIII в. село располагалось по обоим берегам Сосенки, то теперь оно лежит только по ее левому берегу, по сторонам дороги, ведущей на юг. На карте 60-х годов XIX в. в северной части села, там, где в XVIII в. стояла деревянная церковь, показаны часовня и кладбище.

Перепись 1869 г. упоминает в Гольянове школу, построенную, очевидно, незадолго до этого. Тем не менее процент грамотности здешних крестьян оставался ниже среднего показателя по Московскому уезду, хотя к концу столетия количество грамотных и учащихся заметно выросло. Каждый третий житель умел читать, считать и писать.

Во второй половине XIX в. Гольяново росло незначительно, в отличие от расположенного рядом Черкизова. К 1869 г. тут насчитывалось 37 дворов и 277 человек обоего пола. К концу столетия численность населения оставалась практически на том же уровне. Все дома и дворы были деревянными. Крестьяне выращивали картофель, овес, в меньшей степени рожь. В конце XIX в. пахотная земля была разделена на 120 долей. Рядом с селом находились и предприятия — ткацко-краснльный и кирпичный заводы.

Согласно переписи 1926 г., в селе имелось 79 крестьянских и 47 прочих хозяйств, а население составляло 492 человека. В Гольянове располагались сельсовет, школа первой ступени, детский дом, меховая и ткацкая мастерские. В период коллективизации создается совхоз «Имени 10-летия Октября», специализировавшийся на свиноводстве. В 1930-е годы церковь была закрыта, а её помещение переоборудовали под макаронную фабрику. Богослужения в храме возобновились лишь в апреле 1990 г.

В состав Москвы Гольяново вошло в 1960 г., когда проложенная восточнее села Московская кольцевая автомобильная дорога определила новую границу города. Местность была распланирована, и на месте прежнего села появился район массовой жилой застройки с населением более 100 тыс. человек.

Черницыно

Рядом с Гольяновом находилась деревня Черницыно, чья история уходит в глубь веков. В XVI в. Алексеевскому девичьему монастырю принадлежала деревня Елнзарова-Черницына. Она располагалась в среднем течении речки Сосенки, по ее левому берегу севернее Стромынской дороги и западнее Хомутовского тракта. Судя по писцовой книге 1573 г., угодья, окружавшие деревню, состояли из почти 100 четей пашни и перелога. Землю здесь считали «худой», т.е. низкого качества. По берегам Сосенки ставили до 30 копен сена. Поблизости отмечен бор в 4 десятины. К сожалению, установить от кого монастырю досталось это владение, не представляется возможным.

В первой половине XVII в. цари приобрели к востоку от Москвы, в Васильцове стану ряд земель. К 1646 г. в числе последних оказалось и Черницыно с 7 крестьянскими дворами, приписанное к государеву селу Покровскому. С возникновением к востоку от деревни дворцового приселка Гольянова жители Черницыной вошли в приход гольяновской церкви Зосимы и Савватия.

В XVIII в. Черннцыной ведала Главная дворцовая канцелярия, а в XIX в. — Ведомство государственных имуществ. В конце XVIII в. эта деревня, обратившаяся в пустошь, числилась за селом Алексеевким на Яузе.

Император Павел I отдал пустошь Черницыну в командорственное держание митрополиту Платону, владевшему соседними Черкизовом и Колошином. При Александре I земли пустоши Черницыной были возвращены государству. Затем здесь образовалась деревня, которой владела жена статского советника Наталья Григорьевна Зайцева (урождённая Гейкинг), дочь погибшего в русско-турецкую войну подполковника Гейкинга и бывшая фрейлина великой княгини Александры Павловны. Отсюда известно и другое название поселения — «Натальин высёлок», но оно употреблялось реже. В 1807 г. владелица Черницьша отпускает здешних крестьян в «вольные хлебопашцы» — по данным 1811 г., таковых числилось 5 дворов с 14 душами мужского пола.

Местная легенда об образовании Черннцына была записана одним из земских статистиков в начале 1880-х годов: «Селение образовалось с 1808 г.; были выселены из села Гольянова. Родоначальник этой деревни Филипп Иванов был бурмистром (управляющим имением. — Авт.). Барин в благодарность за его службу предложил ему выкупиться со всей родней. Родни оказалось 11 душ; выкупились за 9 тыс. рублей ассигнациями. Таким образом, эта деревня состоит из родственников».

По-видимому, эта легенда близка к истине. Перевод в «вольные хлебопашцы» был замаскированным выкупом, осуществленным за очень большую сумму. Очевидно, что Филипп Иванов был предприимчивым человеком, который сумел скопить сбережения. Это неудивительно, если учесть тот факт, что среди жителей этой деревни в XIX в. было немало старообрядцев, которые славились своим трудолюбием и рачительностью. Здесь же в 1840-х годах действовала известная старообрядческая община, возглавляемая купцом и предпринимателем (владельцем воскобелильного предприятия) Дмитрием Андреевым. Отколовшийся от Преображенских староверов Феодосеевского беспоповского толка, он выступил за пересмотр одного из принципиальных положений бывших единоверцев — вопроса о браке.

В 1812 г. Черннцыно разграбили французы. «Разграблено неприятелем: хлеба ржи 150, овса 375, гречи 65 четвертей, сена 6500 пудов, соломы ржаной и яровой 130 овинов», — значилось в описи ущерба деревни.

Черннцыно росло медленно. По данным X ревизии (1857), в деревне числилось 7 дворов с 53 душами обоего пола. В 1869 г. здесь находилось 15 дворов, а к концу века — 17 дворов с 58 жителями. Процент грамотных был очень высоким — 46%, причем считать, читать и писать умело почти все мужское население деревни. Крестьяне занимались выращиванием картофеля и овса. К концу XIX в. они полностью выкупили у государства свои земли, которые поделили на 9 долей.

Экономический рост страны в эпоху капитализма и близость к огромному городу заметно отразились на истории деревни. Помимо кустарного производства здесь в 60-е годы XIX в. работала бумаготкацкая фабрика, а в 1880-е годы находились два небольших предприятия по выпуску тканевых одеял, принадлежавших богатым крестьянам Василию и Николаю Тюняевым.

В 1920-е годы Черннцыно входило в Разннскую волость Подмосковья, ближайшую к столице с востока. Здесь числилось 18 крестьянских хозяйств, а население состояло из 128 человек. При деревне отмечен кожзавод «Мосгико».

В состав Москвы деревня вошла в 1960 г. Её территория была вскоре застроена жилыми домами, а историческое имя поселения сохранилось лишь в названии небольшого Черницынского проезда.

Даниловский

Даниловское

Этот район Москвы получил своё название от села Даниловского, более известного как Даниловская слобода, стоявшего в пяти верстах от Боровицкого холма, вниз по течению Москвы-реки, при впадении в неё правого притока — небольшой речки (с XVI в. фиксируется её название «Даниловка»). Археологические раскопки 1980-х годов показали существование здесь во второй половине X — начале XI в. посёлка, занимавшего оба берега Даниловки. Это был один из древнейших пунктов славянской колонизации в Подмосковье. Материалы свидетельствуют, что жизнь селения продолжалась и в XII-XIII вв.

В литературе долгое время считалось, что именно здесь московский князь Даниил Александрович, сын Александра Невского, в конце XIII в. основал монастырь, первый из известных нам московских обителей. Однако последние исследования показали, что древнейший монастырь в Москве располагался не в районе Даниловского, как полагали исследователи, а гораздо ближе к московскому Кремлю — примерно в районе современного храма Христа Спасителя.

Само же село Даниловское действительно существовало в XIV- XV вв., что подтверждается археологически. В середине XV в. оно впервые упоминается в актовом материале. Описывая границы юрисдикции московских городских властей при разборе уголовных преступлений, известный источник того времени — так называемая «Запись о душегубстве» указывает: «А на Москве на носаде лучиться душегубьство за рекою за Москвою, ино к тому и Даниловськое…» Таким образом, в этот период село являлось ближайшим московским пригородом, находившимся во власти московских наместников — наряду с такими близкорасположенными к городу селами, как Дорогомилово, Семчинское, Напрудное и Сущёво.

На рубеже 1550-1560-х годов по решению Ивана IV и митрополита Макария здесь строится Даниловский монастырь. Он был возведён с целью создания в Замоскворечье системы монастырей — «сторож», призванных оповещать о нападении татарских ратей с наиболее опасной южной стороны.

При этом несомненно, что для выбора места обители в первую очередь учитывались стратегические условия местности. Речка Даниловка составляла единую линию с участком Москвы-реки, текущей от Симонова монастыря почти прямо на запад. Сюда же, к её впадению, сходились и сухопутные дороги на юго-восток. До XIX в. сохранялась отдельная Даниловская застава и два моста через Москву-реку — с монастырской и сельской стороны (на месте последнего и сейчас существует мост). При этом в XVIII в. дорогой через монастырь пользовались мало — рядом, через село, проходила «новая» основная трасса — Серпуховская. Даниловская же дорога тянулась по-над берегом от самого Кремля и сохранялась как рудимент. Однако для средневекового периода она очень характерна, поскольку позволяла, миновав возвышенную левую сторону берега Москвы-реки, выйти в широкое южное предполье Замоскворечья. Очевидно, что именно эту переправу и защищал монастырь.

Жизнь Даниловой слободы в XVIII в. все теснее смыкалась с растущим городом. По переписи 1715—1716 гг., при монастыре находились скотный двор, двор священника кремлёвского Благовещенского собора, в котором жил «человек ево», и дворы монастырского слуги, конюха и плотника, где проживало 15 человек. Рядом было село Даниловское, «а в нём церковь Воскресения Христова», около которой находились 3 двора церковных служителей и двор «прядилщика канатного заводу» (этот завод был основан возле монастыря в 1710 г. по указу Петра I) с населением в 18 человек. В селе же было 9 крестьянских дворов (53 человека) и 14 бобыльских (58 человек). Кроме того, отмечалось, что, на «земле ж Даниловского монастыря построены дворы разных всяких чинов людей, а оброку они с тех дворов по указу великого государя платят в Монастырский приказ, а в Даниловском монастыре они не ведомы, а что числом тех дворов и кто имени в тех дворех жители, о том их неведомо ж».

На планах того времени можно заметить ряд строений вокруг Данилова монастыря. Так, на плане Москвы 1735 г. между монастырём и Спасской заставой, ближе к Новоспасскому мосту, показаны кирпичные заводы. Вдоль речки Даниловки также изображены кирпичные заводы и живодёрные дворы, растянувшиеся вдоль берега в 2 верстах от жилья и в 40 метрах от Серпуховской дороги. На карте 1767 г. от Новоспасского моста к Данилову монастырю простиралось пустынное поле до самой Серпуховской заставы с четырьмя маленькими квадратами строений подле обители. Между ручьём, который впадал в Москву-реку восточнее монастыря (теперь на этом месте железнодорожные пути Павелецкой дороги), и Дубининской улицей на участке загородного двора генерал-прокурора А.И. Глебова обозначена Павловская больница с деревянными зданиями и обширным парком, заканчивавшимся на востоке двумя прудами. В эти годы были разработаны проекты строительства плотины на реке Даниловке у стен монастыря, так и не осуществившиеся.

Секуляризация монастырских владений в 1764 г. коснулась и Даниловского: оно перешло в ведение Коллегии экономии. Судя но «Экономическим примечаниям» 1766 г., село описывается как «Ведомства Коллегии экономии бывшего владения… Данилова монастыря». Здесь имелось 37 дворов, проживало 115 мужчин и 121 женщина. Селение занимало 34 десятины, пашня составляла 111 десятин, сенные покосы — 311 десятин, неудобья — 31 десятину. «Село по обе стороны Большой Серпуховской дороги и на правом берегу Москвы-реки и па левой стороне Кадашевского оврага. Церковь каменная святого благоверного князя Даниила, во оном селе состоят разных чинов люди и суконная фабрика купца Василия Андреева сына Киреева, на которой в действии 24 стана, а на оных делаются российские сукна и продаются в суконном ряду, работают наемные люди». Здесь же упоминались и «кирпичные заводы разных содержателей». Территория владения определялась «по обе стороны» Камер-Коллежского вала, в неё также входило кладбище, при котором «деревянная церковь Сорока святых мучеников и дворы церковнослужителей».

Упоминаемая каменная церковь была построена на месте деревянной Даниила Столпника в 1699 г. на средства некоего Фёдора Васильева. В 1722 г. в ней было указано 4 престола: Воскресенский — главный, Петра и Павла, св. Николая и пророка Илии. Следует отметить, что в 1834 г. купец Иван Назарьевич Рыбников построил ныне существующий храм того же имени, но несколько на другом месте, ибо старая церковь стояла на древнем кладбище. Новый храм был освящён в 1837 г., причём был прибавлен ещё придел Иоанна Златоуста. По преданию, неподалеку от монастыря находилось древнейшее в Москве иноверческое кладбище, при строительстве монастырских стен были использованы взятые с него надгробные плиты XVI в. с надписями на латинском, немецком, английском, итальянском и армянском языках. Во время эпидемии чумы 1771 г. у стен монастыря открылось кладбище (до нашего времени не сохранилось), на котором хоронили не только тех, кто умер в карантине, но и тела, собранные в окрестностях обители. По некоторым данным, существующее Даниловское кладбище тоже основано монастырём. 31 декабря 1772 г. на этом кладбище была освящена деревянная церковь священномучеников Херсонских. Впоследствии, с 1829 по 1838 г., здесь на средства известного благотворителя С.Л. Лепёшкина выстроили каменный храм Сошествия Святого Духа с приделом мучеников Херсонских и Успения Анны, который в начале XX в. был расширен и великолепно отделан.

В 1782 г. вблизи монастыря через Москву-реку был наведён «живой» мост, то есть связанный из бревён и лежавший на поверхности воды, а в 1805 г. здесь построили каменный Данилов мост, возле которого установили отметку уровня воды — так называемый «московский нуль».

В 1785 г. все свободные земли вокруг монастыря передали городу под застройку жилыми домами, однако формально в черту города сама слобода включена не была, и поэтому она сохранила некоторые выгонные и огородные участки. В начале XIX в., когда вид Даниловской местности столь идиллически был описан Н.М. Карамзиным в «Бедной Лизе», — это по сути дела уже городская промышленная окраина с множеством частновладельческих заводов.

После 1797 г. Даниловское было передано в ведение Коломенского приказа Удельного ведомства. По данным 1816 г., в нём значилось 16 семей, 33 души мужского пола, 41 женского, а в 1850 г. — 13 семей, 26 мужчин, 43 женщины. В 1859 г. здесь отмечены церковноприходское училище, богадельня и 1 завод.

В пореформенные годы судьба селения резко изменилась. По переписи 1869 г., здесь проживали 41 мужчина и 62 женщины. Данные 1877 г. отмечают тут 18 хозяйств, а во владении крестьян находилось 125,3 десятины земли (сколько и до реформы 1861 г.), т.е. на одну ревизскую душу приходился крупный по местным меркам надел в 3,4 десятины. В 1870 г. даниловские крестьяне продали из своего владения огороднику Одинокову 5 десятин за 4 тыс. рублей и этими деньгами полностью выкупили у казны всю свою общинную землю. С этого момента они стали активно продавать и сдавать её в аренду (за 1872—1877 гг. здесь был зарегистрирован 141 случай сдачи земли в аренду под строения).

Землю продавали как своим односельчанам, так и посторонним. В 1870 г. 14,5 десятин земли было продано московскому купцу 1-й гильдии Василию Ефремовичу Мещерину, который ещё в 1867 г. основал тут бумагопрядильную, ткацкую и ситценабивную фабрику (Даниловскую мануфактуру). Со временем количество фабрик и заводов близ Даниловского быстро возрастало. Описание 1884 г. отмечает здесь одну бумагокрасильную фабрику, 2 завода (клеевой и мыльный), сенной склад. По данным 1911 г., кроме Даниловской мануфактуры, на которой работало 5310 человек, существовали ещё обойная фабрика О.Д. Алпатовой (основана в 1849), чесальная и шерстопрядильная фабрики «Товарищества Даниловской камвольной прядильни» (1884), кожевенный завод Дементи (1896), скорняжно-сырейная фабрика С.Л. Герасимова (1907). Кроме того, уже непосредственно на территории города, на Даниловской улице, располагались чугунно-литейный и механический завод Гоппера (1847) — позднее электромеханический завод им. Владимира Ильича, столярно-паркетная фабрика Ганзен (1904), суконная фабрика Г.П. Котова (1876), бетонный завод Рубинштейна (1910).

По данным 1899 г., в селе зафиксировано 95 изб, жили 1293 мужчины и 523 женщины. Крестьяне занимались огородничеством (на землях, где Москва-река с южного направления поворачивала на запад, а затем опять на юг) и разной торговлей. Всего этим было занято 173 семьи, причем 37% из них имели наёмных рабочих (в среднем 10 рабочих на одну семью).

Активная продажа крестьянами своей земли привела к тому, что уже в начале 1900-х годов по ходатайству трёх оставшихся членов Даниловского крестьянского общества оно было упразднено. Образовался подмосковный пригород под названием Даниловская слобода. В 1901 г. часть её (по левую сторону Серпуховского шоссе) отошла к городу. В то же время продолжился рост пригорода за счёт уездной земли. На земле крестьян деревни Нижние Котлы возникла фабричная Нижнекотловская слобода. С 1900 г. пошла под застройку удельная и частновладельческая земля в районе Михайловской и Скотопрогонной (ныне М. Тульской) улиц. Здесь сформировался район мелкой и средней владельческой застройки. Благоустроенность Даниловской слободы была крайне низкой. В 1897 г. земство устроило здесь освещение, но через десять лет фонари были сняты. Хотя большинство улиц было замощено булыжником, качество покрытия было таким низким, что, например, Скотопрогонная улица в сырую погоду делалась совершенно непроходимой. Из-за невозможности пользоваться городским водопроводом жители брали воду из колодцев, не очень чистую, к тому же вблизи колодцев находилось кладбище. Для сброса нечистот использовались соседние овраги. Единственная больница на 82 койки с двумя врачами находилась при Даниловской мануфактуре и предназначалась только для фабричных работников, причём качество медицинской помощи в ней было весьма невысоким.

В 1905—1906 гг. Даниловская слобода, Даниловская мануфактура и прочие фабрики этой местности, оставаясь административно в составе Московского уезда, в полицейском отношении перешли в ведение городской полиции, а в 1910 г. вся Даниловская слобода окончательно вошла в состав Москвы. В дальнейшем её история является частью внутренней истории города Москвы.

Стрелецкая слобода

Сравнительно рано по соседству с Даниловым монастырём возникают стрелецкие слободы. Об одной из них напоминают Дербеневские улица, набережная и переулки. Центром здешней стрелецкой слободы являлась церковь Николая Чудотворца «в Дербенском, в Ольховце в новой стрелецкой слободе в Петрове приказе Красного». По документам она известна с 1635 г., а каменной значится с 1715 г.

Хавская слобода

К западу от монастыря, у линии Камер-Коллежского вала, находилась Хавская слобода, происхождение названия и занятия жителей которой остаются неясными. Её местоположение определялось современными Серпуховским валом и улицей Лестева.

Кожевники

Самой восточной из замоскворецких слобод являлись Кожевники — слобода, где жили мастера этой специальности. О ней ныне напоминают Кожевнические улица и переулки. Слобожане поселились здесь, на низменном правом берегу Москвы-реки, ниже по течению от города, с тем чтобы отходы их производства не загрязняли реку. Впервые слобода упоминается в известии о московском пожаре 1547 г. По данным 1630 г., в ней считался 51 двор. Население слободы было почти стабильным — в 1653 г. в ней было отмечено 74 двора. Всего же в Москве этого времени считалось около 200 кожевников. При этом более половины из них (около 140) были сапожниками. Упоминаются также рукавичники, подошевники. Средневековым мастерам не были чужды веяния моды. Так, митрополит Даниил, осуждая в XVI в. московских франтов, писал, что они заказывали «сапоги вельми червлены и малы зело, якоже и ногам своим велику нужду терпети от тесноты съгнетениа их». Помимо изготовления сапог и рукавиц кожевники также выделывали всевозможные виды конской сбруи. Сёдла московской работы высоко ценились на Востоке, а для вывоза в Крым специально выделывались седла «крымские». Слобода благополучно дожила до начала XVIII в., когда слободской уклад жизни начал быстро разрушаться. Но кожевенное производство ещё долго определяло характер этой местности. Достаточно сказать, что в XVIII в. из 19 московских кожевенных заводов 17 находилось в Кожевниках. Это же соотношение сохранялось и в XIX в.: из 13 заводов 11 работали здесь.

Приходскими церквями кожевников являлись Успенская и Троицкая. Первая из них стояла почти на берегу Москвы-реки, там, где сейчас находятся подступы к Новоспасскому мосту. Другая, Троицкая, сохранилась до сих пор во 2-м Кожевническом переулке. Как деревянная она документально известна с 1625 г., но, судя по всему, существовала и раньше.

Симонова слобода

Ещё одним селением в этом районе являлась Симонова слобода, возникшая по соседству с Симоновым монастырем. Эта обитель была основана в 70-е годы XIV в. на левом возвышенном берегу Москвы-реки. Его основателем стал племянник Сергия Радонежского Фёдор (в миру Иван), выходец из обедневшего рода, переселившегося в Москву из Ростовского княжества. Став взрослым человеком, Фёдор, по примеру дяди, решил основать свою обитель. В этом его поддержал великий князь Дмитрий Донской, уговоривший Сергия отпустить своего племянника, и по совету которого Фёдор основал обитель на месте, называвшемся «Симоновым», в трех-четырех километрах от тогдашнего города. Выбранное место, возвышавшееся над обширными заливными лугами, было очень удобно для наблюдения за движением по Москве-реке и Коломенской дороге, ведущей в направлении Кремля.

С самого возникновения Симонов монастырь пользовался исключительным покровительством великого князя и бояр, «которые даяху имения много, злато и сребро» на строительство обители. Уже основатель монастыря игумен Фёдор стал очень близким лицом к семье великого князя. Он неоднократно ездил с дипломатическими поручениями в Литву и Константинополь, где, между прочим, сумел выхлопотать для своей обители ставропигию (непосредственное подчинение монастыря лично патриарху). Позднее Фёдор стал ростовским архиепископом и был им до своей кончины в 1394 г. Его память чтится Русской православной церковью как угодника божьего. Тесные связи монастыря с великокняжеской властью сохранялись и в дальнейшем.

Не менее значительным было влияние Симонова монастыря и на церковные дела. Достаточно упомянуть всего двух церковных деятелей, вышедших из стен этой обители. Следующим после Фёдора игуменом Симонова монастыря был избран инок Кирилл. Но вскоре он покидает пост игумена и живёт в монастыре как простой инок. Легенда рассказывает, что однажды во время молитвы Кириллу явилась Богородица, приказавшая ему следовать в далёкий вологодский край — на Белоозеро и основать там свою обитель. Тогда Кирилл вместе с бывавшим в тех местах иноком Ферапонтом, взяв с собой икону Богоматери, отправился на Белоозеро. Там он воздвиг знаменитый впоследствии Кирилло-Белозерский монастырь. Неподалеку устроил свою обитель и Ферапонт, основавший Ферапонтов монастырь. После кончины Кирилл и Ферапонт были причислены к лику святых.

Первоначально обитель была основана на том месте, где сейчас находится церковь Рождества Богородицы в Старом Симонове (Ленинская слобода, 26). Через несколько лет после своего основания монастырь был перенесён на новое место, на четверть версты севернее старой обители. Существует предание, что на новое место указал сам Дмитрий Донской, так как оно было удобно для обороны подступов к Москве и располагалось на стратегически важном направлении.

По одному из преданий, земли, на которых возник монастырь, принадлежали князю Стефану Васильевичу Ховрину, потомку императора Мануила Комнина и предку Ховриных и Головиных, личности больше легендарной, чем реальной. По легенде, в конце XIV в. Стефан Ховрин прибыл в Москву, получил здесь земли и отдал их под строительство монастыря. Позже он постригся в нём под именем Симон. Однако достоверные сведения о связи этого рода с обителью относятся лишь к XV-XVI вв. Документально же урочище Симоново стало упоминаться после основания здесь Симонова монастыря.

В 1379 г. в обители был заложен каменный собор во имя Мления Пресвятой Богородицы, который был освящён в 1405 г. и по своему великолепию почитался единственным в своем роде в Москве. Старый монастырь не был разрушен, а оставался существовать с церковью Рождества Богородицы и кельями для иноков под названием Симоновского старого монастыря. Он находился в зависимости от новой обители, а во времена Ивана Грозного существовал отдельно. Старая обитель служила усыпальницей для иноков нового Симонова монастыря. По преданию, в 1380 г. здесь были захоронены герои Куликовской битвы, иноки-воины Александр Пересвет и Родион Ослябя. Жили здесь и старцы-молчальники. К XVIII в. церковь Рождества Богородицы стала приходской.

В юности, в хлебне Симонова монастыря, трудился святой Иона, ставший впоследствии первым митрополитом, поставленным на Руси без согласия константинопольского патриарха. В память о нём в обители существовал обычай раздавать всем богомольцам монастырский хлеб из трапезной. В начале XVI в. здесь жили инок Вассиан (в миру — князь Василий Иванович Патрикеев), выходец с Афона Максим Грек. Из стен монастыря вышли митрополиты московские и всея Руси: Геронтий (с 1472 г.), Варлаам (с 1511 г.), Зосима (с 1490 г.); патриархи: Иов (с 1589 г., первый российский патриарх) и Иосиф (с 1642 г.), бывшие до этого архимандритами Симоновской обители.

За несколько столетий своего существования монастырь стал одним из крупнейших землевладельцев в России. К 1764 г. он владел около 12 тыс. крестьян, и к нему было приписано несколько мелких монастырей и пустыней. При секуляризации монастырских земель за ним были оставлены лишь луг под горою, Сергиев пруд и покосы за Тюфелевой рощей в окрестностях обители. При этом он был отнесён к обителям первого класса. Однако в этом качестве он просуществовал недолго. В 1771 г. в Москве началась эпидемия чумы, часть монахов перевели в Ново-Спасский монастырь, а в Симонове был устроен карантин. К концу эпидемии в живых остались немногие иноки, обитель угасла, поэтому её штат перевели в Богоявленский монастырь. В 1788 г. по приказу Екатерины II монастырь был упразднён с учреждением в его стенах госпиталя.

Однако вскоре обер-прокурор Святейшего Синода А. И. Мусин-Пушкин, прославившийся открытием «Слова о полку Игореве», по совету новгородского митрополита Гавриила решил ходатайствовать перед Екатериной II о восстановлении древней отечественной святыни, и обитель была возобновлена 6 мая 1795 г.

В первой половине XIX в. славился симоновский распев, который так понравился Николаю I, что он хотел ввести его в других храмах. Окончательно ансамбль Симонова монастыря сложился к середине XIX в. До революции 1917 г. в монастыре были храмы: собор Успения Пресвятой Богородицы 1543—1549 гг., церковь Всемилостивого Спаса над западными воротами 1593 г. (по ней монастырь иногда именовался Спасо-Симоновским), больничная церковь св. Николая над восточными воротами 1834 г., церковь Тихвинской иконы Богоматери при трапезной XVII в., церковь Александра Свирского 1700 г., церковь Александра Невского и Иоанна Цареградского во втором ярусе колокольни, построенной в 1835—1839 гг. в северной ограде архитектором К.А. Тоном (высота 99,6 м, была на 12 м выше колокольни Ивана Великого). Монастырь окружала каменная ограда с пятью башнями (Сторожевая, Тайницкая, Дуло, Кузнечная и Солевая), возведёнными в XVI-XVII вв. Башни были покрыты черепицей, на двух башнях на вызолоченных шарах были установлены ангелы, на остальных — флюгера. В ограде было устроено трое ворот: главные западные служили для входа и въезда в монастырь, северные под колокольней служили для входа в собор, восточные — для входа в монастырский сад. На территории монастыря, в западной части, были расположены два плодовых сада (настоятельский и братский), по всему монастырю были разбиты дорожки, обсаженные деревьями, на открытых площадках были установлены солнечные часы.

В Симонове монастыре имелся большой некрополь. В соборе были похоронены Стефан Васильевич Ховрин и многие Ховрины-Головины, сын Дмитрия Донского Константин (в иноках Кассиан, 1430), крещеный касимовский царевич Симеон Бекбулатович (в иноках Стефан, 1616). Кладбище находилось у восточной ограды, за Успенским собором и Тихвинской церковью. Там были похоронены: писатель СТ. Аксаков (1859) со своими родными, друг А.И. Герцена историк В.В. Пассек (1842 г., был похоронен бесплатно за то, что написал историю Симонова монастыря) с детьми, композитор А.А. Алябьев (1851) с родными, поэт Д.В. Веневитинов (1827) со своими родственниками, известные издатели С.А. и Н.С. Селивановские, писатель и издатель журналов Максим Невзоров (1827), дядя А.С. Пушкина В. Л. Пушкин (1821) и зять поэта Л.Н. Гартунг (1877), коллекционер А.П. Бахрушин (1904) и многие другие выдающиеся деятели отечественной истории и культуры.

Однако постепенно обитель приходила в упадок, и в конце XIX — начале XX в. Симонов монастырь стал уже одной из самых малопосещаемых московских обителей. Он был закрыт в 1923 г., а на его территории был организован музей, который существовал с 1923 по 1930 г. (находился в новой трапезной). Освободившиеся монастырские помещения отдали под жильё для рабочих Симоновской слободы, в них разместили 300 семей. Несколько храмов оставались действующими. В1929—1930 гг. здесь работал известный реставратор П.Д. Барановский, который пытался организовать здесь работу по созданию филиала Исторического музея — Музея военно-крепостной обороны (на базе музея бывшего Симонова монастыря), принимая активное участие в спасении древних памятников обители.

Но эта деятельность была уже обречена. Уничтожали Симонов монастырь постепенно. Последний храм был закрыт в мае 1929 г. Памятники на монастырском кладбище сохранялись до ноября 1928 г., а затем некрополь был снесён, и на его месте разбили сквер. В конце июля 1929 г. приступили к разборке колокольни. Январь 1930 г. стал роковым для древней обители. 23 января был взорван Успенский собор, разрушена церковь Александра Свирского, Сторожевая и Тайницкая башни и часть стены. На следующий день 8 тыс. рабочих Ленинской слободы участвовали в разборке развалин Симонова монастыря. В сентябре приступили к разборке Никольской церкви. Летом были сломаны водяные ворота XVI в., постепенно разбирали монастырскую стену. Позже была разобрана Спасская церковь. На месте большей части монастыря в 1932—1937 гг. архитекторы братья Л.А., В.А. и А.А. Веснины построили Дворец культуры Пролетарского района (в дальнейшем ЗИЛа). Из всего некрополя были перезахоронены только С.Т. Аксаков с сыном Константином и Д.В. Веневитинов (теперь их могилы находятся на Новодевичьем кладбище).

Вскоре после основания Симонова монастыря по соседству возникла подмонастырская слободка, которая располагалась между старым и новым монастырями. Письменные сведения о слободе появляются в 30- 40-е годы XVI в., когда здесь упоминается подмонастырское сельцо Коровье (или Коровничье). Оно имело все признаки монастырской слободы. В XVII в. село чаще упоминается как слобода.

Судя по жалованной грамоте 1543 г., основное население сельца Коровьего составляли монастырские крестьяне и различные служебники (кузнецы, конюхи, повара и т.д.). По писцовому описанию этого времени, в сельце Коровьем имелось 37 дворов, в которых жили посошники, дневные и ночные сторожа, воротники, плотники, кузнецы, квасовары, сапожники и «всякие деловые люди». В 50-60-е годы XVI в. сельцо было приписано к посаду, или иными словами население слободы вместе с посадскими людьми (которые распределяли посадское тягло и службы) должно было платить другие государственные подати. В связи с этим жизнь в сельце пришла в упадок, дворы опустели (в 1565 г. здесь было уже 22 двора).

Положение изменилось с введением опричнины 5 января 1565 г. Слобода была отписана от посада, а 1 августа 1565 г. на сельцо Коровничье властями обители от Ивана IV была получена тарханная и заповедная грамота, освобождавшая население сельца от главных налогов: дани, пищальных денег, городового дела, посошных служб, поставки подвод и других.

Смута начала XVII в. привела к разорению Симонова монастыря и его слободы. По жалованной грамоте 5 ноября 1613 г., выданной царём Михаилом Фёдоровичем, подмонастырская слободка Коровья с деревнями снова освобождалась от главных налогов. В то же время слобода несла и тягостные повинности, из которых самой трудной был отвод дворов для постоя ратных людей (весной 1648 г. в слободе были размещены драгуны, которые нанесли серьёзный урон хозяйству жителей). По переписным книгам 1646 г., в служней слободе Симонова монастыря показано 30 дворов, из них 1 двор попов, 12 — слуг, 16 — конюхов и поваров, 1 монастырский (в нем 7 человек дворников, рыбников и огородников). По переписным книгам 1678 г., в служней слободе Симонова монастыря имелось 74 двора (в них 198 человек), из них 1 двор монастырский (в нём 7 человек), 30 — служних (99 человек), 39 — служебников (90 человек), 3 — отставных слуг (3 человека), 1 — пустой. По переписной книге 1704 г., количество дворов в слободе составляет 77 (в них 182 человека), в которых кроме слуг названы также ремесленники: плотник, оконнишник, портной, сапожник, солодовник, повар. В 1764 г. после секуляризации монастырских владений Симонова слобода перешла в ведение Коллегии экономии. В описании, составленном по этому поводу, отмечалось, что её жители живут хорошо и имеют довольный заработок в Москве.

Однако к концу XVIII в., вместе с общим упадком обители, население слободы начинает сокращаться — повлияла на это и моровая язва 1771 г. В это время в слободе насчитывалось лишь 60 дворов. К XIX в. здесь зафиксировано всего 20 дворов монастырских штатных служителей, священнослужителей церкви Рождества Богородицы, и загородных домов москвичей.

После прокладки Камер-Коллежского вала в 1742 г. Симоново оказалось на границе Москвы. Здесь возникает Симоновская застава (упразднена в 1842 г.). Однако официально Симонов монастырь и его слобода всё ещё оставались за городской чертой, да и носила эта местность сельский характер. В 1735 г. на Симоновском валу, севернее монастыря был построен Гранатный двор (располагался примерно на месте домов № 22—26 по Симоновскому валу). Он представлял собой прямоугольник с бастионами по углам и в центре и состоял из шести погребов. До 1917 г. здесь находились пороховые склады. Графическое изображение Симонова монастыря и его слободы впервые показано на плане города Москвы 1739 г., составленном Иваном Мичуриным.

С 1806 г., когда Камер-Коллежски вал стал служить полицейской границей города, Симонов монастырь со своей слободой оказался включенным в Таганскую часть. С 1864 г. Камер-Коллежский вал официально был объявлен границей города.

В начале XIX в. Симонов монастырь с окрестностями становится одним из любимых мест загородных прогулок москвичей. Этому во многом способствовала повесть Н.М. Карамзина «Бедная Лиза», написанная в 1792 г. За Симоновской заставой, у дороги в деревню Кожухово, находился Сергиев пруд, по преданию, вырытый при участии Сергия Радонежского. Местные жители верили в целительную силу его воды. В день Преполовения ежегодно при стечении народа выходил сюда настоятель монастыря с братнею и крестами для освящения воды по общему уставу. Н.М. Карамзин, который любил иногда здесь гулять, именно в этом пруду «утопил» главную героиню своей повести. По словам современников, у ничем не повинного Лизиного пруда по вечерам гуляли толпы влюблённых. Все деревья, растущие вокруг пруда, были исписаны почитателями Карамзина. В XX в. по Лизиному пруду получили названия Лизина площадь, Лизин тупик и станция Лизино железной дороги. Пруд засыпали постепенно, окончательно он исчез после 1932 г. (ныне на его месте высится административное здание завода «Динамо»; Ленинская слобода, 13).

Здешние гулянья были настолько популярными, что описание этой местности можно встретить на страницах произведений многих писателей XIX в.: М.Н. Загоскина, Н.Д. Иванчина-Писарева, И.И. Лажечникова, М.Ю. Лермонтова, А.И. Герцена.

Другим местом загородных прогулок москвичей стала соседняя Тюфелева роща. Она находилась на месте автозавода имени И.А. Лихачёва. Роща издревле принадлежала великим князьям, была заповедной, состояла, в основном, из сосен. За рощей вдоль берега Москвы-реки тянулись озёра: Постылое, Чёрное, Болотное и др., которые с лугом принадлежали Симонову монастырю. Роща была местом царской охоты, и при Алексее Михайловиче там был небольшой охотничий домик. После Кожуховского похода в Тюфелях жил князь-кесарь Ф.Ю. Ромодановский. В XVIII в. Тюфелева роща продолжала оставаться местом царской охоты. В 1797 г. «Тюхольская дача», в которую входили часть рощи и земли, отобранные у Симонова монастыря, была отдана в собственность архитектору Н.А. Львову для устройства опытной землебитной школы (он занимался также разработкой торфа на Сукином болоте). Здесь была выстроена целая землебитная усадьба, некоторые из этих зданий сохранялись вплоть до 1930-х годов. После смерти Н.А. Львова в 1803 г. этот участок земли неоднократно продавался, в XIX в. здесь были выстроены летние дачи. Другая часть рощи принадлежала Цельному ведомству и крестьянам деревень Кожухово и Дубровка.

В Симоновой слободе в XIX в. появляются загородные дачи москвичей, игравших заметную роль в культурной жизни Москвы. Около 1806 г. здесь приобрёл участок известный издатель С.А. Селивановский (1772—1835), а к 1810 г. рядом владел землёй издатель и коллекционер Платон Петрович Бекетов (1761—1836), двоюродный брат И.И. Дмитриева, родственник Карамзина. На даче Бекетова до конца века существовала беседка и грот бедной Лизы. После смерти Бекетова дача перешла к издателю Н.С. Селивановскому, а потом к его вдове Евгении Антоновне (1817—1896). Здесь в разное время бывали: И.И. Дмитриев, К.Ф. Калайдович, М.П. Погодин, И.М. Снегирёв, М.С. Щепкин, В.Г. Белинский и др.

Однако дачная жизнь в здешних местах продолжалась относительно недолго. Промышленное строительство в конце XIX — начале XX в. существенно изменило облик района Симонова монастыря, а сама слобода превращается в рабочий посёлок, который стал именоваться коротко — Симоновка.

На лугу под монастырём и на его земле в 1891—1893 гг. обществом Московско-Казанской железной дороги была построена товарная станция Симоново, железнодорожная ветка к которой шла от Перова. Здесь же, на самом берегу Москвы-реки были устроены нефтяные и керосиновые склады обществ «Нобель» и «Ока».

В 1892 г. бывшее владение Львова как удобное для основания промышленного предместья города купил у В. А. Дашкова П. П. Дервиз, сын известного железнодорожного магната П.Г. Дервиза. На его земле были основаны: склады Восточного общества, склады Русского для внешней торговли банка, котельный завод инженера А.В. Бари. Далее, вниз по Москве-реке находился завод Русского общества трубопрокатных заводов, основанный в 1896 г. А. Гадам, стекольный завод, кожевенно-лайковый завод торгового дома «Тимистер и К°», основанный в 1910 г. В июле 1899 г., напротив завода Бари, на месте дачи Селивановского, был основан электромеханический завод. Строило его бельгийское Центральное электрическое общество в Москве. 2 февраля 1901 г. состоялся торжественный пуск завода. В 1906 г. завод перешёл в руки русского электрического общества «Вестингауз». В 1913 г. завод был продан Русскому электрическому акционерному обществу «Динамо», после чего перенял его имя. В конце Тюфелевой рощи в 1896 г. был основан кожевенный завод «Волк и К°», рядом находился химический завод Русского акционерного общества «Шеринг». В июле 1916 г. Товарищество Московского автомобильного завода, главными пайщиками которого были известные меценаты и коллекционеры Степан и Сергей Рябушинские, основало с севера Тюфелевой рощи на земле, купленной у П.П. Дервиза, небольшое автопроизводство, ставшее впоследствии основой завода им. Лихачёва.

Все эти фабрики требовали хороших подъездных путей, и П.П. Дервизом была построена промышленная железнодорожная ветка (Лизинская) со станцией Лизино (демонтирована в 1950-х годах): она ответвлялась от ветки Перово-Симоново и, не затрагивая Камер-Кол-лежского вала, доходила до озёр Постылое и Чёрное за Тюфелевой рощей. В 1903—1908 гг. через Тюфелеву рощу была проведена ветка Окружной железной дороги со станцией Кожухово, а через Москву-реку был построен трёхпролетный мост, названный Алексеевским в честь наследника цесаревича Алексея Николаевича. К 1930 г. от Тюфелевой рощи оставались лишь жалкие остатки, и в это время она окончательно была уничтожена при расширении ЗИЛа.

С ростом предприятий и расширением производств изменялась и Симоновская слобода. Население слободы всего за 10 лет (1892—1902 гг.) увеличилось почти в 5 раз, и она стала приобретать черты городской окраины. В это время граница между городом и уездом по-прежнему проходила по Камер-Коллежскому валу. При этом Симонов монастырь со слободой были отнесены к 3-му участку Рогожской части города, а остальные здешние пригороды к 5-му стану Нагатинской волости.

Подобная ситуация была на руку революционерам, и неудивительно, что в революции 1905 г. здешние рабочие принимали самое активное участие. Постоянным местом их сходок и собраний была выбрана Тюфелева роща. Уже на второй день после получения известия о расстреле демонстрации в Петербурге 9 января 1905 г. здесь начали бастовать. К декабрю вся власть перешла к избранному рабочими районному Совету, и была создана так называемая «Симоновская республика». Всё это способствовало тому, что власти уже в 1906 г. вынуждены были включить эти районы в городскую полицейскую часть (Симоновскую), куда вошли: Кожухово, Малая Симоновская слободка (в районе Лизиного пруда), Лизина слободка (в районе современной Автозаводской площади), Тюфелева роща с заводами. Окончательно же в состав города этот район, как находящийся внутри Окружной железной дороги, вошёл в 1917 г.

Дегунино

Дегунино, что на речке Лихоборке, давшее название двум районам на севере города— Западному и Восточному Дегунину, является одним из древнейших московских сёл и впервые упоминается в 1331 г. в духовной грамоте великого московского князя Ивана Даниловича Калиты завещавшего его своей второй супруге Ульяне с «меншими детьми». На протяжении XIV в. оно ещё дважды упоминается в завещаниях московских князей — в духовной грамоте 1353 г. сына Калиты Семёна Гордого, отдавшего село своей княгине, и в завещании Дмитрия Донского 1389 г., отказавшего Дегунино своему сыну Андрею.

На протяжении последующих полутора столетий название села в сохранившихся источниках не встречается. Только из писцового описания 1584 г. становится известно, что в последней четверти XVI в. им владел московский собор Рождества Пресвятой Богородицы, «что на Дворце, у царицы на Сенях». Встает вопрос — когда же село стало церковной собственностью? Уточнить время передачи Дегунина собору позволяет одна межевая грамота 1560 г., где в числе послухов-свидетелей упоминаются между прочими крестьяне и губной целовальник из Дегунина. Это случайное упоминание представителя низшей сельской администрации позволяет говорить о том, что ещё в середине XVI в. село принадлежало московским великим князьям и царям, а его передачу собору следует датировать временем после указанной даты. В качестве осторожного предположения можно выдвинуть гипотезу, что собор получил Дегунино как вклад по душе рано умершей первой жены Ивана IV Анастасии.

Новое упоминание села в источниках относится уже к 20-м годам XVII в. В период Смутного времени село было разорено, а стоявшая здесь деревянная Борисоглебская церковь уничтожена. По описанию 1623 г., в Дегунине имелись 14 дворов и 17 жителей.

Постепенно село восстанавливалось после бедствий начала XVII в. В 1633 г. на прежнем месте была вновь выстроена деревянная церковь во имя святых Бориса и Глеба, с приделом Иоанна Богослова. По переписи 1646 г., в Дегунине значился 21 крестьянский двор, где жили 55 человек. При этом любопытно отметить, что Дегунино являлось не коллективной собственностью собора, как церковной корпорации, а было поделено на отдельные жеребья между его служителями — протопопом, тремя попами и двумя дьяконами. Сохранившиеся описания дают некоторые представления о том, как развивалось село на рубеже XVII-XVIII вв. По переписи 1678 г., в нём числилось 17 крестьянских дворов и 63 жителя, в 1700 г. значилось 26 дворов, где проживало 85 душ, а четырьмя годами позже в Дегунине было 30 дворов и 90 человек.

По указу Петра I в 1700 г. село было отобрано у Рождественского собора (взамен было «велено выдавать хлебную ругу и за сукно деньгами») и передано Алексеевскому девичьему монастырю, «что на Москве в Чертолье». Ландратская книга 1719 г. зафиксировала в Дегунине 31 крестьянский двор и 86 жителей мужского пола. «В бегах» числились братья Степан (27 лет) и Филипп (25 лет) Тимофеевы, Григорий Денисов (55 лет), братья Панкрат (16 лет) и Алексей (14 лет) Ивановы, а Федор (11 лет) и Иван ( «полугоду») выехали «с матерью своей».

В 1762 г. взамен прежней, пришедшей в ветхость церкви была выстроена новая деревянная, также освященная во имя святых Бориса и Глеба. Спустя два года село было секуляризировано и стало «экономическим». Генеральное межевание 1770-х годов застает в Дегунине 42 двора, где проживали 137 мужчин и 142 женщины. Спустя семь десятилетий, по данным 1852 г., село числилось в Ведомстве государственных имуществ и в его 67 дворах жили 201 человек мужского пола и 244 женского.

Важным событием в жизни села стала прокладка линии Николаевской железной дороги, связавшей Петербург и Москву. Строительство, продолжавшееся с 1843 по 1851 г., привлекло массу рабочих рук, в том числе и из Дегунина. Железнодорожная колея прорезала земли села, и в 1863 г. сельскому обществу была выплачена довольно значительная компенсация за отчужденную территорию. Неожиданно доставшиеся деньги подтолкнули крестьян к мысли о строительстве новой каменной церкви. Поддержало идею и купечество: в необходимом количестве была пожертвована известь, а богородский купец первой гильдии Василий Акимович Прорехов, владелец кирпичного завода, расположившегося на землях соседней деревни Верхние Лихоборы, поставил 360 тыс. кирпичей, необходимых для строительства храма. В 1863 г. местный причт обратился к московскому митрополиту Филарету с обращением прихожан, желавших построить новую каменную церковь «близ настоящей деревянной».

Каменный трехпрестольный храм, выполненный в псевдорусском стиле, был возведён рядом с деревянным в 1866 г. и представляет собой массивный параллелепипед с высокой полукруглой апсидой, трапезной и колокольней. В деталях фасада был применён белый камень. Единое внутреннее пространство памятника с широко расставленными столбами перекрыто высокими сводами: в центральной части вспаруженными, характерными для XIX в., по бокам крестовыми. Старожилы села рассказывали, что церковь была живописно расписана по стенам и сводам, с богатым иконостасом, иконами, утварью и облачением. На колокольне имелось два больших колокола. Старый деревянный храм был разобран к 1884 г.

Прокладка железной дороги, близость к огромному городу вызвали значительные перемены в жизни села. Сельское хозяйство начинает играть всё менее определяющую роль. Старожилы, вспоминая доколхозные времена, рассказывали, что население мало занималось хлебопашеством. Если сеяли хлеб, то только для себя, а в основном огородничали, торговали молоком. Многие мужики были ломовыми извозчиками, работали в типографиях в Москве, служили в столичных трактирах. По данным 1884 г., в селе имелось 76 дворов, 486 жителей, две лавки, один трактир, кирпичный и шерстобитный заводы. За счёт пришлых рабочих население Дегунина быстро возрастало. В1890 г. в нём числилось уже 700 жителей. Владельцем кирпичного завода в это время значился купец второй гильдии Ф.Л. Орлов, у которого в зависимости от сезона работало от 50 до 250 рабочих. Долгое время после этого в Дегунине сохранялось место, известное старожилам как «Орловский сад». Позднее свои кирпичные заводы здесь построили братья Кошлины и братья Кацманы. В 1896 г. основывается химический завод торгового дома Н.В. Лепешкина, производивший кислоты и соли, где работало до 80 рабочих. При нём была устроена собственная больница. Завод расположился на дегунинских землях между Николаевской железной дорогой и речкой Лихоборкой. Позднее он превратился в известный химический завод им. Войкова, выпускавший химически чистые реактивы, соли золота, платины и многое другое. В конце XIX в. 15 десятин дегунинской земли приобрел для своих нужд известный торговый дом братьев «Мюр и К°».

Приток населения способствовал не только росту количества жителей самого Дегунина, но и возникновению новых посёлков, в том числе и Нового Дегунина (в 1924 г. в нём значилось 27 дворов и 122 жителя).

В период коллективизации в Дегунине был организован колхоз, преобразованный после Великой Отечественной войны в объединенный колхоз «Победа», в состав которого вошли также жители Верхних Лихобор и Бескудникова. В 1940 г. местный храм был закрыт и в нём обосновалась трикотажная фабрика «Родина», выпускавшая трикотаж и спортивные костюмы.

Долгие годы речка Лихоборка была рубежом Москвы, пока в 1960 г. граница не перешагнула через неё и Дегунино вошло в состав столицы. Позднее здесь развернулось массовое жилищное строительство, выросли новые городские кварталы. Память о древнем селе осталась только в названии Дегунинской улицы и железнодорожной станции, а также в названиях двух районов. И лишь храм, затерявшийся среди многоэтажных домов, ныне возвращенный верующим, обозначает место древнего подмосковного села.

Бусиново

На территории современного района Западное Дегунино близ современной окружной автодороги располагалось село Бусиново, лежавшее на речке Лихоборке.

Хотя в сохранившихся источниках село Кокорево, Бусиново тож, впервые упоминается лишь в 1560 г. как владение московского Новодевичьего монастыря, у нас имеются данные, позволяющие в целом наметить его предшествующую историю.

По предположению академика С.Б. Веселовского, первая часть двойного названия села могла происходить от прозвища, которое носил один из представителей сильно разветвившегося рода Кобылиных — Андрей Борисович Кокорь, живший в конце XV в. и ставший в свою очередь родоначальником Кокоревых. Это была фамилия рядовых служилых людей, и вскоре Кокоревы теряют своё владение и оно оказывается в руках боярского рода Челядниных.

Из позднейших документов Новодевичьего монастыря выясняется, что село поступило в обитель от инокини Александры, вдовы Ивана Андреевича Челяднина, «в память по своём муже».

Сведения о деятельности Ивана Андреевича Челяднина сохранились всего за несколько лет — с 1508 по 1514 г. Занимая высокое место среди московских бояр по своим заслугам и знатности, он носил ещё и титул конюшего, дававшийся чрезвычайно редко (в XVI в. его имел ещё лишь Борис Годунов), что свидетельствовало о полном доверии к нему со стороны великого князя Василия III. При нём он участвует в заключении мира с Литвой, окончательно присоединяет Псков, служит воеводой. Но во время смоленского похода он терпит 8 сентября 1514 г. сокрушительное поражение под Оршей от соединенных польско-литовских сил и попадает в плен. Одно из последних сообщений о нём относится к марту 1516 г., когда в заточении его посетил направлявшийся в Москву Сигизмунд Герберштейи и дал ему взаймы несколько золотых. Вероятно, вскоре Челяднин и умер. Через несколько лет его вдова постриглась в монахини и отдала Кокорево, Бусиново тож, Новодевичьему монастырю.

Из писцовой книги 1584 г. узнаём, что в селе существовала деревянная церковь Сергия Чудотворца. В годы Смутного времени она была уничтожена, и по описанию 1623 г. Кокорево значилось деревней в один двор с одним крестьянином. Но обитель очень быстро восстанавливает здешнее хозяйство. В 1643 г. на прежнем церковном месте вновь возводится деревянная церковь Сергия Чудотворца, а по переписи 1646 г. тут числилось 14 крестьянских дворов, где проживало 33 человека. Некоторое уменьшение числа дворов зафиксировала перепись 1678 г. — тогда здесь имелось 4 крестьянских двора (19 человек) и 6 бобыльских (33 человека). На рубеже XVIII в. в селе взамен ветхой вновь возводится деревянная церковь Сергия Радонежского. По описанию 1704 г., в Бусинове, Кокореве тож, значилось 17 крестьянских дворов.

В 1764 г. монастырские земли были секуляризированы и отошли в казну, а бусиновские крестьяне становятся «экономическими». Война 1812 г. затронула эти места. Во время непродолжительной оккупации двое местных крестьян были убиты неприятелем. Через четыре десятилетия, по данным 1852 г., в Бусинове, Кокореве тож, входившем в состав казённой Назарьевской волости, имелись церковь и 42 двора, где проживали 143 души мужского и 131 женского пола.

Важным событием местной жизни стало строительство новой каменной церкви, в приход которой входили деревни Коровино и Фуниково. Идея принадлежала государственному крестьянину Ивану Андреевичу Бусурину, занимавшемуся торговлей во Владимире. Переписка по этому делу началась в 1854 г., но лишь в конце 1856 г. 24 бусиновских крестьянина подписали приговор, что они не препятствуют строительству каменной церкви на погостной земле. Основные расходы взял на себя Бусурин. В ход также пошла имевшаяся в храме кошельковая сумма в 1300 рублей серебром. 1200 рублей пожертвовал владелец Фуникова князь Николай Иванович Оболенский. Поступали и другие вклады. После окончания строительства в 1859 г., которым руководил инженер В.О. Груздин, ветхая деревянная церковь была разобрана, а на её месте устроена небольшая часовня, упоминаемая ещё в 1900 г. Храм, имевший два придела — Рождества Иоанна Предтечи и св. Николая, сохранился и доныне.

В 1857 г. в Бусинове открывается церковно-приходская школа. С 1868 г. до своей смерти в 1905 г. местным священником был Пётр Васильевич Остроумов, уделявший много внимания народному образованию. Первоначально помещения для школы не было и занятия проводились то в одной, то в другой избе или доме священника. В 1857 г., практически сразу после открытия, уроки пришлось прервать из-за отсутствия средств, но в 1880 г. с помощью земства строится специальное школьное здание. Попечителем школы был упоминавшийся выше И.А. Бусурин. Эти труды вскоре дали свои плоды. Если в 1869 г. на 302 жителя села (141 мужчина и 161 женщина) приходилось грамотных всего 42 мужчины и 9 женщин, то уже к 1881 г. в Бусинове имелось только учащихся 15 мальчиков и 6 девочек.

На рубеже XX в. здесь появляются первые дачники (около 10 семей), которых привлекала деревенская жизнь, «без особых затей», близ столицы. Позднее, благодаря живописным окрестностям с лесными рощами, наличию пригодной для купания речки, Бусиново становится довольно популярным дачным местом. Росла и численность населения. К 1930 г. здесь имелись кооперативный магазин, клуб и библиотека. В 1936 г. бусиновская церковь закрывается и передается под промышленные нужды, а затем, изуродованная перестройками, превращается в развалины.

В 1960 г. село вошло в черту Москвы, но деревенская жизнь продолжалась вплоть до 1970-х годов, когда был разработан проект детальной планировки микрорайона. Ныне память о селе сохраняет лишь храм, начавший возрождаться в 1990 г.

Верхние Лихоборы

Ещё одним селением, располагавшимся на территории нынешнего района Западное Дегунино, была деревня Верхние Лихоборы, названная так для отличия от соседней деревни Нижние Лихоборы, от которой её отделяла только речка Лихоборка.

По сравнению с соседними селениями Верхние Лихоборы возникли относительно поздно. Связано это было с переводом части крестьян села Дегунина на большую Дмитровскую дорогу в первой половине XVIII в. Судя по имеющимся документам, образование деревни можно отнести к промежутку между 1-й и 2-й ревизиями (1719—1743). До этого времени документы фиксируют здесь лишь пустошь Банино, Собакино тож. Поводом для возникновения деревни стало устройство почтовой станции на Дмитровской дороге. Поскольку эта дорога была не самой главной, проезжающих по ней обслуживали не московские ямщики, а местное крестьянское население. Рассказ о ней сохранился в отчёте историографа Г.Ф. Миллера о его путешествии в город Дмитров весной 1779 г.: «Выехал я из Москвы… на ямщицких подводах, кони в первой по дороге деревне Лихоборах крестьянскими лошадьми сменены были… Лихоборы, экономическая деревня на ручье, состоит только из 12 дворов, принадлежащих к селу Дегунину, которое лежит в двух верстах в левую сторону… Доходами оного пользовался прежде Алексеевский девичий монастырь. В лошадях хотя недостатку не было, но я принуждён был 3 часа ждать свежих подвод: либо от бывшего за два дня. перед тем праздника, или что обывателям села Дегунина очередь была ставить лошадей, кои как гуляли в поле, то требовалось времени, чтобы их оттуда пригнать».

Расположенная на оживленном тракте, деревня быстро росла. В 1770 г. в Верхних Лихоборах значилось уже 20 дворов и 137 жителей. «Экономические примечания» 1800 г. относительно неё сообщают, что «крестьяне на оброке, промысел имеют от содержания в означенной деревне постоялых дворов, а некоторые в Москве извозничеством. Состояния зажиточного. Женщины упражняются в вязании на продажу колпаков и чулков».

В середине XIX в. деревня принадлежала Окружному управлению государственных имуществ, куда вошли владения, ранее числившиеся по ведомству Коллегии экономии. Отмена крепостного права привела к тому, что крестьяне в результате «освобождения» получили крайне мало земли, больше половины которой занимал лес и неудобья (для сравнения в соседнем Дегунине на одну ревизскую душу пришлось земли вдвое больше). Видимо, с этим было связано то, что сравнительно рано здесь появляются кирпичные заводы.

Первый из них в 1860 г. основал к западу от Верхних Лихобор богородский купец 1-й гильдии В.А. Прорехов. Расчётливый купец предложил крестьянам вносить арендную плату за землю готовой продукцией, по 30 тыс. штук кирпичей в год. При этом они согласились получить единовременно 360 тыс. кирпичей для строительства каменного храма в селе Дегунине, который и был построен в 1866 г. В1876 г. этот завод перешёл во владение некоего купца Толстикова. Добыча глины здесь начиналась ранней весной и продолжалась пять с половиной месяцев, а обжиг растягивался на восемь месяцев, до конца ноября. Всего в разгар работы тут было занято от 100 до 150 рабочих, в основном пришлых из разных губерний, среди которых пятую часть составляли подростки. Ежегодно он выпускал до 5 млн. кирпичей.

В 1874 г. к северу от деревни появился ещё один завод, принадлежавший московскому купцу 2-й гильдии А.Т. Денисову, а позднее к востоку от неё возникает завод некоего Калинина. Справочник 1884 г. сообщает, что к тому времени в деревне имелись 22 двора и 158 жителей, одна ферма, постоялый двор, трактир, пять мелочных лавок и одна бойня, а также часовня Бориса и Глеба, построенная в 1861 г. в память освобождения крестьян от крепостной зависимости.

В 1876 г. по просьбе крестьян пяти селений в Верхних Лихоборах была открыта четырехклассная земская школа. Специально для неё построили двухэтажное кирпичное здание, на оплату которого собиралось 200 рублей в год — по числу дворов в сёлах Дегунино и Владыкино, деревнях Бескудниково, Верхних и Нижних Лихоборах. При школе имелась библиотека от земства, книгами которой пользовалось и взрослое население. Попечителем школы являлся купец Дмитрий Фёдорович Кузнецов, а законоучителем — священник церкви Бориса и Глеба из села Дегунино С. Ф. Страхов.

Земская статистика этого времени рисует Верхние Лихоборы довольно зажиточной деревней. В своё время её жители были известны как поставщики парного молока для Москвы и ближайшей округи.

Из разбогатевших местных крестьян в московские купцы вышли трое братьев Синицыных. Двое из них в начале XX в. владели фабрикой в сельце Никольском на Химке (в нынешнем Северо-Западном округе), а третий — при деревне Пенягино (под Красногорском). Позже ими была основана красильная фабрика и при Верхних Лихоборах. Перед самой войной 1914 г. В.И. Синицын провёл в деревенской часовне Бориса и Глеба большие работы. Она была отреставрирована, устроен новый дубовый иконостас. Торжество освящения часовни пришлось на третий день войны, и на нём Синицын, владевший дачей в родной деревне, объявил о передаче последней для раненых.

В первые послереволюционные годы Верхние Лихоборы стали центром сельсовета, в состав которого вошли также Дегунино и Бескудниково. Здесь продолжала действовать начальная школа, появились кредитное товарищество и пункт проката сельскохозяйственных орудий. Местные крестьяне объединились в промысловую артель и возобновили деятельность красильно-отбельной фабрики, прежде принадлежавшей Синицыну. Она быстро набирала обороты: в 1926 г. на ней было произведено продукции на 29 тыс. рублей, в 1927 г. — уже на 56 тыс. рублей. Однако осенью 1928 г. фабрика сгорела и более не восстанавливалась. Кирпичный завод Толстикова, в начале XX в. принадлежавший Стриженову, в 1925 г. был передан в аренду организованной на кооперативных началах артели «Лихоборский кирпичник», объединившей 250 рабочих и служащих. Артель входила в жилищно-строительный кооператив «Обрабпрос». В дальнейшем предприятие расширяется, ручной труд заменяют экскаваторы, транспортеры. В 1939 г. завод выпустил уже 16 млн. кирпичей. В довоенные годы на основе кустарного промысла, связанного с обработкой речных ракушек, в деревне образовалась пуговичная артель «Перламутр»; возникают мебельная фабрика и небольшие артельные предприятия по производству спортивных изделий и изготовлению радиоприемников.

Появление этих предприятий привело к тому, что население Верхних Лихобор росло быстрыми темпами: если в 1926 г. здесь было 246 жителей, то к 1939 г. их число увеличилось до 1753 человек.

Организованный в 1930 г. колхоз «Победа» считался одним из лучших в Краснополянском районе. В послевоенные годы в результате укрупнения в него влились дегунинский и бескудниковский колхозы. Но уже не сельское хозяйство определяло лицо Верхних Лихобор. Они всё более превращались в типичный рабочий пригород. В 1960 г., накануне вхождения в состав Москвы, население Верхних Лихобор вместе с соседними посёлками предприятий составляло более 2,5 тыс. человек. Начавшаяся вскоре массовая застройка стёрла Верхние Лихоборы с лица земли, и ныне о них напоминает лишь название Верхнелихоборской улицы, которая получила своё название от дороги, которая вела в эту деревню.

Дмитровский

На территории этого района в древности располагалось село Коровино, которое в сохранившихся источниках впервые упоминается в конце XVI в когда писцовая книга 1584 г. зафиксировала здесь «Здвиженского монастыря, что на Москве, село Никольское, Коровий Враг тож. А в нём храм Никола чюдотворец древян, клецки, без пения, двор монастырской. Пашни паханые середине земли 30 четвертей, да лесом поросло 12 чети в поле, а в дву потому ж, сена 100 копен, лесу пашенного 5 десятин».

Ранняя история села остается для нас во многом неясной. Тем не менее всё же имеется возможность приоткрыть завесу прошлого. Следует предположить, что его название произошло от первого владельца. Несколько лиц в русской истории носили прозвище Корова. Наиболее вероятной кандидатурой из них следует считать Фёдора Андреевича Корову, брата видного боярина рубежа XIV-XV вв. Фёдора Свибло. Судя по родословцам, Фёдор Корова умер бездетным, и, вероятно, принадлежавшее ему владение после его кончины поступило в московский Воздвиженский монастырь, который возник в XV в. и за которым оно числилось и в последующее время.

Любопытна и связь села с административно-территориальным делением средневековья. Писцовые описания XVI в. отмечают в Московском уезде обширный Манатьин-Быков-Коровин стан, куда входило и наше село. Эта административная единица образовалась путём слияния трёх, прежде самостоятельных, станов. Коровин стан, вероятно, получил название по селу Коровину, которое, возможно, какое-то время являлось его центром. Второе название — Никольское — село получило по местной церкви.

В 1623 г. Никольское значилось сельцом, где ранее стоял храм Николая Чудотворца. В сельце находился двор дьяка Матвея Сомова, где жили его «деловые» люди. Сомов владел этими землями по монастырской данной грамоте 1617 г. Личность этого человека весьма примечательна. В Смутное время он служил дьяком у Лжедмитрия II, а в 1613 г. участвовал в выборах царя Михаила Романова. Затем, до 1623 г. он служил дьяком в Казачьем приказе, Приказе Большого Дворца, Земском приказе, находился в русском посольстве в Польшу 1618 г., был дьяком на Двине.

Сделка Сомова с монастырем относится хотя к числу и редких, но всё же встречающихся земельных операций. По тогдашним обычаям земли вкладывались в обители «навечно». Но порой, в силу тех или иных причин, полученное монастырём владение «запустевало», и тогда монахи отдавали его во временное держание светскому лицу, обычно до конца его жизни. Новый держатель земли обязывался возродить владение, а после своего «живота» вернуть его обратно. Подобная операция была взаимовыгодной для сторон — новый хозяин получал постоянный доход, а сама обитель через положенное время вместо запустевшего имения получала возрожденное. Понятно, что во избежание каких-либо коллизий, монастырские власти к выбору контрагентов подобных сделок относились весьма тщательно. Сам Матвей Сомов был очень тесно связан с Воздвиженским монастырем, являлся его вкладчиком и, возможно, был похоронен в нём.

Переписная книга 1646 г. отметила сельцо Никольское, Коровий Враг, по-прежнему в собственности обители, и кроме монастырского двора здесь находились пять крестьянских дворов (10 человек) и два бобыльских (три души мужского пола). Описание 1678 г. зафиксировало тут четыре крестьянских двора и двор конюхов, людей в них 20 человек, а в 1704 г. в сельце имелось семь дворов с 36 крестьянами.

Судя по ландратским книгам 1715—1716 гг., в сельце значились 36 душ мужского и 36 женского пола, а по данным первой ревизии 1719 г. — 29 душ мужского пола. Материалы второй ревизии 1744—1747 гг. застают в сельце 47 душ мужского пола, а в 1762 г. здесь значилось 58 мужчин и 59 женщин. В 1764 г. монастырские земли были секуляризированы, и Никольское перешло в собственность государства. В 1777 г. в нём имелось 55 мужчин и 58 женщин.

Рассматривая динамику населения Никольского, следует отметить медленное, но стабильное увеличение числа жителей до начала XVIII в. При Петре I происходит сокращение числа душ мужского пола. Это следует связывать с затяжной Северной войной, требовавшей всё новых и новых рекрутов, и бегством крестьян на новые земли. Сокращение населения между 1762 и 1777 гг. явилось, судя по всему, результатом эпидемии чумы 1771—1772 гг.

Сведения середины XVIII в. дают представление об экономическом положении сельца. В это время к нему по писцовым дачам относилось 92 с небольшим четверти пашни, 200 копен сенных покосов и пять десятин леса. Трудоспособное мужское население было разбито на семь тягл: в шести по семи душ, а в седьмом тягле пять душ. С вотчины собирался рублёвый доход.

«Экономические примечания» 1800 г. сообщают, что деревня Никольское (Коровий Враг) являлась командорственным владением графа Николая Александровича Зубова. Оно состояло из 22 дворов, где проживало 78 мужчин и 79 женщин. Под усадьбами находилось 11,5 десятин, под пашней 130 десятин, под сенокосом 15 десятин, лес занимал почти 63 десятины. Неудобий значилось 4 десятины. Деревня стояла на левом берегу речки Лихоборки и по обе стороны Коровьего оврага. Крестьяне находились на оброке. Мужчины занимались извозом в Москве, а женщины вязали на продажу колпаки и чулки.

Временный владелец Никольского происходил из семьи, пользовавшейся большим влиянием при дворе в последней четверти XVIII в., благодаря тому, что его брат Платон был последним фаворитом Екатерины II. Сам Николай Александрович Зубов родился в 1763 г. и в тридцать лет получил от императрицы графское достоинство. Впрочем, это не помешало ему первым известить цесаревича Павла о долгожданном событии — смерти его нелюбимой матушки. При восшествии на престол новый император не забыл Зубова, пожаловав ему высший российский орден Андрея Первозванного. Однако, как это часто бывало в павловское время, вскоре он с братом был выслан из столицы. Впрочем, в конце своего царствования Павел I возвратил Николая Зубова и вновь осыпал его милостями. Он становится обер-шталмейстером и командором ордена Иоанна Иерусалимского. Именно поэтому Зубов и получил во владение Никольское. Будучи человеком беспринципным, грубым и высокомерным и одновременно обладая большой физической силой, Николай Зубов соответственно отблагодарил императора. Он принял активнейшее участие в заговоре против Павла I, и считается, что именно он первым нанёс смертельный удар монарху в левый висок массивной золотой табакеркой.

При Александре I сельцо было возвращено в казну. Сохранились статистические данные XIX в. В справочнике 1852 г. К. Нистрема сообщается, что сельцо Никольское состояло в ведомстве государственных имуществ и в его 42 дворах проживало 138 душ мужского и 139 женского пола. По данным 1880 г., в деревне Никольское (Коровино) число дворов сократилось до 38, а население — до 100 мужчин и 113 женщин. Имелись часовня и трактир. Позднее появилась земская начальная школа.

Более подробные сведения о селении содержатся в материалах статистического обследования 1899 г. Тогда в Коровине (именно это название стало с конца XIX в. главным) имелось 46 изб, где проживало 239 человек (122 мужчины и 117 женщин). Грамотных считалось 73 мужчины и 29 женщин. Земельные угодья составляли 290 десятин. Самостоятельно обрабатывали землю 29 семей, а шесть семей — с применением наёмного труда. Крестьяне сеяли рожь, овёс, выращивали картофель. Из общего числа хозяйств 11 семей были безлошадными, 12 — без коров. Промыслами, основными из которых являлись вязание, столярные работы и торговля, занималось 160 человек из 40 хозяйств. В селении действовало 3 торговых и 7 промышленных заведений.

В советский период история Коровина была типичной для того времени. В середине 1920-х годов в деревне имелось 57 хозяйств и 306 жителей. Кустарными промыслами занимались 64 человека в 20 хозяйствах. Земли за деревней числилось 315 га. В 1960 г. она входит в состав Москвы, и район начинает застраиваться многоэтажными зданиями.

Донской

Своё название этот район Южного административного округа получил по Донскому монастырю, строительство которого завершило создание оборонительной линии монастырей вокруг Москвы, а также возникшей около него Донской слободы. Обитель была заложена на том месте, где в 1591 г. Борис Годунов с собранным войском встречал подступившего к Москве крымского хана Казы-Гирея. После непродолжительных столкновений и попытки прорыва к городу крымские войска бежали из-под Москвы. Это было объяснено заступничеством Божьей Матери, чья Донская икона находилась в стане русских войск. Поэтому в 1591—1593 гг. по указу царя Фёдора Ивановича на месте походной церкви, где стояла икона, в её честь была выстроена каменная церковь, вокруг которой и сложился монастырь.

Согласно писцовым книгам 1628—1629 гг., вокруг обители находилась лишь монастырская пашня (28 четвертей в одном поле). Однако имеются данные, что уже в начале XVII в. рядом с монастырём существовала слобода, в которой за определённую плату жили независимые от него лица из разных сословий. Это объяснялось тем, что в это время торгово-ремесленное население монастырских слобод не облагалось государственными повинностями. Жили тут, очевидно, и монастырские слуги и работники. После принятия Соборного уложения 1649 г., ликвидировавшего привилегии монастырских слобод, жители слободы Донского монастыря, занимавшиеся ремеслом и торговлей, были приписаны к различным тяглым (т. е. облагавшимся государственными налогами и повинностями) слободам, однако продолжали жить на прежнем месте и платить монастырю за землю. Согласно тому же Уожению, установившему границу городской выгонной земли в 2 версты от Москвы, монастырь лишился половины слободы, попавшей в эту полосу отчуждения.

В первые десятилетия своего существования обитель вела довольно бедное существование, а в 1650—1678 гг. даже считалась приписной к московскому Андреевскому монастырю. Её расцвет начался в период правления царевны Софьи. Попечительством её сестры Екатерины монастырь быстро застраивается новыми зданиями, обносится каменными стенами и становится одним из богатейших и крупнейших в стране. В 1683 г. правительство в обход постановлений Соборного уложения выделило монастырю 20 десятин из городской выгонной земли для того, чтобы тот сдавал её под застройку «на оброке» (т. е. в аренду). Ещё через несколько лет монастырь выпросил под заселение территории между монастырской слободой и Калужскими воротами Земляного города. Предлогом для просьбы было то, что на этих пустующих землях жители слободы постоянно подвергались нападениям со стороны «лихих людей». Очень быстро, уже к 90-м годам XVII в., эта территория была застроена.

В источниках Донская слобода обычно именовалась подмонастырской, околомонастырской или просто слободой. Фактически же она состояла из двух частей. В одной, так называемой «служней слободе», жили монастырские послужильцы, не платившие за пользование землёй. В другой, чаще именуемой просто слободой, селились люди разного звания, которые были обязаны платить за землю. Чёткой границы между этими частями не существовало, так как некоторые жители слободы постригались в монахи и отдавали монастырю свои дворы, и, наоборот, при сокращении количества монастырских слуг и работников освободившиеся участки сдавались под застройку. За квадратную сажень сдаваемой земли монастырь получал со слобожан по полденьги в год. В конце XVII в. годовой сбор Донского монастыря с участков, сдаваемых в аренду, составлял по окладу 217 рублей 61 копейку (на самом деле меньше, так как было много неплательщиков).

Служняя слобода располагалась около монастыря по пяти Донским переулкам (два из них переименованы сравнительно недавно). За ними шла овражистая местность, где строились кирпичные заводы. Часть монастырской слободы, где жили арендаторы, располагалась между Калужской (ныне Ленинский проспект) и Шаболовской (ныне ул. Шаболовка) дорогами от монастыря до Калужских ворот (ныне Калужская площадь). Улица, соединявшая монастырь с Калужскими воротами, тогда называлась Средней (ныне Донская ул.).

В слободе находилась Ризоположенская церковь. Она была построена на том месте, где московские власти в 1625 г. встречали персидских послов, привезших в подарок царю Михаилу Фёдоровичу святыню — ризу Иисуса Христа. Эта реликвия была положена в Успенском соборе Кремля, в честь чего учредили праздник Положения Ризы Господней, по которому и получила название церковь в слободе. Деревянный храм, возможно, был построен вскоре после этого события, но первое документальное упоминание о нём относится лишь к 1690 г. Современный каменный храм строился по частям (сначала придел св. Екатерины, потом главный престол) в 1701—1716 гг. Забегая вперёд, отметим, что в 1763 г. в трапезной был устроен второй придел — апостола Иакова, а затем в конце 80-х годов XIX в. здание подверглось перестройке (пристроены отдельный придел апостола Иакова к трапезной и ризница к приделу св. Екатерины), устранившей асимметричность храма. В начале XVIII в. около церкви была богадельня, в которой в 1722 г. содержались 63 женщины.

В январе 1701 г. Петром I была осуществлена важная церковная реформа: с целью полного подчинения церкви государству, изыскания дополнительных средств на ведение Северной войны и осуществление преобразований был восстановлен Монастырский приказ. Монастыри лишили права собирать плату за землю со слобод, а деньги стали поступать в Монастырский приказ. Этот царский указ пришёл в Донской монастырь 14 июля 1701 г. Так слобода окончательно отделилась от обители, хотя в документах первой половины XVIII в. по-прежнему продолжала именоваться слободой Донского монастыря. Однако на практике более трети доходов, которые собирались со слободы, Монастырский приказ возвращал монастырю на его хозяйственные нужды, да и действие указа не распространялось на вновь сдаваемые участки. Так, в 1719 г. таких участков было пять. Ещё больше монастырь получал денег от сдачи внаём окрестной земли под производство кирпича (некоторые арендаторы тут же добывали глину). В 1719 г. арендаторов-владельцев кирпичных заводов здесь было 5 человек. Любопытен состав населения слободы. Так, в 1713 г. из 166 дворов 68 принадлежали тяглецам 14 государевых слобод, в основном, кадашевцам (38 дворов), 29 — представителям приказной администрации, 14 — стольникам, 13 — крепостным крестьянам и дворовым людям, 10 — белому духовенству. На остальных дворах жили купцы Гостиной сотни, военные, мастеровые, иноземцы. В этот период отмечается лишь один случай сдачи участка под «харчовый промысел», никаких других свидетельств торгово-ремесленной деятельности здесь нет, так как всё население было занято трудом вне слободы, а в ней лишь проживало. Что касается «служней» слободы, то сведений о численности в ней дворов в конце XVII — начале XVIII в. нет. Известно только, что в 1700 г. на монастырь работало 36 слуг и работников.

В 1730 г. вокруг монастыря была насажена роща ( «березиик, кленник, дубник, липняк, ельник»), окопанная каналом с решётками. На плане Москвы 1739 г. Донской монастырь показан окруженным обширным полем, вероятно, занятым его огородами. В 1731 г. указом Сената жителям улиц, находившихся за Калужскими воротами, было предписано устроить возле своих домов каменные мостовые. В следующем году сюда было проведено освещение — в местах, «где бывает знатный проезд,…за Серпуховскими и Калужскими вороты к Донскому монастырю» Сенатом приказывалось через 20—30 саженей поставить фонари, содержать которые в рабочем состоянии должны были сами «обыватели».

К 1742 г. Москву опоясал Камер-Коллежский вал — таможенная граница города. Донской монастырь с частью слободы оказался внутри этой линии и тем самым вошёл в состав первопрестольной. Земли, входившие в состав слободы, постепенно застраивались домами, появлялись новые улицы. На планах первой половины XIX в. Донской монастырь показан окружённым с севера и запада площадью без насаждений, с юга и востока — огородами. К юго-западу от монастыря (приблизительно, напротив нового кладбища) отмечены жилые постройки. Именно они на этих планах названы Донской слободой. Здесь, в частности, жили цыгане, торговавшие лошадьми на Конной площади (ныне на её месте 1-я Детская больница им. Морозова). Весь район вокруг Донского монастыря даже в начале XX в. имел провинциальный, почти сельский характер и был застроен небольшими деревянными домиками с палисадниками, а иногда и с обширными садами. Однако тут были и заводы. Так, в 1857 г. между улицами Малая Калужская и Донская «Обществом механических заводов братьев Бромлей» был построен машиностроительный завод, вскоре ставший одним из крупнейших в Москве. В 1916 г. на нём работало 1985 человек, а сам завод производил станки по обработке металлов и дерева, паровые машины, дизели и другие двигатели. В годы советской власти он получил название «Красный пролетарий».

Владения монастыря располагались по обе стороны Камер-Коллежского вала. Территория к югу от него была занята огородами и пустырями, несколькими небольшими имениями, а также кладбищами: чумным, холерным и татарским (создано во время чумы 1771 г. на земле, приобретённой у М.А. Милютина). Кроме того, тут размещались заводы и фабрики, в основном кирпичные «разных содержателей». На плане Москвы 1841 г. здесь отмечается 5 кирпичных заводов, миткалевая и паточная фабрики, на плане 1859 г. — ситценабивная фабрика. Постепенно заселялись и эти территории.

Одно из здешних мест называлось «Канатчиковой дачей». В начале XIX в. это было окружённое рощами имение, принадлежавшее до 1835 г. брату видного просветителя и издателя П.П. Бекетова Ивану Петровичу Бекетову, известному коллекционеру произведений искусства и нумизмату, члену Общества истории и древностей российских. Здесь у него имелся загородный дом, полукруглой формы, с прудом и оранжереей, прекрасным зимним садом из трёх отделений (южноамериканского, индийского и африканского), соединенным с домом через птичник, расположенный на холме и окруженный лугами и парком, по отзывам современников — «препоэтический уголок, никому не доступный, обнесённый сплошным тыном».

В 50-е годы XIX в. «Бекетова дача» была продана под устройство фабрики. Известно, что в середине XIX в. имение принадлежало некоему купцу Канатчикову, по имени которого впоследствии и получило своё название. В 1868 г. оно было куплено городом для строительства скотобойни, однако после 17 лет проволочек комплекс боеи появился за Покровской заставой. На месте купленной дачи хотели устроить городской парк для народа вроде Сокольников, но и этому проекту не суждено было осуществиться. В 1894 г. в здании, построенном архитектором Л.О. Васильевым на средства, собранные городским головой Н.А. Алексеевым (дядей знаменитого режиссёра К.С. Станиславского), здесь открылась городская психиатрическая больница. В 1904—1906 гг. больницей заведовал известный русский психиатр П.П. Кащенко, которым была разработана и организована система патронажа (содержания больных в семьях в Москве и в окрестных деревнях за плату). До 1922 г. больница носила имя Н.А. Алексеева, затем была переименована в честь П.П. Кащенко, ныне же опять получила прежнее имя.

В 1903—1908 гг. по южной границе современного района прошла Окружная железная дорога. Вблизи Канатчиковой дачи была построена станция Канатчиково. Одновременно происходят изменения в административном статусе этих территорий. В 1905—1906 гг. земли между Камер-Коллежским валом и Окружной железной дорогой, оставаясь административно в составе Московского уезда, стали подведомственны московской городской полиции. В 1917 г. Окружная железная дорога официально стала границей Москвы, и этот обширный район к югу от Донского монастыря окончательно влился в состав города.

Дорогомилово

Старинная слобода Дорогомилово, от названия которой получил своё наименование этот район, является одним из древнейших селений, существовавших на территории современной Москвы. Хотя в сохранившихся документах оно упоминается лишь с XV в., у нас всё же имеется возможность проследить его историю с самого начала.

Существует мнение, что это название местность получила за свою красоту — «дорогомило», но в действительности это было не так. В летописи упоминается новгородский боярин Иван Дорогомилов, защищавший в 1299 г. вместе с князем Довмонтом Псков от нападения врагов. Род Дорогомиловых был самым тесным образом связан с Александром Невским, как известно, княжившим в Новгороде, и неудивительно, что когда его младший сын Даниил Александрович стал в конце XIII в. первым московским князем, на службе в Москве оказались и представители фамилии Дорогомиловых, один из которых, возможно и упомянутый Иван, дал название этой местности.

Бережковская слобода

По соседству с ней на правом берегу Москвы-реки находилась патриаршая Бережковская слобода, называвшаяся также Рыбной «под Дорогомиловом», где жили патриаршие рыболовы и название которой сохранилось в наименовании Бережковской набережной. В XVIII в. слободской уклад жизни исчезает, и в конце этого века эти слободы включаются в черту города.

Что же касается непосредственно самого Дорогомилова, то более всего оно было связано с большой Можайской дорогой, которая шла от Москвы по нынешним Большой Дорогомиловской улице и Кутузовскому проспекту. Уже в XVI в. здесь возникает ближайшая к столице ямская станция, так называемый «ям», и слобода ямщиков, несколько десятков изб которой располагались вдоль дороги ближе к броду через Москву-реку, на месте которого стоит теперь Бородинский мост. В конце тогдашней слободы стояла небольшая деревянная приходская церковь Богоявления, документально известная с 1625 г., с несколькими дворами причта.

Это обстоятельство делает необходимым рассказать, что представляла собой ямская служба. Одной из древнейших повинностей населения являлся «повоз», состоявший в обязанности крестьян давать лошадей под княжеских гонцов и слуг и поставлять им корм. Эта служба была для них источником постоянных забот и беспокойства, а нередко и сущим разорением. О «повозе» говорят уже летописи. В одной из них под 1209 г. сообщается, что новгородцы, собрав вече, разграбили двор посадника, обвинявшегося, между прочим, в злоупотреблении «повозом» — тем, что он заставлял купцов перевозить без оплаты необходимые для него припасы.

Слово «ям» — восточного происхождения и обозначало места, где путники меняли лошадей и могли получить ночлег. Наибольшее распространение эта система получила в Золотой Орде. По главным дорогам на известном расстоянии друг от друга устраивались «ямы», для организации которых местные жители обязывались содержать потребное число лошадей. Люди, имевшие право пользоваться этой системой, снабжались особой дощечкой с вырезанным на ней именем великого хана. Благодаря стройной организации этой службы достигалась быстрота передвижения. Завоевав Русь, татары вводят и здесь эту систему. Первоначально «ямом» назывался шедший на ее содержание налог. Иногда это был денежный сбор, а в ряде случаев — натуральная повинность. Так, в грамоте великого князя Василия I митрополиту Кинриану, написанной на рубеже XIV-XV вв., читаем: «А ям по старине шестый день, а коли мои села, князя великого, дадут, тогда и митрополичьи дадут», т.е. между крестьянами существовала специальная разверстка дачи лошадей на ям по очереди каждый шестой день. Окрестное население кроме выделения лошадей и проводников обязано было расчищать дороги, строить и чинить мосты. Все это ложилось тяжелым бременем на крестьян, отрывало их от сельского хозяйства, и поэтому примерно с конца XV в. правительство решает организовать специальные ямские дворы, где служили бы особо выделенные для несения этой службы люди.

Ямские дворы того времени состояли, как правило, из нескольких изб и конюшен, огороженных общим забором. На ямах велись особые «загонные» книги, где подробно записывали каждый ямской отпуск. Право пользоваться ямскими подводами определялось особыми документами, получившими название «подорожных», древнейшие сведения о которых дошли от второй половины XV в. За свою службу ямщики получали оплату. По данным XVI в., известен размер прогонов — три деньги за 10 верст. Дорогомиловские ямщики обслуживали Можайскую дорогу до следующего яма, располагавшегося в Вяземах (близ современного Голицына). В 1638 г. в Дорогомиловской слободе насчитывалось 74 двора, а в 1653 г. — 87 дворов.

На месте Дорогомиловского брода в XVI в. был устроен лодочный и паромный перевоз, а в следующем столетии уже существовал «живой» мост из плотов, лежавших прямо на воде. В 1606 г. по нему с большой свитой проехала невеста Лжедмитрия I Марина Мнишек. Для ее торжественной встречи за мостом в Дорогомилове были сооружены деревянные триумфальные ворота. Это первые известные в истории триумфальные ворота в Москве.

Ямская слобода находилась в Дорогомилове вплоть до конца XVIII в., когда Дорогомилово включается в черту города. В 1742 г. вокруг Москвы был проведен Камер-Коллежский вал и на Можайской дороге была устроена Дорогомиловская застава, являвшаяся тогдашней границей города. Слободской характер расселения постепенно исчезает, а территория заселяется мелкими торговцами и ремесленниками. В тот период это окраина города, а сразу за Дорогомиловской заставой начинались подмосковные поля и перелески.

В 1771 г. Москву поразила эпидемия чумы. Правительство боролось с ней всеми возможными средствами, одним из которых было то, что из-за опасения распространения заразы специальным указом императрицы Екатерины II было запрещено хоронить умерших москвичей у церквей внутри города. Для этого были созданы восемь кладбищ за пределами Москвы, одно из которых располагалось за Дорогомиловской заставой. На нем были похоронены воины, умершие в московских госпиталях после Бородинской битвы. Здесь же находилась могила художника И.И. Левитана (позднее она была перенесена на Новодевичье кладбище). Позднее, в XX в. захоронения были ликвидированы, а на этом месте построены дома. В конце XVIII в. на месте Дорогомиловского брода был сооружен деревянный мост, замененный в середине XIX в. на металлический, а в 1912 г. на каменный Бородинский мост. Название это не случайно и напоминает о том, что именно через Дорогомилово в Москву вошла армия Наполеона.

Наиболее знаменитым местом района является Поклонная гора, с которой путники бросали последний взгляд на панораму столицы. Вообще-то Поклонных гор близ Москвы было несколько — на Серпуховской дороге, близ Нижних Котлов, на Ярославской, у села Алексеевского (близ метро «ВДНХ»). Но здешняя была самой знаменитой. Именно на Поклонной горе у Кутузова созрела мысль отдать город Наполеону без боя, решение, которое затем было утверждено на совете в Филях. А еще через день Наполеон напрасно здесь ожидал депутации «бояр» с ключами от Москвы. Не дождавшись ее, император был вынужден переночевать в одном из обывательских домов Дорогомилова.

С постройкой в 1897—1900 гг. Московско-Киево-Воронежской железной дороги Дорогомилово застраивается складами, пакгаузами. Возникают различные промышленные предприятия. Дорогомилово этого времени — неблагоустроенная промышленная окраина, застроенная по большей части небольшими деревянными домиками. Застройке мешали частые наводнения. Об одном из них находим сведения в тогдашних газетах: «В Дорогомиловской слободе вода залила большую часть главной улицы глубиной в три аршина, и все почти низменные переулки с их домами, подвальные этажи и одноэтажные дома залиты. Жители убрались на чердаки и там только спаслись от гибели».

В период первой русской революции 1905 г. именно из Дорогомилова артиллерия правительственных войск вела обстрел восставшей Красной Пресни. В1917 г. здесь был создан один из первых в Москве советов рабочих депутатов. Позднее, в годы советской власти Дорогомилово становится одним из наиболее благоустроенных районов столицы.

Замоскворечье

В литературе обычно считается, что впервые Замоскворечье упоминается летописцем под 1365 г., когда, по его словам, во время огромного московского пожара сгорели «и посад, и Кремль, и Загородье, и Заречье». Но, как показали исследования археологов, на территории нынешнего Замоскворечья городские кварталы начинают появляться лишь со второй половины XV в., а до этого Заречьем именовалась территория за рекой Неглинкой.

Верхняя, Средняя и Нижняя Садовая слободы

В непосредственной близости от Кремля узкой полосой вдоль Москвы-реки расположились Садовые слободы (Верхняя, Средняя и Нижняя), заселенные княжескими садовниками. Об их существовании напоминают нынешние Садовнические набережная, улица и переулок. На их точное местоположение указывают приходские храмы — две сохранившиеся: церковь Николая Чудотворца «на Берсеневке, в Верхних Садовниках» (на Берсеневской набережной), храм Софии Премудрости Божьей «в Средних Садовниках» (Софийская набережная) и одна разрушенная: церковь Космы и Дамиана «в Нижних Садовниках», известная с 1625 г., перестроенная в камне к 1657 г. и снесенная в 1932 г. Именно по последней была названа современная Космодамианская набережная. В 1679 г. в трех Садовых слободах насчитывалось 403 двора. К концу XVII в. они теряют свой прежний характер и здесь появляются выходцы из других русских городов.

Ендово

Вполне вероятно, что Садовые слободы возникли здесь не на пустом месте, а там, где ранее располагались другие пригородные селения. Думать так заставляет тот факт, что в начале современной Садовнической улицы, на территории Нижней Садовой слободы известна с 1612 г. церковь Георгия Великомученика в Ендове, перестроенная в камне в 1653 г. Судя по всему, здесь, на правом берегу Москвы-реки, напротив Городского посада, ранее располагалось одно из пригородных сел — Ендово или Яндово. Возможно, что оно было здесь не единственным: чуть восточнее была известна церковь Николая Чудотворца в Пупыщах. В 1657 г. она значится деревянной, а на рубеже XVII—XVIII вв. была перестроена в камне. Очевидно, в первой четверти XVII в., сразу после бедствий Смутного времени, здесь были поселены яицкие казаки, о чем напоминает церковь Николая Чудотворца в Заяицком. Как деревянная она значится с 1625 г., а в 1652 г. была перестроена в камне.

Заяицкое

Точных сведений о времени и обстоятельствах появления Яицкого казачьего войска нет. По преданию, оно было основано в XVI в. казаками, переселившимися с Дона на реку Яик (нынешний Урал). Это подтверждается тем, что еще столетием позже Донское казачье войско занимало по отношению к Яицкому как бы положение метрополии. По словам донских атаманов того времени, яицкие казаки сами собой больших дел не вершили, а следовали приговорам, постановленным на Дону. Основной задачей яицких казаков являлась оборона юго-восточных границ государства от набегов киргизов и башкир, а также походы на Хиву. Главным же промыслом здешних казаков было рыболовство на Яике.

В событиях Смутного времени начала XVII в. яицкие казаки вместе с донскими принимали самое активное участие и дольше всех продолжали поддерживать самозванцев. В 1614 г. именно на Яике нашел последнее убежище Иван Заруцкий с Мариной Мнишек. Здесь они были схвачены, а сторонник Заруцкого казачий атаман Баловень былповешен.

Овчинная слобода

По соседству с Садовыми слободами располагалась в XVII в. Овчинная слобода, обитатели которой поставляли для дворцовых нужд шерсть и овчины. Слобода была довольно большой: в 1632 и 1658 гг. в ней насчитывалось 103 двора. О бывшей слободе ныне напоминают названия Овчинниковской набережной и переулков — Большого и Среднего (существовал еще и Малый) Овчинниковских, а также соседнего Руновского. Центром слободы являлась церковь Михаила Архангела, «что в Овчинниках», известная с 1625 г.

Суровый климат России заставлял ее жителей носить зимой полушубки, сделанные из овчины. В средневековье овцы разделялись по породам: были известны овцы костромские, валдайские (они давали очень вкусное мясо), кашинские, угличские, шуйские, пошехонские (разводившиеся главным образом для получения шерсти). Среди последних особо выделялись романовские (названные по городу Романово-Борисоглебску, современному Тутаеву, под Ярославлем). Шерсть настоящих романовских овец большей частью светло-серая, с большим количеством пуха почти ровного перлового цвета. Их пух очень мягкий и густой. А количество его приблизительно в 9 раз превышает ость, что делает овчины очень ценными, а полушубки, изготовленные из них, лучшими из других известных по теплоте. Для получения шерсти овец стригли обычно три раза в год — в марте, в конце июня и сентябре. В зависимости от этого различали зимнюю, летнюю (поярок) и осеннюю шерсть, лучшей из которых считалась летняя от молодых овец. Среди овчин по времени получения различали петровские, успенские и рождественские. Наиболее ценились первые, отличавшиеся нарядностью, хорошо завитой шерстью, с особым металлическим блеском.

Но при всем этом в средневековье овчины считались одеждой исключительно простонародья. Когда в 1425 г. разгорелся спор по поводу престолонаследия между удельным князем Юрием Дмитриевичем и его племянником Василием Темным (сыном великого князя Василия I), в Галич к князю Юрию приехал митрополит Фотий. Удельный князь, желая показать свою военную мощь, встретил митрополита со множеством людей, выстроившихся вдоль дороги. Однако это не произвело на Фотия никакого впечатления, и он лишь язвительно заметил князю: «Сыне князь Юрьи! Не видах столько народа во овчиих шерстях», намекая тем самым, что большинство из воинов Юрия составляли плохо вооруженные простолюдины.

Пятницкая слобода

Пятницкие улица и переулок напоминают о черной Пятницкой слободе, названной так по церкви Параскевы Пятницы, стоявшей примерно на месте вестибюля станции метро «Новокузнецкая». Храм был известен с середины XVI в. (упоминается при описании пожара 1654 г.), в 1657 г. показан каменным и снесен в 1934 г. В 1669 г. в слободе было отмечено 40 дворов.

Татарская слобода

Целый ряд названий в этом районе: Большая Татарская, Татарская улицы, Большой и Малый Татарские переулки свидетельствуют о существовании здесь большой Татарской слободы, где жили выходцы из поволжских ханств. Тут же обитали и толмачи, переводчики Посольского приказа, отчего эта местность стала называться Толмачи. Ее центром являлась церковь Никиты, «что в Старых Толмачах». Ныне о ней напоминает Старый Толмачёвский переулок. Позднее они были переселены примерно к километру западнее.

Монетчики

Шесть Монетчиковских переулков расположились на месте Монетчиков — слободы мастеров монетного дела. Центром слободы являлась церковь Воскресения Словущего, перестроенная в камне в 1750 г. В источниках она упоминается по-разному: то «в Хомутове», то «в стрелецкой слободе», то «в Монетчиках». Это обстоятельство позволяет предположить, что ранее здесь располагалось село Хомутово, затем поселились стрельцы, которые возвели церковь, впервые упоминаемую с 1672 г. с определением «в стрелецкой слободе». При Петре I их сменили рабочие Кадашевского монетного двора, по которым район получил новое имя. Монету здесь чеканили с 1701 по 1736 г.

Новое Болвановье

Современные 1-й и 2-й Новокузнецкие переулки прежде назывались Спасоболвановскими. Этому названию они были обязаны церкви Спаса Преображения, «что на Новой Болвановке». По сохранившемуся преданию, храм первоначально был выстроен еще в 1465 г. По мнению П.В. Сытина, эта Болвановка, как и заяузская, соседствовала с кузнечными слободами, откуда он сделал предположение, что в них готовились болванки, необходимые в кузнечном ремесле. На самом деле именно сюда при Иване III из-за Яузы были переведены иностранцы, а эта территория была отведена для их поселения и названа Новым Болвановьем. Именно здесь казнили в 1490 г. прибывшего из Венеции врача за то, что он не сумел вылечить сына Ивана III: «и того лекаря мистр Леона велел князь великий Иван Васильевич поимати, и после сорочин сына своего великого князя повеле казнити его, головы отсечи: и ссекоша ему головы на Болвановии априля 22».

Кузнецкая слобода

Севернее поселения иноземцев располагалась Новая Кузнецкая слобода, имевшая в 1638 г. 72 двора, а в 1658 г. — уже 185 дворов. О ней сейчас напоминают Новокузнецкая улица и переулки. Ее приходским храмом была документально известная с 1625 г. церковь Николы Чудотворца, «что в Кузнецкой слободе», бывшая вначале деревянной, а в 1681—1683 гг. перестроенная в камне. Сюда кузнецы переселились, вероятно, из-за Яузы, в районе современной Таганки, где прежде находилась их слобода.

В XVII в. в Москве всего насчитывалось более 300 ремесленников, занятых кузнечным делом. При этом первопрестольная служила рынком железа для иногородних покупателей. Кроме русского, на московском рынке имелось и «немецкое» железо: доски белого железа, железная проволока. В 80-х годах XVI в. в Москве прут русского железа стоил от 75 до 80 денег, лист «немецкого» железа — 60 денег. Вместе с тем московские кузнецы, работая на привозном сырье, выполняли главным образом мелкую работу. Кроме «подкованья» лошадей они делали новые и чинили старые топоры, косы, железные котлы и т.п. Имелись отдельные профессии замочников, выделывавших замки, и ножевщиков. Особенно большой спрос был на большие и малые гвозди. Но крупные заказы на кузнечные работы, требующие больших запасов сырья, были непосильны для московских кузнецов. Поэтому правительство предпочитало отдавать крупные заказы на железные изделия кузнецам тех городов, которые имели в своей округе запасы сырья. Так, в 1630—1631 гг. в Устюжну-Железопольскую был направлен заказ на изготовление больших железных полос для решеток к воротам Китай-города и Белого города. В 1667 г. тамошние кузнецы делали 900 тыс. гвоздей для значительных строительных работ в Москве.

Ордынская слобода

Большая и Малая Ордынка, Большой и Малый Ордынские переулки, Ордынский тупик расположились на том месте, где существовала черная Ордынская слобода. В ней жили ордынцы, упоминающиеся в княжеских договорах еще с XIV в. В литературе было высказано несколько точек зрения по поводу основного занятия ордынцев. В частности, предполагалось, что ордынцами назывались выкупленные в Орде русские пленники. Однако в последнее время выяснилось, что главным занятием ордынцев являлась перевозка и доставка собранной дани в Орду. Если представить себе ту огромную массу возов, которая отправлялась в Орду с собранной данью, становится понятным, что для ее перевозки требовалось немало рабочих рук. Неудивительно, что Ордынская слобода была одной из самых больших в Москве. В 1632 г. в ней значится 107 дворов, а к 1653 г. — 273 двора. Об этом свидетельствует наличие в ней сразу нескольких храмов. Возможно, главной здесь являлась церковь Климента, папы римского, «что в Ордынцах», первое упоминание которой относится к 1612 г., когда здесь был отражен натиск гетмана Ходкевича. В 1657 г. храм значится уже каменным. По нему получил свое название Климентовский переулок. Другим храмом была церковь Преображения, или иконы «Всех скорбящих радости», что «в Ордынцах». В литературе было высказано мнение, что храм под именем Варлаама Хутынского упомянут в 1571 г. С именем Преображения Господня он известен с 1625 г. и был перестроен в камне в 1683—1685 гг. К югу от них находилась церковь Иверской иконы Божьей матери, «что на Всполье» (или в Ордынцах), более известная по приделу Георгия Великомученика. Как деревянная она упоминается с 1625 г., а в камне была перестроена к 1673 г. Еще одной церковью здесь был храм Покрова Богородицы «в Ордынцах», или «в Голиках» на Малой Ордынке, известный с 1625 г. Последнее определение его местоположения обычно связывают или с именем позднейшего домовладельца или производят от слова «голики» — голая, безлесная местность. Вопрос этот требует еще своего объяснения.

Стрелецкая слобода

Вишняковский переулок напоминает о стрелецкой слободе, где в XVII в. на землях конюшенной слободы Большие Лужники поставили стрелецкий полк под командованием Матвея Вишнякова. Ее главным храмом была церковь Троицы в Вишняках, деревянное здание которой известно с 1642 г. В 1678 г. в память победы над турками при Чигирине она была перестроена в камне головами московских стрельцов Матвеева приказа Вишнякова пятидесятниками Назаром Перфильевым и Андреем Оленовым «с десятниками и со всеми рядовыми стрельцами, бывшими в осаде на службе великого государя в Чигирине».

Большие Лужники

К северу от современного Павелецкого вокзала, в районе нынешней ул. Бахрушина когда-то  располагалась конюшенная дворцовая слобода Большие Лужники. Собственно говоря, слобод с таким названием в первопрестольной было три: Малые Лужники находились на современной Якиманке, где известна до сих пор церковь Иоанна Воина в Малых Лужниках; третья слобода с названием Лужники лежала в излучине Москвы-реки, там, где известен стадион с этим названием. Центром слободы в Больших Лужниках являлась церковь Троицы. В 1653 г. в слободе отмечен 71 двор.

Коломенская слобода

Уже за заставой, у Зацепы, при Борисе Годунове были поселены ямщики, образовавшие Коломенскую ямскую слободу. Ее дворы шли вдоль нынешней Дубининской улицы (названной по имени большевика И.К. Дубинина), которая до 1922 г. именовалась Коломенской ямской улицей. Здесь до сих пор сохранился храм св. Флора и Лавра, покровителей лошадей, являвшийся центром слободы. В 1628 г. в слободе имелось 69 дворов, а к 1653 г. их число увеличилось до 88 дворов.

Зеленоград

В составе Москвы Зеленоград занимает совершенно особое место.

Российскую столицу плотным кольцом окружают города-спутники, такие, как Одинцово, Красногорск, Химки, Мытищи, Балашиха, Реутов, Люберцы, Видное и целый ряд других. Но из них только Зеленоград первым получил статус части Москвы.

Датой начала отсчёта истории Зеленограда следует признать 3 марта 1958 г., когда Совет Министров СССР, в целях рассредоточения населения Москвы, принял решение о строительстве нового города-спутника в районе станции Крюково Октябрьской железной дороги. Под будущий город была отведена территория, равная 1128 гектарам, между линией Октябрьской железной дороги и Ленинградским шоссе. Этот участок победил в конкурсе — всего для возведения нового города было предложено шесть строительных площадок в Подмосковье.

Идея городов-спутников родилась в головах советских руководителей того времени после знаменитой поездки Н.С. Хрущева в Америку, когда тот с удивлением для себя обнаружил, что значительная масса американцев, работавших в задымлённых мегаполисах, с их плохой экологией, жила не в самих городах, а в более благоприятных условиях пригородов. Американский опыт решено было перенести на советскую почву. Близ Москвы предполагалось построить несколько городов-спутников, обитатели которых работали бы в столице, а жили бы в её ближайших окрестностях. Первой ласточкой в этом деле должен был стать Зеленоград.

Место для нового города было выбрано сравнительно близко — всего в 37 километрах от центра Москвы. На отведённой под строительство нового города территории кроме посёлка Крюково находилось ещё несколько деревень: Савёлки, Матушкино, Назарьево, Ржавки. Их предполагалось снести, а на их месте воздвигнуть новые кварталы.

Проектирование города-спутника было поручено мастерской № 3 Управления «Моспроект-2». Руководителем проекта был назначен профессор Московского архитектурного института Игорь Евгеньевич Рожин. Он возглавил коллектив, куда вместе с опытными архитекторами вошла и молодежь. В проектах застройки предусматривалось разделение территории города на жилую и промышленную зоны, деление на микрорайоны, каждый из которых должен был представлять собой комплекс из жилых домов, школ, детских учреждений и торгового центра, в который включались продовольственный и промтоварный магазины, аптека, прачечная и другие службы быта. В проекте намечалось максимальное сохранение лесных насаждений, создание пешеходных дорожек, связывавших все микрорайоны и промышленные зоны. Город решено было застраивать четырёх- и пятиэтажными домами заводского изготовления. Также предусматривалось строительство двухэтажных коттеджей с приусадебными участками. Разумеется, сейчас, с высоты прожитых лет, подобные планы могут показаться в чём-то даже наивными, но тогда это было по своей сути новое слово в архитектурной практике.

В 1960 г. было начато жилищное строительство в 1-м микрорайоне. Спустя год здесь были возведены первые четырёхэтажные дома, магазин, столовая, поликлиника, детский сад. Первыми строителями города стали демобилизованные солдаты, выпускники строительных училищ Москвы и подмосковного посёлка Сетунь. Многие из них были направлены на строительство в порядке оргнабора по комсомольским путёвкам. Строители жили сначала в палатках и лишь затем построили для себя общежитие. Ведущей строительной организацией города стало управление «Зеленоградстрой», первым начальником которого был назначен В.В. Воронков.

Интенсивное строительство началось в 1962 г. Поскольку предполагалось, что основная масса населения будет трудиться в Москве, в городе-спутнике намечалась организация всего лишь нескольких предприятий, в основном легкой промышленности: швейного и кожгалантерейного комбинатов, предприятия по сборке часов и бытовых машин, фабрики мягкой игрушки. Для них уже в первые годы были построены две профессионально-технические школы: швейников и металлистов.

Изначально город планировался как поселение будущего коммунизма, который, согласно принятой тогда же программе коммунистической партии, должен был наступить к 1980 г. Впервые в СССР во всех жилых домах были установлены электроплиты. Большое внимание уделялось созданию мест массового отдыха, созданию городских водоёмов, детских площадок в лесопарке и т.п. Однако, несмотря на все эти заманчивые по тем временам бытовые условия, москвичи не спешили переселяться в Зеленоград. Проектировщики не учли самую малость — американцы добирались из пригородов на работу в подавляющем большинстве личным транспортом, тогда как в те годы в Советском Союзе личная автомашина для большинства населения представляла собой предмет несбыточной мечты. Транспортная проблема так и не была решена: ежедневные поездки на работу в Москву и обратно занимали до четырёх часов, а это мало кто мог себе позволить. Всё это привело к тому, что план создания городов-спутников близ Москвы оказался неудачным.

Что касается Зеленограда, ситуация с ним была выправлена благодаря тому, что в 1962 г. вновь строящийся город был передан в подчинение Государственному комитету по электронной технике с целью создания комплексного Научного центра микроэлектроники, своего рода советского аналога знаменитой «Силиконовой долины» в американской Калифорнии.

Центр микроэлектроники в Зеленограде решено было создавать комплексно — здесь должны были разместиться как научно-исследовательские институты, так и заводы, равно как и учебные заведения, готовящие для них специалистов. Всё это привело к тому, что генеральный план развития города подвергся коренной переделке и, по сути дела, вместо прежнего был создан новый, во многом определивший облик нынешнего Зеленограда. Были созданы центр, южная и северная промышленные зоны, строительство города было рассчитано уже на 130 тыс. человек. В соответствии с новым планом здесь появляются дома повышенной этажности, начинается строительство предприятий электронной промышленности. С этого момента происходит перелом в строительстве города и начинается интенсивное заселение жилых домов.

Для электронной промышленности страны остро требовались соответствующие материалы, и здесь возникает НИИ материаловедения с заводом «Элма», на котором был налажен массовый выпуск кремниевых пластин. В научный центр также вошли: НИИ молекулярной электроники, НИИ электронного машиностроения с опытным заводом «Элион», НИИ физических проблем, Специализированный Вычислительный центр, НИИ микроприборов с заводом «Компонент», НИИ точной технологии с заводом «Ангстрем». Для производства вычислительных комплексов в Зеленограде был построен завод «Квант». Для подготовки специалистов электронной промышленности в Зеленограде был создан Московский государственный институт электронной техники.

15 января 1963 г. Исполком Моссовета принял решение: «1. Зарегистрировать вновь строящийся населённый пункт в районе станции Крюково Октябрьской железной дороги, присвоив ему наименование Зеленоград. 2. Просить Президиум Верховного Совета РСФСР преобразовать населённый пункт Зеленоград в город районного значения». На следующий день был издан соответствующий указ, согласно которому Зеленоград получил статус города, а зеленоградский горисполком был подчинен Ленинградскому райсовету Москвы. С этого времени судьбы Зеленограда сливаются с историей остальной Москвы.

Крюково

Территория города-спутника вобрала в себя ряд поселений, наиболее известным из которых было сельцо Крюково. В сохранившихся источниках оно впервые упоминается лишь во второй половине XVI в., хотя, несомненно, существовало гораздо раньше. По предположению академика С.Б. Веселовского, своё название оно могло получить от прозвища своего первого владельца: или князя Ивана Фёдоровича Крюка Фоминского, жившего во второй половине XIV в., либо Бориса Кузьмича Крюка Сорокоумова-Глебова, жившего столетием позже. К сожалению, скудость имеющихся в распоряжении историков документов не позволяет однозначно решить вопрос — кто из указанных лиц первоначально владел этими землями.

Из писцовой книги 1584 г. становится известным, что в середине XVI в. Крюково входило в состав поместья полкового головы Ивана Васильевича Шестова. Он был представителем рода рядовых служилых людей. Некоторое возвышение фамилии приходится на середину XVI в., когда им удалось породниться с боярами Романовыми. Племянник первой жены царя Ивана Грозного Анастасии Романовны — Фёдор Никитич Романов женился на дочери Ивана Шестова Ксении (в иночестве Марфе), которая в свою очередь стала матерью Михаила Фёдоровича, первого царя из династии Романовых. Благодаря этому Иван Шестов вошёл в так называемую «Избранную тысячу» и получил в 1551 г. поместье под Москвой. Но к моменту писцового описания эти земли успели запустеть, и писцовая книга 1584 г. зафиксировала здесь лишь «пустошь, что была деревня Крюкова».

Следующее известие об этой местности относится к 1646 г., когда переписная книга отметила тут сельцо Крюково, находившееся в поместье за Иваном Васильевичем Жидовиновым. К этому времени в сельце находился помещичий двор. Этот владелец Крюкова служил головой московских стрельцов, а после его смерти поместье отошло к его родственнику Ивану Тихоновичу Жидовинову.

Судя по материалам «Экономических примечаний», в 1760-е годы сельцо Крюково состояло во владении генерал-майора Якова Тимофеевича Поливанова. В имении отмечены господский дом и 10 крестьянских дворов, в которых проживали 22 души мужского пола и 24 женского. Позднее Крюковом владел его родственник Иван Васильевич Поливанов. По соседству с деревянной усадьбой имелся «регулярный» сад. Крестьяне «находились на пашне», т.е. на барщине.

К началу XIX в. владельцем Крюкова стал Александр Яковлевич Поливанов. При нём сельцо довольно сильно пострадало в Отечественную войну 1812 г. Хотя французы сюда не дошли, хозяйство здешних крестьян было подорвано тем, что стоявшие по соседству казаки изымали под расписки для нужд армии буквально всё — овёс, сено, лошадей.

В 1820 г. Крюково с 52 душами мужского пола купила Екатерина Ивановна Фонвизина. Но она владела сельцом очень недолго, и после её смерти в 1823 г. Крюково досталось её сыну Михаилу Александровичу Фонвизину.

Генерал-майор М.А. Фонвизин был участником войны 1812 г. и заграничных походов русской армии 1813—1815 гг. Позднее он примкнул к движению декабристов и был активным членом «Союза благоденствия» и «Северного общества», хотя и выступал против радикальных мер. Современники отзывались о нём, как о «талантливом храбром военном и честном гражданине», который «выделялся умом и образованностью». Фактическим хозяином Крюкова он стал ещё при жизни матери. В 1822 г. он вышел в отставку, а осенью того же года женился на Наталье Дмитриевне Апухтиной. Молодая чета поселилась под Москвой. Довольно часто здесь бывали и другие декабристы. Так, осенью 1825 г. в имение Фонвизиных дважды заезжал руководитель Московской управы тайного общества Иван Иванович Пущин.

Вскоре после разгрома восстания декабристов начались аресты московских членов тайного общества. Именно в Крюкове 9 января 1826 г. был арестован М.А. Фонвизин. После нескольких месяцев следствия он был признан государственным преступником и осуждён на 15 лет каторжных работ и вечное поселение в Сибири. Позднее срок каторги был уменьшен сначала до 12, затем до 8 лет. После отбытия этого наказания в Петровском заводе Фонвизин был сослан на поселение в Енисейск. Затем его перевели в Красноярск, а потом в Тобольск. В 1853 г. ему разрешили перебраться в имение брата в Бронницком уезде Подмосковья, где он и умер ровно через год после отъезда из Сибири.

Жена Фонвизина Наталья Дмитриевна разделила все тяготы судьбы мужа, последовав добровольно за ним в ссылку, оставив двоих детей. В 1833 г. она продала Крюково Софье Людвиговне Митьковой, после смерти которой «благоприобретенное движимое и недвижимое имение в сельце Крюкове, с крестьянами с землею и разным строением в нём, господским домом и скотным двором» унаследовал её муж коллежский советник Валериан Фотиевич Митьков. При нём, по описанию 1852 г., в Крюкове значились господский дом, 12 крестьянских дворов, в которых проживали 50 душ мужского пола и 60 женского.

Одной из причин того, почему Н.Д. Фонвизина вынуждена была продать имение, стала эпидемия холеры 1831 г., после которой В.Ф. Митьков вынужден был переселить в Крюково часть крестьян из своего имения в Чембарском уезде Пензенской губернии.

В ноябре 1851 г. открылось движение по Николаевской (ныне Октябрьской) железной дороге, соединившей Москву с Петербургом.

В Крюкове была устроена железнодорожная станция (вторая от Москвы, после Химок), а в четверти версты от неё появилась казённая гостиница. С этого времени Крюково становится центром здешней округи, что автоматически привело к росту цен на землю.

Валериан Фотиевич быстро усвоил складывающуюся конъюнктуру. К тому же приближалась крестьянская реформа. Бывших крепостных надо было наделять землей, а это означало, что Митьков мог понести серьёзные финансовые потери. Поэтому он решает переселить более 100 своих крепостных из Крюкова в Дорогобужский уезд Смоленской губернии, где земля стоила гораздо дешевле. Крестьяне как могли сопротивлялись насильственному переселению, заявляя властям, что оно является для них «чрезвычайно стеснительным и разорительным». И всё же помещику удалось добиться своего. Для начала в августе 1859 г. он формально продал «ненаселенную землю с находящимися на ней лесами, сенными покосами и всякого рода угодьями» при сельце Крюкове и пустоши Сотниковой своей второй жене Евгении Христиановне. У крестьян остались только личные подворья. А вскоре в Крюкове вспыхнул пожар, уничтоживший большую часть крестьянских дворов. Было ли это случайно или же явилось следствием преднамеренного поджога, осталось невыясненным. Тем не менее крестьяне по-прежнему отказывались от переезда, поселившись в уцелевших сараях. В итоге в Крюково выехали власти в сопровождении казаков.

9 декабря 1859 г. крюковских крестьян под надзором полиции отправили в Смоленскую губернию. Правда, при этом Митьков по распоряжению московского генерал-губернатора должен был выплатить за переезд крестьян 157 рублей 64 копейки.

Но это было ничто по сравнению с ценностью той земли, которую Митькову удалось сохранить за собой. Позднее он начинает её распродавать. В 1868—1869 гг. он вместе с женой продал на пробу несколько участков, общей площадью 2,5 десятины за 542 рубля фельдшеру В.В. Новикову, инженеру-технологу П.А. Гордееву, клинскому мещанину М.В. Васильеву и звенигородскому мещанину Я.Т. Клоповскому Новые владельцы участков смотрели на них также как и Митьков, как на предмет спекуляции. Они возвели на них «строения» и вскоре продали их по более высокой цене. Так, Я.Т. Клоповский умудрился продать свою четверть десятины московскому купцу С.И. Иванову в 13,5 раз дороже, чем купил сам.

В 1870-х годах имение у Е.Х. Митьковой приобрели Григоровы, построившие около станции небольшой кирпичный завод, на котором было занято 25 рабочих. Владелицей имения числилась Мария Ивановна Григорова, а управляющим заводом был её муж Павел Фёдорович Григоров. В начале XX в. Григоровы продали имение и завод купцу Ивану Карповичу Рахманову, который владел ими вплоть до революции.

Крюково рубежа XIX-XX вв. представляло собой подмосковный посёлок при железнодорожной станции, где, по данным 1913 г., находились квартира урядника, почтовое отделение, железнодорожное училище, аптека, кирпичный завод, казённая винная лавка, а также несколько дач.

Революция 1917 г. и последовавшие события внесли серьёзные изменения в жизнь местных жителей. В 1918 г. часть дач была конфискована у бывших владельцев. Из составленной в декабре 1917 г. описи частных имений по Сходненской волости выясняется, что у крупнейшего местного землевладельца И.К. Рахманова к тому времени находилось 375 десятин удобной земли, имелись хозяйственные постройки, два скотных двора, две оранжереи, 10 сараев, 3 дома, 7 дач, лесной склад, 5 помещений для людей, контора и две лавки.

В дальнейшем история Крюкова была типичной для посёлков ближайшего Подмосковья, вплоть до конца 1950-х годов, когда здесь было решено построить город-спутник Москвы.

Кутузово

Ещё одним селением на территории нынешнего Зеленограда являлось сельцо Кутузово Судя по всему, оно возникло примерно тогда же, когда и Крюково, а своим названием обязано Фёдору Кутузу, жившему на рубеже XIV-XV вв. Он принадлежал к верхам тогдашнего московского боярства и стал родоначальником известной в российской истории фамилии Кутузовых.

Кутузовы владели здешними землями вплоть до середины XVI в., когда сельцо находилось в вотчине за Василием Борисовичем Кутузовым. Но в годы опричнины многие служилые люди лишились своих владений, и писцовая книга 1584 г. застаёт Кутузово в поместье за князем Борисом Кенбулатовичем Черкасским. Это сельцо он получил не в последнюю очередь из-за того, что являлся двоюродным братом Марии Темрюковны, второй жены царя Ивана Грозного.

Последующие сведения о владельцах Кутузова довольно отрывочны. По данным переписной книги 1646 г. оно значилось вотчиной детей Якова Чичерина, столетием позже им владел майор Иван Васильевич Плещеев, а затем его жена Мария Кирилловна.

Позднее их сменяют Струговщиковы. Согласно сведениям «Экономических примечаний» XVIII в. сельцо находилось во владении Анны Григорьевны Гуряевой. По этому источнику Кутузово располагалось «…на левом берегу речки Горетовки. На оной речке состоит мучная мельница о двух поставах. Земли иловатые, хлеб и пашня средствениые. Лес дровяной. Крестьяне на пашне».

Исповедные ведомости за 1815 г. называют владельцем Кутузова Дмитрия Петровича Катенина. Затем им владел капитан Иван Петрович Аникеев, продавший в 1828 г. имение штабе-капитанше Елизавете Христофоровне Градницкой. Последняя владела им недолго, уступив сельцо с 44 душами крепостных Марии Егоровне Томашевской.

По данным 1852 г. сельцом Кутузовом, в котором отмечены господский дом, 6 крестьянских дворов, 45 душ мужского пола и 48 женского, владел статский советник Антон Францевич Томашевский. Им он владел после смерти своей жены Марии Егоровны, скончавшейся в 1839 г.

А.Ф. Томашевский (1803—1883) был довольно видным публицистом своего времени и публиковался в таких популярных журналах как «Вестник Европы», «Московский вестник», «Телескоп», «Галатея», «Русский архив». Довольно тесные отношения связывали его с семьей Сергея Тимофеевича Аксакова, в первую очередь с его сыновьями. Сохранились письма братьев к своему отцу С.Т. Аксакову, рассказывающие об их поездке в Кутузово. Они датированы июлем 1838 г. Вот как пишет о здешних местах Григорий Аксаков: «…В четверг я, Костя, Ваня и Миша на тележке отправились к Томашевскому в деревню и ехали туда три часа, но зато превосходное месторасположение её вознаградило нас за усталость. Антон Францевич был очень доволен и обрадован нашим приездом и удержал братьев почивать. Но я отправился домой… Возвращаясь, я встретил двух зайцев, одного — русака пребольшого. Выстрелил в него, но не попал. Другого — беляка — я должно быть хорошо подстрелил… но по причине чрезвычайной густоты рощи Томашевского мы не могли его найти. Собаки же с нами не было». Того же дня письмо Ивана Аксакова: «…Вчера ездили мы к Томашевскому. Я, Костя и Миша ночевали там и воротились нынче оттуда в его коляске. Что за деревня! Я в жизни своей лучше места не видывал: пруд на реке, а какие виды! Лучше даже, чем в Кунцеве». Не менее восторженно отзывался и Константин Аксаков: «Недавно были мы у Томашевского все четверо. Его деревня так хороша, так на месте, что и представить себе трудно лучше… Какой пруду Томашевского! Какая река! Какое купанье! Когда вы воротитесь, поедем туда вместе!»

Содержать имение, однако, было довольно накладно, и в октябре 1855 г. А.Ф. Томашевский заложил его на 37 лет Московской Сохранной казне. А в феврале 1861 г. он расстается с имением, подарив его своему единственному сыну Георгию Антоновичу Томашевскому. Сохранился составленный по этому поводу документ, согласно которому Георгий обязался выплачивать Сохранной казне лежавший на имении долг в 2918 рублей. Передача Кутузова Георгию была связана с женитьбой последнего на одной из дочерей С.Т. Аксакова — Марии Сергеевне. В семье её ласково называли Марихен, а брат Константин Сергеевич Аксаков посвятил ей стихотворение «Мой Марихен», музыку к которому сочинил П.И. Чайковский (Позднее оно вошло в состав его известного альбома «Мой Лизочек».)

Имение, однако, приносило весьма небольшой доход. Об этом становится известным из письма Ольги Семеновны Аксаковой М. П. Погодину в 1862 г.: «Антон Францевич отдал им (сыну и его супруге. — Авт.) прекрасную подмосковную усадьбу, но нынешний год как нарочно неурожайный, они дохода не имели. Не говорите ему (А.Ф. Томашевскому. — Авт.) ничего, прошу Вас, друг мой, их отношения в настоящее время так хороши, что я боюсь их нарушить». Неудивительно, что Г.А. Томашевский вынужден был с начала 1870-х годов постепенно распродавать свои земли. К началу 1890-х годов они полностью её продали. По сведениям 1899 г. бывших помещиков в Кутузове сменили новые владельцы: купцы Александр Клементьевич Горбунов, Алексей Фёдорович Моргунов (состоял биржевым маклером), дворянин Николай Владимирович Рукин и записанные в купечество мещане Алексей Иванович Серебряков и Пётр Константинович Скворцов. Сама же усадьба была поделена между А.И. Серебряковым и А. К. Горубновым.

Незадолго до революции в Кутузове насчитывалось 17 дворов, а усадьбой владел купец Алексей Фёдорович Моргунов. Сохранилось описание современником парка близ дачи Моргунова: «…сбегает круто от плотины вверх старый берёзовый парк моргуновской усадьбы. Редкие, огромные вековые березы щедро засыпают золотым ковром дорожки. Их стройный, регулярный порядок давно уже нарушен ветрами и временем. Аллеи можно только угадывать по муравьиным кочкам, возвышающимся на месте огромных кряжистых пней. Старый парк скоро совсем исчезнет, уступив место беспорядочной вольной редкой роще».

После революции 1917 г. в Кутузове происходят значительные перемены. Усадьба А. К. Горбунова была национализирована уже в 1918 г. Тем не менее части владельцев удалось сохранить свои дачи. Так одна из них осталась за Серебряковыми, потомки которых до сих пор владеют здесь землёй. На протяжении всего XX в. Кутузово оставалось дачным местом.

Ржавки

Ещё одним селением на территории Зеленограда являлось сельцо Ржавки. Своё название эта местность получила от небольшой речки Ржавки, а её первое упоминание содержится в писцовой книге 1584 г., зафиксировавшей здесь «за Новинским монастырём в вотчине пустошь, что был погост Николая Чудотворца на Ржавце». Поблизости от него на речке Ржавке располагалась пустошь Жилина.

Вскоре после событий Смутного времени начала XVII в. на месте пустоши возникает сельцо Ржавки, Жилино тож, принадлежавшее в 1646 г. Фёдору Васильевичу Бутурлину. Тогда здесь значились 3 двора крестьянских с 7 душами мужского пола, двор бобыльский и двор «задворньгх людей» с 3 обитателями.

Фёдор Васильевич Бутурлин впервые упоминается документами с 1608 г. В дальнейшем при царе Михаиле Фёдоровиче он находился в целом ряде походов, неоднократно был воеводой в различных городах. В 1649 г. он получил чин окольничего, а в дальнейшем участвовал в событиях, связанных с воссоединением Украины с Россией. Последние известия о нём относятся к 1665 г.

Его сын Иван Фёдорович Бутурлин, также как и отец, дослужился до звания окольничего. Первые сведения о его службе встречаются с 1646 г. В дальнейшем он воеводствовал в Нижнем Новгороде, Путавле, Астрахани. В 1672—1675 гг., уже будучи окольничим, он возглавлял Ямской приказ, а в 1680 г. являлся первым судьей в Приказе Большого Дворца. Согласно переписной книге 1678 г., в его имении значились уже 4 крестьянских двора с 15 душами, 2 двора «задворньгх» и двор «деловых» людей, в которых документ отметал 12 человек.

Описание 1704 г. застает Ржавки во владении его сына Ивана Большого Ивановича Бутурлина. Отмечены двор вотчинника с 12 «деловыми» людьми и 5 крестьянских дворов. В 1709 г. И.И. Бутурлин прикупил к своим землям из Монастырского приказа соседний Никольский погост на Ржавце.

Но И. И. Бутурлин владел имением недолго. Он пострадал за участие в заговоре против всесильного князя А.Д. Меншикова, был лишен всех чинов, и в 1712 г. его вдова Акилина Петровна Бутурлина продала сельцо князю Алексею Борисовичу Голицыну.

После А. Б. Голицына имением владел его сын Яков Алексеевич, а с 1749 г. внук Александр Яковлевич. Составленные при последнем «Экономические примечания» сообщают, что «…село на правом берегу речки Ржавки, дом господский деревянный. Земли средственные, лес строевой — сосновый, дровяной — еловый, осиновый. Крестьяне на оброке». Всего во владении А.Я. Голицына находилось 993 десятины земли.

В апреле 1778 г. полковник князь А.Я. Голицын продал своё имение, куда помимо села Никольского, Ржавок тож входили деревни Петрищево и Савёлки «с помещиковым домом и дворовым строением» за 9 тыс. рублей полковнику князю Николаю Владимировичу Долгорукову.

С этого времени на протяжении более столетия здешняя усадьба находилась во владении князей Долгоруковых. Сначала её хозяином был Иван Николаевич Долгоруков, а затем Андрей Николаевич Долгоруков.

А.Н. Долгоруков в своём имении задумал возвести новую каменную церковь. Храм предполагалось сделать двухэтажным — нижнюю часть тёплой, верхнюю — холодной. Однако его строительство растянулось на долгое время. Помешала война 1812 г. Окончательно храм был завершён к 1826 г., а освящён лишь в 1827 г. На сегодня Никольский храм — самое старинное здание, расположенное на территории Зеленограда.

После проведения Санкт-Петербургского шоссе князь Долгоруков разрешил крестьянам переселиться от речки Ржавки на большую дорогу, которая приносила дополнительные заработки. Рядом с новыми выселками, примерно на полверсты ближе к Москве, появилась ещё одна деревня Ржавки, куда переселилась часть крестьян из Льялова и Клушина, принадлежавших соседней помещице Анне Григорьевне Козицкой. Эту часть Ржавок местные жители по искажённой фамилии помещицы именовали «Козихой».

В последние годы жизни князь А.Н. Долгоруков решил освободить крестьян своего имения от личной крепостной зависимости и перевести их на положение «вольных хлебопашцев» — без выкупа, но с обязательством отбывать повинности в пользу его жены до смерти последней. Однако оформить документы он не успел. После смерти князя это желание осуществила его вдова Елизавета Николаевна Долгорукова. В феврале 1850 г. управляющий имением князей Долгоруковых коллежский советник Н.И. Буш объявил крестьянам деревень Ржавки и Савёлки, что согласно духовному завещанию князя А.Н. Долгорукова они «по смерти княгини Елизаветы Николаевны Долгоруковой делаются вольными хлебопашцами». Крестьяне освобождались без выкупа, но принимали на себя ряд обязательств: платить княгине оброк и обрабатывать господскую землю.

Другая часть Ржавок (выселки на Петербургской дороге), ранее принадлежавшая А.Г. Козицкой, накануне отмены крепостного права досталась князю Константину Есперовичу Белосельскому-Белозерскому. Свои усадебные участки они смогли выкупить к 1869 г., а за полевые земли продолжали по-прежнему вносить оброк.

В дальнейшем история Ржавок была достаточно типична. По данным земской статистики 1884 г. здесь отмечены церковь Николая Чудотворца, при ней богадельня, два трактира, усадьба с господским домом и 50 дворов, в которых проживали 164 мужчины и 175 женщин. После революции был организован колхоз, а впоследствии сельцо вошло в состав Зеленограда.

Назарьева

Первое упоминание Назарьева в сохранившихся источниках относится ко второй половине XVI в., когда в писцовой книге Московского уезда среди описания владения Троице-Сергиева монастыря фиксируется сельцо Никоново, Никольское тож, и «тянувшая» к нему пустошь, что было сельцо Назаровское, которые поступили в монастырь в качестве вклада от Фёдора Ивановича Хабарова.

Об этом владельце известно немногое. Он принадлежал к видному боярскому роду, выводившему своё происхождение от легендарного касожского князя Редеди, и был его последним представителем. Хабаровы сильно пострадали от опричнины и вполне понятным выглядит решение Фёдора Хабарова отдать в 1577 г. свою вотчину монахам Троице-Сергиева монастыря. А буквально через несколько месяцев он, будучи ещё сравнительно молодым человеком, умирает. В его смерти было немало загадочного, тайну которого мы вряд ли когда разгадаем.

Монастырю, однако, трудно было сразу заняться своим новым владением. Последовавшие вскоре голод, иностранная интервенция, гражданская война и самозванщина положили этому желанию предел. Только после бурных событий Смутного времени Троице-Сергиев монастырь начинает восстанавливать свои владения и одновременно укрупнять мелкие селения. Многие из них к тому же было трудно восстановить. В бывших вотчинах Хабаровых по реке Всходне вместо прежних 17 селений вновь возродилось только Назарьево. Сюда были переселены крестьяне от Троице-Сергиева монастыря, где в годы Смутного времени скопилось много людей, укрывшихся за стенами обители от польско-литовских интервентов и разбойничьих шаек. Памятью об остальных селениях остались лишь названия «урочищ», входивших в состав земельных угодий Назарьева.

В 1762 г. в деревне Назарьево имелось уже полтора десятка дворов, где проживали 93 человека. В том числе 48 душ мужского пола и 45 — женского. После секуляризации монастырских владений в 1764 г. назарьевские крестьяне стали называться экономическими и получили часть монастырских земель. Их прежние натуральные повинности были заменены денежным оброком в пользу казны. С конца XVIII в. экономические крестьяне слились с государственными.

Осенью 1812 г. после занятия Москвы французами назарьевские крестьяне уничтожили отряд наполеоновской армии, зашедший в деревню, чтобы поживиться продовольствием и фуражом. По численности он, видимо, был небольшой. В Назарьеве тогда насчитывалось 22 двора и проживало 80 душ мужского пола, в том числе свыше 50 взрослых в возрасте от 16 лет и старше. При приближении французов крестьяне ушли в ближайший лес, дали незваным «гостям» спокойно расположиться на отдых и внезапно напали на них. По рассказам старожилов в схватке участвовали даже женщины. Овраг, в котором были похоронены погибшие французы, вплоть до начала XX в. называли французским.

В 1830-е годы по соседству с Назарьевом завершается прокладка Санкт-Петербургского шоссе с твёрдым покрытием из плотно укатанного щебня. Это была первая в России дорога с твёрдым покрытием. Она давала дополнительные заработки и поэтому вскоре в ней переселилась часть назарьевских крестьян. Так возникла деревня Елина или Елинки (позднее Елино). По данным 1852 г., в Назарьеве имелось 42 двора и было почти 300 жителей. Деревня была центром государственной Назарьевской волости. В Елино, считавшемся присёлком деревни, насчитывалось 7 дворов и 65 крестьян.

В 1861 г. было провозглашено освобождение крестьян. По владенной записи на деревни Назарьево и Елино, составленной в 1867 г. в связи с проведением реформы, во владении назарьевских крестьян находилось 400,6 десятин земельных угодий. Кроме того, под лесом, назначенным для снабжения крестьян лесными материалами и топливом, было 122,5 десятин. Таким образом, размер душевого надела составлял 3,2 десятины (в среднем по округе он был 2,7 десятины). На каждый двор приходилось несколько таких наделов. Размер всех платежей, причитавшихся с души, получившей надел, составлял 9,7 рубля (в среднем по другим соседним селениям он равнялся 12, 1 рубля). В данном случае сказывались льготы реформы в отношении государственных крестьян. По данным губернского земства, крестьяне Назарьева и Елина в тот период имели 55 лошадей, 80 коров и 50 голов мелкого скота.

После отмены крепостного права начинают развиваться крестьянские неземледельческие промыслы. К середине 1870-х годов в Назарьеве и Елине 13 домов вообще не занимались хлебопашеством, 26 домов были заняты «домашней промышленностью» (кустарными промыслами), 26 человек уходили на заработки. Мужчины занимались столярным, извозным и сапожным промыслами. Женщины вязали носки и чулки, одна шила перчатки. В Назарьеве находилась квартира урядника и имелась чайная лавка.

В начале XX в. неземледельческие промыслы были уже главным занятием назарьевских крестьян. Мужчины изготовляли мебель, главным образом шкафы, а также столы, буфеты. Женщины и девушки занимались трикотажным промыслом. Появились ручные вязальные и швейные машинки. Многие женщины вязали на спицах. К 1911 г. в Назарьеве имелись уже столярные мастерские с наемными рабочими, небольшое вязальное заведение, 3 лесных склада, 2 чайные лавки, 4 двухэтажных и несколько пятистенных домов. Число грамотных и учащихся в деревне заметно увеличилось. В 1907 г. было открыто Назарьевское земское трехклассное училище. Правда, своего здания оно не имело и для проведения занятий арендовались помещения у местных крестьян.

Окончание Гражданской войны и переход к НЭПу содействовали восстановлению и дальнейшему развитию столярного и трикотажного промыслов. Изготовлением мебели теперь занимались все мужчины. Почти каждый из них имел в доме свою столярную мастерскую. Росло число мастериц, занимавшихся трикотажным промыслом. Они вязали на машинках чулки, кофты, костюмчики для детей, перчатки и пр. На спицах вязали главным образом пожилые женщины. Готовую продукцию продавали на московских рынках. Земельные угодья и приусадебные участки использовались главным образом для выращивания картофеля и овощей, заготовки сена и выпаса скота.

С начала 1920-х годов в Назарьеве начали работать три артели: мебельная, трикотажная и по выделке пакли. В 1923 г. в деревне была открыта электростанция, от которой была электрифицирована вся деревня. Для приведения в действие двигателя сначала хотели использовать силу воды. Для этого на реке Сходне было установлено мельничное колесо. Но силы реки не хватило и пришлось перейти на нефтяной двигатель. Артель по выработке пакли также имела свой небольшой движок.

Значительно выросла и сама деревня. К концу 1920-х годов в ней насчитывалось 122 дома, в которых проживало 674 человека. В деревне было уже 4 улицы. В конце её, ближе к Ленинградскому шоссе, было построено специальное здание для мебельной артели. В 1925 г. при участии жителей возвели здание для Назарьевской начальной школы. Её заведующей стала местная жительница Е.П. Васильева, окончившая учительские курсы. Был открыт клуб, где стали показывать немые кинофильмы. До начала 1930-х годов в деревне существовала часовня, построенная ещё до революции на средства местных жителей. Богослужения в ней совершались по большим церковным и престольным праздникам. Здесь же находились иконы и хоругви, с которыми совершались крестные ходы и службы в домах местных крестьян.

В конце 1920-х годов в Назарьеве возник колхоз. Первоначально в него вступила лишь небольшая часть жителей, которых привлекали выдававшиеся колхозу субсидии. В 1929 г. усилилась работа по проведению коллективизации. Одновременно с агитацией велось наступление на зажиточных крестьян и тех, кто не хотел вступать в колхоз. Партийная ячейка, организованная работниками санатория имени Артёма (Ф.А. Сергеева) и шефами из московской писательской организации, объединила действия правления колхоза, сельсовета, группы бедноты. Это позволило перейти к массовой насильственной коллективизации. В 1930 г. было проведено раскулачивание жителей, имевших промысловые заведения, и некоторых «зажиточных» середняков. Имущество их забиралось в распоряжение колхоза. Сами они арестовывались. Теперь и напуганные середняки спешили вступить в колхоз. У них забрали в распоряжение колхоза лошадей, рабочий инвентарь и сараи для хранения сена. Мужчины были объединены в столярные бригады. Но это был колхоз на бумаге. После появления в «Правде» статьи И.В. Сталина «Головокружение от успехов» многие жители Назарьева вышли из колхоза. Подавляющее большинство мужчин и молодежи ушли работать на предприятия Москвы и Подмосковья, Октябрьскую железную дорогу и в Назарьевскую мебельную артель, которая была расширена. В колхозе работали главным образом женщины, но далеко не все. На тех, кто не хотел вступать в колхоз, оказывалось давление, допускался произвол. Более десяти человек подверглись необоснованным репрессиям, из них четверо арестовывалось по 2—3 раза. Несколько человек умерло в лагерях.

В результате проведённых «мероприятий» экономически развитая, богатая деревня была разорена менее чем за десять лет. Кустарные промыслы были буквально задавлены. Тех, кто пытался по-прежнему заниматься ими, преследовали, давили налогами. В результате колхоз пришёл в упадок. Из него бежала даже беднота. Многие предпочитали тратить по 3—5 часов в день на дорогу, чтобы добраться до работы в Москве и обратно, но не работать в колхозе. За долги колхоза забрали два электродвигателя и трактор, на которые собирало деньги всё население. Деревня лишилась электричества. Районная газета 8 декабря 1940 г. писала: «Колхоз Назарьево Черногряжского сельсовета испытывает серьёзные финансовые затруднения. На текущем счету средств нет, а есть лишь исполнительные листы. Как только поступает какая-нибудь сумма, тотчас же её снимают на погашение долга… Из 11 лошадей 6—7 не работают, а только поедают корма… Полуразрушенные телеги. Колёса без спиц, без втулок, поломанные сани, отсутствие сбруи, то расхищенной, то изорванной — на всём лежит печать бесхозяйственности, отсутствие хозяйского глаза».

В годы Великой Отечественной войны, несмотря на все невзгоды и лишения, жители Назарьева активно помогали обороне страны. Десятки местных жителей пали смертью храбрых в боях за Родину. Многие самоотверженно трудились на заводах Москвы, Химок, Октябрьской железной дороге и в колхозе. Испытывая постоянную нужду в продуктах питания, они ежегодно платили налоги, сдавали государству картофель со своих небольших приусадебных участков, подписывались на государственные военные займы, собирали деньги на танки и самолёты, подарки для госпиталей и подшефных частей. Школьники помогали колхозникам убирать урожай.

После войны в Назарьеве увеличилось число жилых домов. Деревня была вновь электрифицирована. Жители собрали для этого необходимые денежные средства. Вместо избы-читальни снова появился клуб, где еженедельно демонстрировались звуковые кинофильмы, открылась библиотека. Дорога, шедшая через деревню, была выложена камнем, а позднее заасфальтирована. По ней стали ходить автобусы. Колхоз Назарьево был преобразован в совхоз «Искра» и укрупнён. В деревне осталась лишь одна бригада совхоза. Назарьевская мебельная артель была переведена в деревню Елино. На её базе была создана Елинская мебельная фабрика.

В 1950-1960-е годы Назарьево превратилось фактически в рабочий посёлок. Подавляющая часть его жителей была занята на промышленных предприятиях столицы и области. В совхозе работало лишь несколько человек. Но в административном отношении деревня была подчинена Искровскому (Черногряжскому) сельсовету, включённому с 1960 г. в Солнечногорский район. Все это составляло большие неудобства для местных жителей, особенно зимой, когда за необходимой справкой надо было добираться на «перекладных». Поэтому они просили присоединить Назарьево к соседнему посёлку Фирсановка Химкинского района. Однако это вызвало сопротивление со стороны сельсовета и районных властей. В результате большое село, насчитывавшее около 150 домов, имевшее школу, библиотеку, клуб, магазин, связанное хорошей дорогой с Октябрьской железной дорогой и Ленинградским шоссе, было объявлено «неперспективным», а затем включено в состав Зеленограда. С 1974 г. начался поэтапный снос улиц деревни. Жители, не имевшие другой жилплощади, переселялись в Зеленоград.

Зюзино

Село Зюзино, давшее наименование этому московскому району, впервые упоминается в писцовой книге 1627 г., зафиксировавшей в Чермневе стану «сельцо Скрябине, Скорятино, Зюзино тож, на ручью, а под ним пруд». С 1618 г. им владел боярин князь Алексей Юрьевич Сицкий, а до этого оно принадлежало стрелецкому голове Фёдору Челюскину. В это время здесь стоял двор помещика, где жили его «деловые» люди, двор приказчика и шесть дворов местных жителей.

Алексей Юрьевич Сицкий, потомок ярославских князей, начинает упоминаться в документах с конца XVI в. В Смутное время он служил подряд всем царям — сначала Годунову, затем Лжедмитрию I, Василию Шуйскому и, наконец, Лжедмитрию II, за что был тогда же современниками назван «воровским советником». Несмотря на такое непостоянство, благодаря своей знатности, он сумел устроиться и при новой династии Романовых и в 1615 г. стал боярином. В 1616 г. князь Сицкий служит воеводой в Торопце, затем три года возглавляет Приказ Казанского Дворца, воеводствует в Вязьме, в 1624—1627 гг. руководит Московским Судным и Поместным приказами. В 1628—1630 гг. он воеводствует в Казани, после чего несколько лет является начальником Пушкарского приказа и вновь возглавляет Московский Судный приказ.

Князь Сицкий скончался летом 1644 г., а уже в 1646 г. новым владельцем поместья значится боярин Глеб Иванович Морозов. Его он получил в приданое, женившись на дочери Сицкого — Авдотье. Тогда в сельце Скрябине, Зюзине тож, кроме боярской усадьбы значились «двор прикащичий, 2 двора людских и 13 дворов крестьянских», где проживали 29 человек. При Морозове в Зюзине была сооружена деревянная церковь во имя святых Бориса и Глеба, по названию которой село иногда именовалось и Борисовским.

Глеб Иванович Морозов был родным братом видного боярина Бориса Ивановича Морозова, воспитателя царя Алексея Михайловича, но более известен тем, что вторым браком был женат на Феодосии Прокофьевне, урождённой Соковниной, знаменитой проповеднице раскола ( «боярыня Морозова»).

Глеб Иванович Морозов скончался в 1662 г., и село перешло к его вдове. Она вышла замуж всего лишь 17-ти лет от роду и, оставшись после ранней смерти мужа вдовой (детей у неё не было), всецело отдалась религии и делам благочестия. Увлёкшись вскоре страстными проповедями протопопа Аввакума, она вступила в раскол. Отнесясь к этому учению с пламенным энтузиазмом, она привлекла к нему и свою сестру Евдокию (в замужестве Урусову), а сама тайно постриглась. Возможно, данный факт остался бы личным делом самой Феодосии, если бы не семейные обстоятельства. Брат её мужа — Борис Иванович Морозов был не только воспитателем царя Алексея Михайловича, но и породнился с ним, женившись на родной сестре царицы Марии Милославской. Понятно, что в этих условиях государь не мог закрыть глаза на увлечение Феодосии Морозовой. Но ни убеждения духовных властей, ни тюремное заключение не смогли отвратить её от раскола; она вместе с сестрой была сослана в Боровск, где и погибла в 1672 г. За несколько лет до этого, в 1666 г. все её владения были конфискованы, и Зюзино стало дворцовым селом. Описание этого времени отмечает здесь кроме деревянной церкви 12 крестьянских дворов и четыре каскадных пруда, устроенных в овраге, «а в прудах рыба мелкая караси».

В 1687 г. село Борисовское, Зюзино тож, было пожаловано князю Борису Ивановичу Прозоровскому, младшему брату владельца соседних Черёмушек — Петра Ивановича Прозоровского. Борис Иванович служил стольником, воеводствовал в Новгороде, а в начале XVIII в. вышел в отставку и начал заниматься делами своего подмосковного имения.

По описанию 1704 г., в Зюзине значились усадьба, дворы: приказчика, конюшенный, садовника и 12 крестьянских. Около 1715 г. Прозоровский строит здесь новый храм, о котором несколько лет спустя упоминается следующим образом: «В селе церковь каменная о двух службах: нижняя — во имя св. князя Владимира, верхняя — во имя Бориса и Глеба; на той церкви на верху колокольня каменная ж».

Детей у Бориса Ивановича Прозоровского не было, и после его смерти в 1721 г. Зюзино указом Петра I передается во владение его двоюродному племяннику — князю Александру Никитичу Прозоровскому. Ещё при жизни последнего, в 1740 г. Зюзино досталось его сыну Александру Александровичу, старшему брату знаменитого генерал-фельдмаршала. Александр Александрович Прозоровский дослужился до чина генерал-майора и скончался в августе 1769 г. Следующим владельцем Зюзина стал его сын — Дмитрий Александрович Прозоровский. В 1780 г. родовое имение у него покупает троюродный дядя Владимир Петрович Прозоровский, вынужденный в том же году продать его жене Анисима Титовича Князева — Ирине Афанасьевне.

Анисим Титович Князев был довольно любопытной фигурой эпохи Екатерины II. Он родился в 1722 г. в Кашире в совершенно обедневшей дворянской семье и вынужден был начать службу простым копиистом Вотчинной коллегии. В это время было задумано провести межевание всех владельческих земель, границы между которыми были настолько запутаны, что это нередко приводило к судебным тяжбам и спорам. С этой целью Князеву было поручено составить копии писцовых книг, на основе которых когда-то и проводились рубежи земельных владений. Он очень ревностно отнесся к этому делу — им лично и под его руководством было снято до 50 тыс. тетрадей копий. Эта работа дала Князеву, при его феноменальной памяти, отличное знание земельных законов своего и предшествующего времени. Сравнительно быстро он продвинулся по службе, а позднее стал фактическим руководителем Межевой канцелярии. Работая в архивах, он увлекся генеалогией и составил «Родословие русских великих князей, царей и императоров». Эту работу заметила Екатерина II. По её поручению Князев составил или же проверил родословия более 800 дворянских фамилий, тем самым впервые заложив основы русской генеалогии.

Позднее Зюзином владеют Бекетовы. При них в усадьбе рядом с господским домом были построены каменные двухэтажные флигели, один из которых сохранился до настоящего времени. Впоследствии имение перешло к Балашовым, затем — к А.И. Василькову, а во второй половине XIX в. им владеет купец Дмитрий Андреевич Романов, построивший здесь в 1885 г. кирпичный завод.

В середине XIX в. жилые усадебные постройки зюзинской усадьбы использовал Московский университет в качестве летней дачи для своих сотрудников. Несколько позже старинный господский дом с двусветным центральным залом был разобран на материал для постройки окрестных дач.

В советское время история Зюзина была типичной для подмосковных селений. Местный храм в 1938 г. был закрыт, а его интерьеры существенно пострадали во время войны — местные жители разломали на топливо и унесли практически все деревянные детали, вплоть до оконных рам. Некоторое время здание стояло пустым, а с 1966 г. в нём находилась ювелирная мастерская. Лишь в 1989 г. храм вновь стал действующим.

Само Зюзино вошло в состав города в 1960 г., и вскоре здесь началась массовая жилищная застройка.

Зябликово

Своё название этот район получил от деревни Зябликово, которая располагалась в районе нынешних улиц Воронежской и Тамбовской, Гурьевского проезда, между речками Хмелевка (Шмелевка) и Кузнецовка. Её владения простирались к югу до современной Кольцевой автодороги и в пойме Москвы-реки до речки Городенки.

Первое обнаруженное упоминание о деревне Зябликово встречаем в писцовой книге поместных и вотчинных земель 1627—1629 гг. В Жданском стану Московского уезда в вотчине села Беседы «боярина князя Дмитрея Тимофеевича Трубецкого за княгинею Анною Васильевною» значится «деревня Зябликово на речке на Крупенской… пашни паханые добрые земли три четверти, да наездом пахано семь четь, да перелогом и лесом поросло семь четь с осминою и с четвериком в иоле, а в дву потому ж». В деревне было 9 дворов: 5 крестьянских и 4 бобыльских, а всего 10 душ мужского пола. Кроме своих земель крестьяне пользовались общими для всей вотчины сенными покосами на речке Малой Городенке и в других местах.

Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой был видным деятелем эпохи Смутного времени: появившись в 1608 г. в Тушинском лагере у Лжедмитрия II, он впоследствии стал одним из вождей Первого ополчения, а затем совместно с Д.М. Пожарским руководил освобождением Москвы от поляков в 1612 г. До воцарения Михаила Романова он являлся одним из правителей государства и даже рассматривался в качестве одного из претендентов на российский престол. Позже он освобождал от шведов Новгород, был воеводой в Тобольске, где и умер в 1625 г.

Зябликово в составе беседской вотчины было пожаловано ему в 1619 г. В дальнейшем после его вдовы княгини Анны Васильевны вотчина снова вернулась в Дворцовое ведомство. Перепись дворцовых волостей 1646 г. в деревне Зябликово отмечает 7 крестьянских и 2 бобыльских двора, а общее мужское население составляли те же 10 человек.

Спустя три десятилетия в писцовой книге 1675—1677 гг. «письма» стольника И. Афросимова в составе «Бесецкой волости» вновь описывается «деревня Зябликово на вершине Дмитриева пруда, а ныне припущено в пашню пустошь Садки да пустошь Лохтево… под дворами и огороды усадные земли три десятины без полу чети, животинного выпуску две десятины, пашни паханые худые земли пятдесят восем четей в поле, а в дву потому ж». Кроме того, «сена того села (Беседы. — Авт.) и деревень крестьян подле Березового болота двенатцать десятин, да что в приправочной книге написано: некоей болота шесть десятин, а ныне те десятины розчищены, того ж села и деревень за крестьян в сеножатии, да от выгону ж того ж села к речки Городенки и подле речки Нетечки по тем что лугу Подшепелье сорок четыре десятины, да луг малая Веретея десятина с полу десятиною». Пустоши Садки и Лохтево (Логтево), судя по их описанию 1627—1629 гг., находились поблизости. В этот период в деревне было 10 дворов, 30 человек мужского населения (из них 4 человека пришлых из разных мест). Кроме оброков и пошлин крестьяне платили ямские деньги, «с пустых вытей за выделной хлеб», «за приказщиков доход», за ягоды, за свиное мясо к Рождественскому мясоеду, сдавали укосное сено и оброчные дрова.

В дальнейших описаниях дворцовых волостей сведения о Зябликове растворены в общих данных по всей Беседской волости. Интересно отметить, что в 1701 г. зябликовские крестьяне, как и все крестьяне этой волости, платили на московские дворцовые конюшни по 5 возов ржаной соломы с выти (земельной меры, бывшей единицей обложения), а также по «четверику свороборинного цвету» (шиповника) с выти. В 1763 г. с каждой души собиралось по окладу 1 рубль 35 копеек дворцовых сборов и 2 копейки на содержание солдат.

27 октября 1765 г. села Остров и Беседы с деревнями в обмен на село Ильинское Серпуховского уезда были пожалованы в потомственное и вечное владение брату фаворита Екатерины II графа Григория Орлова — знаменитому Алексею Григорьевичу Орлову (1737—1807). Формально это выглядело обменом владениями с казной, но поскольку уже в феврале 1767 г. Ильинское было отдано ему обратно без всякого зачёта), становилось понятным, что тем самым государыня расплачивалась за оказанные им важные услуги. А они были действительно важными. В перевороте 1762 г. А.Г. Орлов играл видную роль: отвозил в Ропшу свёргнутого императора Петра III и, по общепринятой версии, был главным из участников его убийства.

Позднее, в 1769 г. он был назначен главнокомандующим русским флотом в войне с Турцией и под Чесмой обессмертил своё имя, разбив турецкую эскадру, за что ему был пожалован титул «Чесменский». В 1775 г. он вышел в отставку и занялся обустройством своих имений.

Сохранилось описание Зябликова того времени. Судя по «Экономическим примечаниям», земля здесь была «иловатая з глиною, хлеб средственной, покосы хорошие, лес дровяной, крестьяне на оброке». В деревне «Зябликова на правой стороне Хмелевки, а Кузнецовки на левой сторонах» отмечено 30 дворов, 92 души мужского полу, 85 женского.

В 1807 г. после смерти графа А.Г. Орлова-Чесменского вотчина перешла к его дочери, камер-фрейлине Анне Алексеевне Орловой-Чесменской.

В Отечественную войну 1812 г. всё её владение попало в зону действий французских войск. В каждое селение управителем вотчины было выдано оружие, учреждена круглосуточная стража. Осенью начались столкновения с приходящими из Москвы французскими отрядами. 19 сентября в Зябликово пришёл отряд из 50 человек, в сражении с крестьянами погибло десять французов, из крестьян же — один Иван Михайлов, французы отступили. С 27 сентября в селениях вотчины 4 дня стояла конная французская гвардия, и до 7 октября из Москвы наезжали грабить деревни отряды французов по 300—400 человек. Местные крестьяне вступали также в ополчение, а после войны в Зябликово не вернулись 7 человек.

Скудость местных почв, а также близость к Москве обусловили здесь развитие различных промыслов. При характеристике имения в 30-х годах XIX в. отмечается: «Крестьяне все хорошо обстроены… находятся не только в безнужностн, но даже в обильном состоянии… занимаются хлебопашеством, но главнейшие их промыслы суть: 1) садоводство, от которого… получают неимоверные прибыли, 2) разный в Москву извоз камня и извести, 3) прогон барок, 4) тянутье из золота и серебра канители и резание плиса и 5) личные заработки в Москве». Здесь отмечены те промыслы (садоводство, производство канители), которые и в дальнейшем имели самое широкое распространение среди зябликовских крестьян.

Будучи крайне религиозной, графиня А.А. Орлова-Чесменская с 1820-х годов почти постоянно жила возле Юрьевского монастыря близ Новгорода, много жертвовала на храмы и обители, занималась благотворительностью, так что, по свидетельству современников, «графине почти не доставало ея огромных доходов, доходивших вначале до миллиона и постепенно уменьшавшихся, для ежедневного раздаяния даров и милостыни». Хозяйственные дела, судя по всему, её интересовали мало. Поэтому в 1837 г. в связи с ходатайством своих крестьян о выкупе и переводе их в разряд государственных она, не имея «кроме истинного счастия тех крестьян, никаких иных выгод», уступила своё имение в казну за 14 млн. рублей, причём крестьяне в обеспечение этой суммы обязались вносить ежегодно по 30 рублей с души и сверх того ещё доход со своих оброчных статей от 24,5 до 29 рублей в год. В связи с тем, что в 1835 г. тысяча душ имения была заложена за 200 тыс. рублей Сохранной казне Московского воспитательного дома, все эти деньги должны были вноситься туда до выплаты долга. В Зябликове в это время было 47 дворов, 139 мужчин, 156 женщин. Таким образом, в 1839 г. крестьяне Зябликова, как и все другие крестьяне бывшей Островской вотчины графини А.А. Орловой-Чесменской, по отпускному акту перешли в состояние свободных хлебопашцев с обязательством уплатить долг графини Сохранной казне, который был полностью уплачен к 1861 г. В результате крестьяне стали полными собственниками своих земель.

В 1874 г. в деревне было 66 хозяйств, 172 мужчины и 217 женщин. В среднем на одного работника приходилось 4,5 десятины удобной земли. Кроме непосредственно принадлежавших деревне угодий крестьяне пользовались находившимися в общем владении всех селений бывшей Островской вотчины заливными лугами на противоположном берегу Москвы-реки (722 десятины, из которых в 1874 г. Товарищество туэрного пароходства купило 10,7 десятины этих лугов по цене 252 рубля 30 копеек за десятину), а также пустошами Суворихой и Кулигой-Разюмихой Подольского уезда, лугом Борисовским-Городня Московского уезда и пустошью Бояркинской Бронницкого уезда.

Среди местных промыслов по-прежнему отмечается изготовление канители — тонкой медной или посеребрённой проволоки, используемой в парчевом, позументном, золотошвейном и золотокружевном производстве. В то время в деревне была одна надомная мастерская, в которой работало 15 человек (из семьи хозяина — два взрослых, один малолетний, из наёмных рабочих — восемь взрослых, четыре малолетних). Это было чисто мужское занятие, заключавшееся в вытягивании канители из более толстой проволоки через специальное приспособление. Сезон работ длился 9 месяцев (с сентября до «вешней Казанской»), и за это время каждый рабочий в среднем вырабатывал продукции на 550 рублей, получая из этой суммы 100 рублей. Позднее здесь появляется изготовление гильз, которым занимались по-преимуществу женщины и дети. Однако введение в 1897 г. машинного производства гильз и канители привело к упадку и сокращению этих промыслов.

В 1914 г. в Зябликове открылась земская школа. Любопытно, что в отличие от соседних селений, где были открыты такие же земские школы, на её строительство ссуду у земской управы не брали. Школа имела собственное здание, и в 1914 г. в ней работала одна учительница.

В советское время, по данным 1924 г., в деревне имелось 83 хозяйства и 370 жителей. Сады находились в запущенном состоянии, ягодники сильно страдали из-за болезней. Кустарных промыслов, судя по всему, уже не было. Почти все взрослое население в начале 1920-х годов было уже грамотным (отмечены только двое неграмотных в возрасте 16 и 40 лет). Зябликовская школа имела своё собственное здание (без библиотеки), огород, в ней преподавали два учителя. Она обслуживала кроме Зябликова ещё и село Беседы, и в ней в четырех группах учился 81 ребёнок (из 177 детей школьного возраста).

В 1930-е годы в деревне был организован колхоз «Путь к социализму». Во время Великой Отечественной войны комсомольцы колхоза выступили инициаторами почина в Ленинском районе: 11 ноября 1942 г. «в целях оказания практической помощи фронту» они приняли решение «начать в колхозе сбор средств на постройку танковой колонны „Ленинский колхозник“». Эта инициатива была поддержана другими колхозами Ленинского района. За несколько дней было собрано более 4 млн. рублей, и 10 декабря первые танки уже поступили в войска. К середине января 1943 г. колхозники собрали 7,5 млн. рублей на формирование танковой части. Тогда же, в январе 1943 г., колхозники Зябликова решили внести 100 тыс. рублей, причитавшихся им на трудодни, на постройку боевого самолета для авиасоединения «Москва».

В 1960 г. в связи со строительством Кольцевой автодороги Зябликово вошло в черту Москвы. Сама деревня просуществовала до середины 1980-х годов, а потом её территорию начали застраивать современными зданиями.

Ивановское

Название села Ивановского ныне перешло к одному из районов на востоке современной Москвы. Первое упоминание села в сохранившихся документах относится к 1576 г. Но крайне плачевное состояние списка с писцовой книги — в нем имеются значительные пробелы, перебивки текста, перепутаны страницы — не дает возможности установить тогдашнего владельца этих земель. Относительно названия села можно предположить, что оно происходит от имени Иван, но более предпочтительным представляется, что оно было названо по находившемуся здесь храму Иоанна Предтечи.

В годы Смутного времени село оказалось в зоне боевых действий. В 1609 г. на Владимирской дороге появились разбойничьи шайки крестьянина Салькова и, по выражению «Нового летописца», «многую шкоту причини». Царь Василий Шуйский дважды высылал против него своих воевод, но они были разбиты. Лишь будущему освободителю Москвы от поляков князю Д.М. Пожарскому удалось одолеть разбойника и уничтожить его отряд в сражении на реке Пехорке. Сам атаман с 30 людьми успел спастись, но через четыре дня пришёл с повинной к царю.

Ивановское сильно пострадало в начале XVII в., и к середине столетия источники застают его пустошью с 41 десятиной угодий. В составе владений села Измайлова она принадлежала царю Алексею Михайловичу, по приказанию которого в 1660-е годы её вновь населили и отстроили. По плану здесь должно было разместиться 60 крестьянских дворов и 20 дворов ремесленников. Поселенцев свозили из разных концов страны, а также из Белоруссии, на территории которой шла война с Польшей.

В 1665—1666 гг. здесь возобновили деревянную церковь Рождества Иоанна Предтечи и украсили её образами, выполненными известным иконописцем Сергеем Рожковым «со товарищи». По описанию измайловского хозяйства 1687 г., храм в Ивановском имел приделы Василия Великого и страстотерпца Георгия. Причт содержался на государевой «руге». Изображение «новопостроенной» церкви известно по чертежу второй половины XVII в. Она была шатровой, как и ранние храмы окрестных селений — Измайлова, Черкизова, Введенского.

Ивановское входило в обширное царское хозяйство к востоку от тогдашней Москвы и числилось «присёлком» Измайлова. По плану XVII в. оно располагалось у дороги, на которую выходили фасады изб. Карта Измайлова и окрестностей 1766 г. показывает единственную сельскую улицу Ивановского, шедшую параллельно Большому Владимирскому тракту. Севернее её обозначены церковь и рядом с ней пруд. Планы XIX в. изображают присёлок уже в несколько улиц — знак того, что со временем Ивановское разрослось.

Близ поселения в 1665—1669 гг. выстроили две земляные плотины — Ивановскую и Лебедевскую на выкопанных прудах, где стали разводить лебедей. При плотинах находились две мукомольные мельницы с амбарами. В Ивановском пруду разводили карасей и линей, а южнее Лебедянского пруда был разбит тутовый сад — одна из задумок государя, желавшего привить на московской земле разведение шелкопряда.

До 1676 г. Ивановское числилось в Приказе тайных дел, а затем — Большого Дворца. К 1700 г. в присёлке имелось 69 крестьянских и бобыльских дворов, «да., пустых крестьянских 15 дворов». В XVIII в. Ивановское по-прежнему продолжало принадлежать Дворцовому ведомству. Западнее него располагался знаменитый Измайловский зверинец, к которому в 1744 г. отошли сенокосные луга ивановских крестьян. По «Экономическим примечаниям» 1760-х годов, в присёлке считали 83 двора и 417 человек обоего пола. К1800 г. здесь значилось 60 дворов с 439 душами.

В конце XVIII в. в Ивановском стали возводить каменную церковь Рождества Иоанна Предтечи. Ее освятили в 1801 г. Памятник выдержан в стиле классицизма. Основной объем кубической формы. С севера и юга он украшен портиками с колоннами тосканского ордера и треугольными фронтонами. На стене храма — строгие пилястры, незатейливое обрамление дверей. Наверху низкий цилиндр переходит в сферический купол, увенчанный небольшой главкой на четырехугольном барабане. Храм имеет приделы Василия Великого (северный) и страстотерпца Георгия (южный). Храм, сохранившийся и поныне, стоял у самой Старой Владимирской дороги. В пределах церковной ограды располагалось приходское кладбище. В XIX в. к храму была приписана Спасская церковь соседнего села Гиреева, главный престол которой впоследствии перенесли в Ивановское и сделали приставным. К северу на картах XIX в. обозначена часовня. По рассказам старожилов, недалеко от церкви располагался святой колодец.

В пору Отечественной войны 1812 г. Ивановское оказалось в зоне боевых действий. В рапорте от 17 сентября 1812 г. генерал-лейтенант Голицын докладывал М.И. Кутузову: «Адъютант мой, узнав от мужика, что в 11 верстах от Москвы в селе Ивановском французы грабят, дал знать казакам, кои, дождавшись ночи, на них напали и всех захватили в плен, из которых двух ранили. С нашей стороны никакой потери не было. Пленных 11 человек: 7 пруссаков, 3 поляка, 1 француз; при конвое препровождены во Владимир к г. гражданскому губернатору».

По данным 1859 г., Ивановское числилось в Удельном ведомстве и насчитывало 84 двора и 570 человек обоего пола. Спустя 10 лет здесь значилось уже 130 дворов, а к 1881 г. таковых осталось 110. В конце XIX в. население несколько увеличилось: на 138 дворов приходилось 654 человека. Застройка была исключительно деревянной. Грамотных среди ивановских крестьян было мало: к 1881 г. — 8,7% от всего населения. Среднестатистические показатели в целом по уезду вдвое превышали этот уровень (к 1881 г. — 17,6%). Лишь к концу века грамотные составили 22% от числа крестьян села.

Ивановское входило в состав Пехорской волости. В 1869 г. среди местных достопримечательностей перепись отметила 4 лавки, 2 питейных дома, 4 трактира и ткацкую фабрику. К югу от села, между Гиреевом и Реутовом, располагался свечной завод. В 60-е годы XIX в. севернее петлявшей Старой Владимирской дороги проложили Владимирское шоссе, с 1919 г. переименованное в Шоссе Энтузиастов. Местные жители занимались выращиванием картофеля, овса и ржи. В 1860-е годы земля была поделена на 486 наделов, при этом средние размеры крестьянского надела составили около 2 десятин на душу. Но в целом суглинистые почвы были неблагоприятны для развития сельского хозяйства. Местные крестьяне нередко сдавали землю и сенокосные луга в аренду. В конце XIX в. здесь насчитывалось уже не более 288 долей. По словам автора сборника статистических сведений о Пехорской волости, «земледелие находится в плохом состоянии: жители занимаются преимущественно на фабриках». Небольшие производства появились в Ивановском уже в первой половине XIX в. Таковыми были бумагопрядильное предприятие московского купца С.А. Мазурина, шёлковые фабрики Д.А. Денисова и П.А. Дурнеевой, где преобладал ручной труд. В 1852 г. здесь отмечены также стеариновый завод Г. Гирш и ткацкое заведение Г. Миллер.

По переписи 1926 г. видно, что население Ивановского всё больше становилось фабричным. Здесь числились 218 дворов и только 169 крестьянских хозяйств. Население составило 1275 человек. Имелись сельсовет и школа первой ступени (бывшая земская). В период коллективизации в селе был организован колхоз «Вперед», специализировавшийся как на животноводстве, так и на земледелии. Часть жителей работала на фабриках в городах Реутово и Перово. Во время Великой Отечественной войны близ села располагались подразделения противовоздушной обороны, защищавшие Москву от налетов немецкой авиации.

В состав Москвы Ивановское вошло в 1960 г., когда прокладка Кольцевой автодороги определила новую границу города. Часть села, попавшая под автомобильную магистраль, была снесена. В 1971 г. пришёл конец сельским дворам и садам. В 1972—1973 гг. здесь развернулось крупное жилищное строительство (авторы проекта В.В. Лебедев, П.Н. Аранович, М.С. Гасперович и А.С. Цивьян). Очевидец событий журналист Лев Колодный писал: «Десять лет тому назад (в 60-х годах XX в. — Авт.) бывал я тут и видел это большое село, над его избами возвышался каменный храм с колокольней, трапезной в стиле русского классицизма начала прошлого века. Тогда еще тут было правление совхоза, собиравшееся переезжать за пределы Кольцевой дороги, разделившей село пополам… Вхожу в Ивановское и вижу: теперь его пересекают широкие улицы, где стоят высокие многоэтажные дома Москвы… Почти всё застроено и здесь».

Измайлово

О старинном селе Измайлово в восточной части современной Москвы напоминает многое — целых три столичных района — Измайлово, Северное Измайлово, Восточное Измайлово, сохранившиеся храмы и усадебные постройки, названия двух улиц, площади, бульвара, проезда, проспекта. Существуют также две улицы Измайловского зверинца, пронесшие память о царских заповедных рощах.

Первые достоверные сведения о селе Измайлове относятся к XV в. О том, что село существовало в то далёкое время, говорят археологические открытия, сделанные при реставрации Покровского собора в 1980—1984 гг. Под полом сооружения было обнаружено сельское кладбище начала XVI в., несомненно, существовавшее и в предшествующее столетие.

Название Измайлова происходит от ранних владельцев. «Общий Гербовник дворянских родов» сообщает, что «к великому князю Олегу Ивановичу Рязанскому выехал от племени ханска муж честен и храбр, именем Шай… Внук сего Шая, Измаил Прокопьевнч, имел праправнука Артемья Ивановича Измайлова, который был у царя и великого князя Михаила Фёдоровича в окольничих». Таково, согласно преданию, известие о начале рода Измайловых. Однако эта фамилия была связана главным образом с Рязанью. Но наряду с ними были и другие Измайловы, выводившие себя от литовского выходца Марка Демидовича, выехавшего к князю Ивану Михайловичу Тверскому. С довольно раннего времени тверские бояре переходили на московскую службу. В середине XV в. известен воевода Лев Измайлов, в 1446 г. возглавивший тверскую рать, сражавшуюся в феодальной войне на стороне московского великого князя Василия Тёмного. Благодарностью московского правителя могли стать земельные пожалования. Возможно, подобным образом Лев Измайлов и стал владельцем земель к востоку от Москвы, где позднее появилось Измайлово. По крайней мере, планы XVII в. отмечают вблизи села пустошь Левонову, долгое время сохранявшую в своем названии имя воеводы.

Достоверная же история села начинается с середины XVI в., когда Измайловым с округой владел шурин царя Ивана IV Никита Романович Юрьев. В состав его вотчины кроме села входили три деревни — Софроново, Меленки и Брюхово.

Быстрое возвышение Никиты Романовича связано с женитьбой царя на Анастасии, сестре Никиты. Он сразу же вошёл в число «избранной тысячи», хотя носил весьма скромный чин сына боярского из Коломны, через несколько лет становится окольничим, а затем называется боярином. В 60-е годы XVI в. Н.Р Юрьев возглавил Приказ Большого Дворца. В то же время он остается в годы опричнины в Земской думе, а не в Опричной. Народные песни рисуют его «добрым» боярином и «дядюшкой», скрывавшим в своих имениях невинно осужденных. Современники же относились к нему по-разному. Князь Курбский причислял его к злым советникам царя, а голландский путешественник Исаак Масса не без уважения пишет, что Юрьевы «жили всегда очень скромно, но каждый из них держал себя как царь». Никита Романович стал родоначальником боярского, а затем царского рода Романовых.

Борис Годунов, недовольный влиянием Романовых при дворе, осенью 1600 г. подвергнул их опале, не тронув, однако, их обширных владений. Измайловская вотчина досталась Михаилу Никитичу Романову, а затем, не позднее 1623 г., перешла к его брату Ивану Никитичу Романову, дяде царя Михаила Федоровича. В 40-х — начале 50-х годов XVII в. Измайловом владел Никита Иванович Романов, известный увлечениями «западными» новшествами. После смерти последнего в 1652 г. Измайлово отошло в Приказ Большого Дворца.

Уже в XVI в. Измайлово было крепким хозяйством. Само село располагалось в излучине речки Робки, называвшейся также Измайловкой. Ближе к речке стояли крестьянские дворы. Невдалеке, севернее двух усадебных прудов, находилась боярская усадьба с церковью. План XVII в. изображает деревянные двухэтажные хоромы с повалушей, отгороженные забором с воротами. Напротив ворот отмечена деревянная трехшатровая Покровская церковь с приделами Макария Калязинского, Михаила и Фёдора, сооруженная не позднее 1640 г. Западнее Измайлова лежали деревни Брюхово, Софроново и Меленки. Рядом с последней на чертеже обозначена водяная мельница. Близ села располагались рощи, пустоши и угодья.

В Смутное время Измайлово оказалось в зоне боевых действий. В 1609 г. «государев ближний приятель» воевода Михаил Шуйский поставил близ села, на Стромынской дороге, небольшую деревянную крепость и в бою разбил польский отряд, взяв в плен 300 «живых лучших панов».

Смута привела к запустению этих земель. Восстановление хозяйства шло медленно и уже в других условиях. В восточном Подмосковье стали образовываться крупные государевы имения. К 1623 г. в Измайлове находился двор боярский, охотный двор, 5 дворов нищих и 10 крестьянских и бобыльских дворов (29 человек). В 1646 г. в селе насчитывалось уже 32 крестьянских двора. С переходом Измайлова в ведение Тайного приказа в 1663 г. обустройство вотчины пошло быстрыми темпами.

В бумагах Тайного приказа сохранилась роспись по заселению царского хозяйства. Из неё узнаём, что в состав измайловской вотчины к середине 60-х годов XVII в. входили Ивановское, Меленки, Коломенки, Софроново, Николаевское, Новинское, Штанниково, Озерецкое, Петровское, Павловское, Архангельское, Ситково, Щитниково и Осеево. Таким образом, владения Измайлова тянулись от черкизовских владений Чудова монастыря на севере до частновладельческих сёл Гиреева и Кускова на юге, от Семёновского на западе до Пехра-Покровского на востоке. Эту территорию велено было заселить 548 дворами пашенных крестьян и 216 дворами «торговых и ремесленных людей». Были составлены чертежи расположения дворов по сторонам дорог. В архиве древних актов сохранилось 43 рукописных плана на Измайловские владения, составленные во второй половине XVII в.

В справке о селе Измайлове, написанной более трех веков назад, говорилось, что в Измайловские владения «крестьяне свезены изо многих дворцовых сел и волостей и из купленных вотчин, а иные браны у всяких чинов людей,… а иные призваны были литовские выходцы, а иные браны для того, что служили во дворах у всяких чинов людей посадские тяглые люди и дворцовых сёл крестьяне и крестьянские дети, а иные куплены». Память о переселенцах сохраняли названия Измайловских слобод. Так, слобода Колдомка хранила память о Колдомской волости Костромского уезда, а Аламовка, значившаяся еще на картах XIX в. западнее Измайлова, напоминала о деревне Аламове Переславль-Залесского уезда. По такому же принципу называлась и Калгановская слобода. Выходцами из Речи Посполитой были заселены Панская и Хохловская слободы. Название Звериной слободы говорило об обслуге Звериного двора, созданного для охотничьих забав.

Темпы обустройства Измайлова поражают своим размахом. В 1663 г. по указу царя начинается переселение крестьян из других волостей. С 1665 г. ведется возведение каменных риг, мельниц и плотин, причем в этих работах участвует известный зодчий того времени Иван Кузнечик. В том же году стрельцы срубили деревянную церковь Рождества Христова, «что в Новой слободе», населённой переселенцами из разных мест. В 1667 г. речка Робка была запружена вновь, и вместо двух прежних усадебных прудов создается Серебряно-Виноградный пруд, окруживший своими водами так называемый Измайловский остров, в центре которого расположилась царская усадьба. Крестьянские дворы были выведены за пределы острова. В 1671—1679 гг. костромскими мастерами строится каменный Покровский собор, в 1676—1679 гг. — просторные деревянные хоромы «из муромского красного брусья в ус», в 1671—1674 гг. — каменная Мостовая башня, служившая одновременно колокольней собора, в 1679—1682 гг. — Передние и Задние ворота Государева двора. В 1676 г. освящается приходская каменная церковь Рождества Христова, пышная и нарядная, в стиле позднего узорочья (колокольня построена позднее, в 1761 г.). В 1687—1688 гг. получает окончательный вид церковь Иоасафа «индейского царевича», которая, как и ворота Государева двора, строится в новом вычурном стиле «нарышкинского барокко».

Нет надобности подробно останавливаться на каждом сооружении — им посвящены отдельные научные работы. Важно то, что Измайлово стало местом сосредоточения первоклассных памятников искусства, многие из которых, увы, не дожили до наших дней. Такова судьба церкви Иоасафа, воспетой писателем И. Буниным и безжалостно снесенной в 1936—1937 гг. Также не сохранился великолепный иконостас Покровского собора, созданный лучшими мастерами XVII в. Известно, что в его оформлении принимали участие знаменитые художники Оружейной палаты — Фёдор Зубов, Семён Рожков и Карп Золотарев. Но и то, что сохранилось, даёт представление о великолепии старого Измайлова, которое иностранные путешественники считали одной из лучших загородных царских резиденций.

Когда в 1687 г. решили составить опись Измайловского хозяйства, то получилась целая книга в 273 листа. Среди подробного перечисления каменных риг и деревянного хоромного строения бросаются в глаза настоящие диковинки — «часового строения станок» и др. Известно, что в Измайлове мастер Андрей Крик изобрёл машину «как хлеб водою молотить», а часовник Моисей Терентьев делал её молотильные образцы. В Измайловском хозяйстве существовали зверинец, стекольный (с 1669 г.), винокуренный и кирпичные заводы, причём местное стекло, выдувавшееся по венецианской и богемской технологии, было высокого качества. В 1701 г. в Измайлове числилось 27 прудов, 10 мельниц, 3 сада, 5 заповедных рощ, 385 крестьянских и 11 бобыльских дворов.

Местное население занималось обслуживанием огромного хозяйства — среди них были льняники, виноградари, садовники, огородники, пасечники, скотоводы. Работников нередко приходилось нанимать за большую плату, так как, по отзыву управляющих, «крестьяне огурством своим и дуростью… на работе чинятся непослушны». Среди специалистов было немало иностранцев — главный механик Густав ван Кампен, мельничный мастер Яков Янов, садовник Валентин Давид, художник Петер Энглис.

Особого внимания заслуживает садовое и огородное хозяйство Измайлова, значение которого до сих пор по-настоящему не оценено.

По подсчётам исследователей, в здешнем хозяйстве было не менее 7 садов, среди них — тутовый и Аптекарский. Идея царя Алексея Михайловича о разведении шёлкопряда в России и получении шёлка оказалась неперспективной. Зато, как показывают приходорасходные книги, здесь с успехом выращивали дыни и виноград, из которого на месте готовили вино. Имелся в Измайлове и увеселительный сад «Вавилон» со множеством путаных дорожек, приведший в восторг курляндского посланника Якова Рейтенфельса. Живописными декорациями — «перспективными росписями» были украшены Просянский и Виноградный сады.

Измайловская усадьба стала отражением своего времени — эпохи увлечения западными новшествами и придворной утонченности. Здесь перед царём читал свои вирши знаменитый поэт Симеон Полоцкий. На стенах царских хором красовались картины «живописного письма», изображавшие притчи из жизни царей Артаксеркса и Константина. Уже в 70-е годы XVII в. в Измайлове существовал театр. Известно имя одного Измайловского актёра — Василия Репского, певчего и живописца. Этот любительский театр был домашним и просуществовал до XVIII в., когда в затейливых деревянных хоромах разместился двор царицы Прасковьи Фёдоровны (вдовы царя Ивана V Алексеевича). Об одном из спектаклей, состоявшемся в 1722 г. в Измайлове, дошел любопытный отзыв голштинского камер-юнкера Ф.В. Берхгольца: «Сцена была устроена весьма недурно, но костюмы актеров не отличались изяществом… Спектакль состоял не из чего иного, как из пустяков». Подобные представления сопровождались оркестром из барабанов, гобоя, литавр и труб.

С Измайловом связаны многие знаменательные события. В льняном амбаре обширного Измайловского хозяйства юный Пётр I нашёл легендарный ботик — «дедушку русского флота». В окрестностях села проходили потешные учения. Однако теперь в Измайлове не проводится грандиозных работ — напротив, Пётр I ликвидирует стекольный завод и переводит местных стеклодувов в Воробьёво.

Облик усадьбы, сформировавшийся во второй половине XVII в., почти не меняется. Гравюра Ивана Зубова 1729 г., изображающая въезд в Измайлово императора Петра II, показывает на заднем плане величавый Покровский собор, Съезжий двор, церковь Иоасафа, деревянный дворец с затейливым бельведером наверху.

В хоромах на «острове» провела детство императрица Анна Иоанновна, настолько полюбившая эту подмосковную, что назвала Измайловским новый гвардейский полк, сформированный в Петербурге. В начале своего царствования, в 1730 и 1731 гг. она часто посещала Измайлово. Если пребывание было длительным, то нередко в Измайлове решались все важные государственные дела. Память об этом хранит второе название Мостовой башни — Сенатская, во втором её ярусе собирался Сенат, высший совещательный орган при императрице.

По приказанию Анны Иоанновны в Измайлове в 1731 г. заводится новый обширный зверинец со множеством животных разных пород. Из далеких мест привозили оленей, лосей, туров, изюбров. Из Кабарды и Ирана доставили дикобразов, кабанов, китайских коров, диких ослов, сайгаков.фазанов и даже обезьян. Эти и другие животные разместились на обширной площади более чем в сто десятин. Помимо зверинца в Измайлове в XVIII в. имелись большие Псарный и Птичий дворы.

При императрице Елизавете Петровне измайловскую заповедную рощу прорубила проезжая просека, которую сегодня знают как Главную аллею. Она начиналась прямо у «острова», а кончалась у дворца фаворита Алексея Разумовского в Перове. Там стоял пышный деревянный дворец, спроектированный в 1747 г. для обер-егермейстера и временщика знаменитым Ф.Б. Растрелли. Неподалеку, в Измайловском лесу, красовался деревянный охотничий замок (1745) — другое произведение этого великолепного зодчего.

Царствование Екатерины II стало печальной вехой в истории Измайлова. Опустевшие хоромы на «острове» ветшали, и в 1765 г. был объявлен указ о разборке деревянного дворца, исполненный довольно скоро. По приказанию императрицы выполнили его макет, находящийся ныне в музее «Коломенское», и обмерочный план. Тогда же «по ветхости» был уничтожен каменный мост XVII в., связывавший «остров» с берегом. Остатки обширного хозяйства оказались в запущении и разрушались. Сады, пруды и мельницы стали сдаваться в аренду частным лицам. В 1826 г. был ликвидирован измайловский зверинец.

Само село Измайлово в XVIII в. постепенно сокращалось в размерах. Если в 1760-е годы здесь значилось 133 двора, то к 1800 г. — только 121 двор с 753 душами обоего пола. Из ведения Тайного приказа оно перешло сначала в Приказ Большого Дворца (1676), затем под управление Главной дворцовой канцелярии. При Павле I было учреждено Удельное ведомство, куда отошло Измайлово с остатками обширного хозяйства. Описание 1800 г. отмечает за поселением «ветхий каменный дворец… казенные риги, при которых берёзовая роща; при том селе зверинец, при котором три регулярных сада и два пруда; имеются олени и кабаны».

Еще в 30-е годы XIX в. Измайлово оставалось для москвичей чем-то вроде места уединения, романтических размышлений и ностальгии по ушедшим временам. Эти настроения передает пейзаж Измайловского «острова», выполненный К.Ф. Бодри. Человек в плаще и цилиндре указывает на разрушающийся Покровский собор, Мостовую башню и остатки дворцового комплекса. Кругом — необработанная земля, пустырь с одиноко стоящим деревцем.

Кто знает, как бы сложилась судьба Измайлова, если бы император Николай I не посетил в 1837 г. подмосковную вотчину своих предков. В этом году исполнялось четверть века Отечественной войне 1812 г., и по желанию царя здесь была основана Военная богадельня. Первоначальное её устройство стало возможно благодаря вкладу князя Гагарина и другим пожертвованиям, так что, по мнению государя, она имела «на будущее время достаточные средства к исполнению благодетельных видов своего предназначения».

Сооружение богаделенных корпусов началось в 1839 г. по проекту архитектора К.А. Тона. В 1849 г. был торжественно освящен главный трехэтажный корпус, включивший в себя здание Покровского собора. Этот проект до сих пор вызывает немало нареканий со стороны искусствоведов, прежде всего потому, что не вяжется с архитектурой собора. Также при сооружении корпуса были разобраны северное и южное крыльцо древнего здания.

Измайловская богадельня строилась на протяжении двух десятилетий. Под руководством К.А. Тона на месте прежнего дворцового каре встали служебные корпуса Военной богадельни, стилизованные под русскую архитектуру XVII в. Зодчий провел реставрацию древних памятников Измайлова — Покровского собора, церкви Иоасафа, Мостовой башни, усадебных ворот, да так, что последние вошли в издания по русской архитектуре именно в тоновском исполнении. С именем Измайловской богадельни связаны страницы творчества и другого крупного русского архитектора XIX в. — М.Д. Быковского. В 1856—1859 гг. по его проекту на «острове» возводится одноэтажный корпус для семейных инвалидов в стиле эклектики. Перед собором был возведен фонтан, поблизости разбит парк, а главный въезд к «острову» украсили чугунные ворота.

Историк И. М. Снегирев, посетивший богадельню в 1858 г., оставил в своём дневнике похвальный отзыв: «Ездил в Измайлово, где осматривали… помещения инвалидов, удобные и опрятные, больницу, аптечку, библиотеку, столовую, убранную прекрасными портретами царскими, мраморным бюстом Николая I… Кушанье здоровое, сытное и вкусное. Кажется, здесь все придумано, чтобы доставить призреваемым покой и удобство в жизни». Всех призреваемых насчитывалось 420 человек. В 1859 г. богадельня приобрела соседнюю дачу Виноградный сад, где были устроены огороды и парники.

Но Военная богадельня не определяла всю жизнь Измайлова. Это обширное подмосковное село все больше становилось промышленным пригородом. Особую известность во второй половине XIX в. приобрела Измайловская ткацкая мануфактура, выросшая из небольшой фабрики, с середины века принадлежавшей англичанину Ричарду Гиллю. Это было одно из наиболее крупных предприятий в Московском уезде, оборудованное современной по тем временам зарубежной техникой. К 1885 г. на фабрике числилось 1545 рабочих, при ней имелись больница и харчевная лавка.

Измайлово было крупнее соседних сёл и по количеству населения к концу XIX в. уступало лишь Черкизову. В 1858 г. здесь считали 154 двора, а в 1869 г. — уже 266 дворов, 3 каменных здания, 10 лавок, 7 питейных домов, 3 трактира, бумагопрядильную и 5 ткацких фабрик, отбельный завод и мельницу. В конце этого века население Измайлова перешагнуло за двухтысячную отметку и в 1898 г. составило 2011 человек. Относительно высокая по сравнению с окрестными селениями грамотность крестьян объяснялась существованием здесь училища.

Фотографии Измайлова, сделанные на исходе XIX в., показывают большое село со множеством деревянных домов и изгородями. Современное фабричное производство соседствовало с убогим бытом сельчан, занимавшихся выращиванием картофеля, овса и ржи. В конце века, когда границы города стали приближаться к Измайлову, близ фабрик разбили на улицы местность бывшего Измайловского зверинца, которая начала интенсивно застраиваться. Еще в 1880-е годы, по свидетельству очевидца, здесь «производится постройка дач, земля под которые отдается на долгосрочное время в аренду». Если к 1900 г. население этого уголка составляло всего 105 человек, то по переписи 1926 г. это уже обустроенный посёлок с 2223 жителями, фабриками, амбулаторией и двумя школами.

Само село Измайлово к 1926 г. насчитывало 2449 жителей. Оно практически сливалось с городом, пока, наконец, в 1935 г. официально не вошло в черту Москвы, став частью Сталинского района. В 1930 г. часть Измайловского заповедного леса была превращена в парк культуры и отдыха им. Сталина (ныне «Измайлово»). Интенсивное жилищное строительство началось сразу после войны, в конце 1940-х годов, первоначально силами пленных немцев и румын. Так образовался уютный окраинный московский район Парковых улиц. Вскоре и территория бывшего села застроилась многоэтажными домами. Рядом встали сооружения спортивного комплекса «Измайлово».

Черкизово

В состав Измайловской вотчины помимо самого Измайлова входили и другие селения. Самым крупным из них являлось Черкизово.

Ныне это часть города, причём не окраинная: на метро ехать от Кремля не более 20 минут. Большая и Малая Черкизовские улицы, Штатная горка, Архиерейский пруд — всё здесь говорит о старинном селе.

Черкизово, судя по всему, получило название по первому своему известному владельцу, которым был царевич Большой Орды Серкиз, выехавший в Москву при Дмитрии Донском. Видимо, Серкиз выехал на Русь с весьма значительным состоянием и смог на него приобрести обширные владения. Только в Подмосковье известно четыре села с этим названием (два из них вошло в черту Москвы).

На новой родине он крестился, а его сын Андрей в 1380 г. был одним из воевод русских войск на Куликовом поле. Здесь же он погиб смертью храбрых. Скорбя о его кончине, автор «Задонщины» поэтично писал: «То ведь не туры побиты у Дона великого, а посечены князья русские, и бояре, и воеводы великого князя Дмитрия Ивановича. Полегли, побитые погаными татарами, князья белозерские… да Андрей Серкизович… и много иных из дружин».

Считалось, что впервые «Серкизовское» упоминается в завещании митрополита Алексея, передававшего его вместе с другими сёлами московскому Чудову монастырю, в котором говорилось: «Даю святому великому архангелу Михаилу и честному его Чюду село Жилинское, Серкизовское, Тюфтецевское, Никола святый на Сосенке, Рамение, что есмь купил у Ильи у Озакова». Обычно этот документ историки датировали 1377 г. и полагали, что именно с этого времени Черкизово стало собственностью Чудова монастыря. Но в последнее время выяснилось, что эта грамота — подделка середины XV в. Только с этого времени можно говорить, что село стало монастырским. Об этом же говорит жалованная грамота великого князя Василия Тёмного.

Черкизово быстро стало центром крупной вотчины Чудова монастыря в Васильцове стану. За счёт покупок и обменов обитель округляла свои владения. В 1549 г. у Алексея Даниловича Басманова монахи купили за 300 рублей сельцо Хороброво с деревнями и угодьями. Эта купля была приписана к Черкизову. А вскоре в нем появляется храм во имя пророка Ильи. В середине XVI в. к селу тянуло шесть селец, 29 деревень со 129 крестьянскими дворами и две пустоши. Расцвет вотчины был обусловлен тесными связями монастыря с царём, который часто бывал здесь. В 1564 г. Иван IV ездил в Черкизово, «и тешился там не один день, и станы его были там», — сообщает Никоновская летопись. Чудовского архимандрита Левкия царь считал «своим богомольцем». Через три года царь подтвердил старинные права обители жалованной грамотой, а в 1568 г. обменял «Чуду св. Михаила» соседние земли, некогда принадлежавшие князю Ивану Лыкову, в результате чего черкизовские владения заметно округлились.

Писцовая книга 1573 г. рисует Черкизово обширной вотчиной, простиравшейся на север до современных Мытищ, а на юг доходившей до Измайлова. В нее входило два сельца, 8 деревень и 38 пустошей, образовавшихся на месте прежних однодворных деревенек. Некоторые из этих пустошей значились еще на картах XIX в.: Купреяново, Коровкино, Пантелево, Александровская. Место других по картам можно восстановить по названию окрестных болот — Елинская, Свистягинская и др. Само же село Черкизово, центр всей этой округи, располагалось по обоим берегам речки Сосенки. На холме возвышалась Ильинская церковь, а рядом стоял монастырский двор, населённый холопами. Крестьянские дома теснились вдоль реки. Пашня делилась на три доли — монастырскую, крестьянскую и церковную (местного храма). Она была «среднего» качества, а основное богатство составляли покосы по берегам речки. Их было заметно больше, чем в окрестных селениях. «Меж села и деревень» шли рощи и перелески. На речке стояла водяная мельница, одна из трех этой обширной вотчины.

В Смутное время село было разорено. Писцовые книги 20-х годов XVII в. отмечают уничтоженную церковь, монастырский двор, «а в нем живут монастырские детеныши» (слуги), и называют в селе всего два крестьянских и два бобыльских двора. К1646 г. их число увеличилось до десяти, но два из них пустовало. Крестьяне носили характерные прозвища: Щербаченин, Шпенок, Шадра, Волчонок, Наседкин. Среди бобыльских упомянут двор монастырского портного мастера.

В XVII в. происходит заметное сокращение размеров черкизовской вотчины. К селу тянуло лишь четыре деревни: Колошина, Алымова, Соболина и Демина. И то две последние в 1658 г. официальным порядком были «взяты… со крестьяны» по желанию государя к соседнему дворцовому селу Измайлову. Переписная книга 1678 г. застает в селе 24 двора (87 человек) и монастырский двор, где жили 8 человек монастырских детёнышей. Доминанта поселения — деревянная Ильинская церковь, сгоревшая в Смутное время, была восстановлена к 1646 г. Чертёж Измайлова и окрестностей середины XVII в. показывает её с шатровым верхом и небольшой главкой, крытой лемехом. Рядом с ней нарисован Черкизовский пруд.

Благодаря соседству Черкизова с царскими вотчинами в Преображенском и Покровском село нередко посещали цари. В1619 и 1622 г. в его окрестностях охотился Михаил Фёдорович, а в 1657 г. в черкизовской церкви слушал божественную литургию царь Алексей Михайлович. В 1690 г. на месте прежней деревянной освятили новую каменную церковь. Это было небольшое квадратное в плане сооружение с сомкнутым сводом и одной алтарной апсидой. Одноглавый храм выдержали в устаревшем стиле середины XVII в., украсив «всякою лепотой». Сказалась монастырская «консервативность». Детальная опись храма дошла от 1701 г. Из нее узнаем, что при церкви был северный придел Алексея митрополита и «колокольня каменная с пятью колоколами». Южный Крестовоздвиженский придел возвели уже позднее, в XIX в. Позднейшие переделки сильно исказили облик церкви. В 1821 г. были пристроены четыре боковые главки, уничтоженные в конце XIX в. Тогда храму пытались придать первоначальный вид — старую колокольню сменили на массивную и тяжеловесную в «русском стиле», которая «забивала» основной объем (церковь находится на ул. Штатная горка, 17).

В конце XVII в. Черкизово оказалось вовлечённым в бурные события начала царствования Петра I В 1698 г. в селе под стражей содержались арестованные стрельцы, ожидавшие допросов в Преображенском приказе.

По переписи 1715 г., в селе находилось 18 крестьянских дворов, двор нищенский и двор солдатский — население заметно сократилось по сравнению со второй половиной предшествующего века. Упоминается и монастырский двор, в котором, согласно документу, «живут монахи, переменяясь по присылке из монастыря». В 1764 г. село было секуляризировано и поступило в ведение Коллегии экономии. Крестьян обложили годовым оброком в полтора рубля с ревизской души. Местное население всё более занималось ремёслами — ткачеством и прядением, заводя ткацкие станы. Об этом говорит старинная песня:

Во селе, селе Измайлове
Во присёлочке, во Черкизове,
У дуба зелёного
Сидит девка, что ягода.
Точит пояс разных цветов
Семи шелков.

За Чудовым монастырем оставлено было лишь подворье, мельница в три жернова и незначительные угодья. На холме для обслуживания архиереев поселили Штатную слободку, по которой это место стали называть Штатной горкой. При слободке с 60-х годов XVIII в. существовала небольшая богадельня, возобновленная в 1819 г. митрополитом Серафимом. Она существовала еще в начале XX в., вплоть до её упразднения после событий 1917 г. Призревались тут только женщины, причём их число редко превышало 20 человек.

В конце XVIII в. Павел I отдал Черкизово в командорственное владение митрополиту Платону (Левшину). Село в ту пору не считалось особо крупным — в нём состояло 25 дворов. Платон стал часто бывать в Черкизове, облюбовав подворье к северу от церкви. По преданию, именно на этом месте стоял двор святителя Алексея, хотя впервые подворье, отдельное от монастырского двора, названо в переписной книге 1646 г. Спустя 120 лет оно было отстроено митрополитом Тимофеем, а в 1819—1820 гг. обновлено викарием Августином. Оно представляло собой деревянный особняк на каменных подвалах, с мезонином и террасой, обращенной к селу. На классическом фронтоне были изображены принадлежности архиерейского сана и образ Саваофа. Внутри, по описанию середины XIX в., было довольно скромное убранство: немного мебели, недорогие обои, печи из расписных изразцов. Главное украшение составляли старинные иконы и портреты, из которых выделялось изображение Петра I При доме имелись аллея, роща и регулярный сад, обнесённый каменной стеной. С другой стороны шёл живописный берег Черкизовского пруда.

В 1868—1870 гг. подворье было перестроено в стиле эклектики архитектором В.Н. Корнеевым. Строение было одноэтажным, а второй ярус надстроили позднее. Терраса парадного фасада формами была обращена к итальянскому Возрождению. Дом украсили ажурной резьбой. Заказчиком являлся митрополит Иннокентий (Вениаминов), которому приписывают общий замысел проекта.

Это была очень интересная личность. Митрополит проявил себя выдающимся православным проповедником в Русской Америке. Он изучал быт и нравы алеутов, создал для них азбуку и перевёл на их язык Священное Писание. Хотя в 1867 г. Россия и продала свои американские владения, добрая память о святителе до сих пор сохраняется в США. В музее Форт-Росс неподалеку от Сан-Франциско рассказывают, как в бытность епископом Алеутским Иннокентий часто посещал эти места, налаживая культурные контакты с местными жителями. На Аляске создан Национальный исторический парк, где показывают «дом русского епископа», причисленного Православной церковью к лику святых. В конце своей жизни св. Иннокентий нередко приезжал в Черкизово. Позднее здесь митрополит Макарий создавал свою «Историю русской церкви».

В XIX в. после изъятия Александром I «командорственных» имений Черкизово значилось казённым. Его население росло очень быстрыми темпами, а само оно превращалось в промышленный пригород первопрестольной. По словам современника, местность представляла собой «одну большую фабрику», так что «не будь заставы, нельзя было бы понять, где кончается Москва и где начинается Черкизово». В основном это были небольшие текстильные и красильные предприятия по берегам Хапиловского пруда, вырытого в 1710 г. на среднем течении реки Сосенки, в южной части села. Они имели, как правило, всего несколько десятков рабочих. Наряду с машинным широко использовался ручной труд. В 1869 г. в собственно Черкизове числилось 36 дворов, два каменных дома, 14 лавок, 7 питейных домов и 4 трактира. В 1881 г. упомянуто 43 двора. Перепись 1897 г. заносит Черкизово в пригороды Москвы, определяя его население в 8993 человек обоего пола. Менее чем за 5 лет эта цифра увеличилась на треть и на 1902 г. составила 11879 человек.

В 1861 г. на кладбище при церкви Ильи Пророка был похоронен знаменитый московский юродивый Иван Яковлевич Корейша (1783—1861), которого долгое время почитали как местночтимого святого. О его популярности говорит тот факт, что образ Корейши запечатлен в произведениях Н.С. Лескова ( «Маленькая ошибка») и Ф.М. Достоевского ( «Бесы»).

Окончательно в состав Москвы Черкизово вошло в начале XX в., когда новой границей города стала Окружная железная дорога. Здесь появилось порядка 50 улиц и переулков, некоторые из которых были очень малы. Например, на небольшом пространстве Штатной горки умещалось три переулка. Главной магистралью была Большая Черкизовская, именовавшаяся также Преображенским шоссе, делившая село на северную и южную части. Её украшала липовая аллея.

Ещё в 20-е годы XX в. здешние жители сохраняли прежний уклад жизни. Каменных домов было немного и преобладали деревянные. Многие держали мастерские и мелкие предприятия: были ткачами, сапожниками, портными. Среди них имелись люди разных национальностей и вероисповеданий. Православные, старообрядцы, хлысты, иудеи мирно уживались друг с другом. Последние в начале 1920-х годов построили молельню на Прогонной (Халтуринской) улице, ныне не существующую.

Разросшееся Черкизово остро нуждалось во втором православном храме. Закладка каменного здания состоялась в 1913 г., но лишь в 1918 г. он стал действовать. Строительство происходило со сбоями: не хватало денег, мешали события в стране. Церковь была названа Введения «на платочках», ибо основными жертвователями были местные ткачи. По своей архитектуре храм живо напоминал Воскресенскую церковь в Сокольниках. Не хватало лишь пышности и великолепия последней. Введенский храм простоял в Аптекарском (ныне Зельеве) переулке всего 16 лет. Его снесли в 1934 г.

Массовое жилищное строительство началось в Черкизове с 1960-х годов. Оно во многом изменило местность. Но до сих пор рядом с высокими многоэтажными домами видны старенькие кирпичные постройки — свидетельства ушедшей эпохи.

Колошино

Другим селением, входившим в состав Измайловской вотчины, была деревня Колошино. Её название ныне никак не отражено в топонимике на востоке современной Москвы, а территорию прежнего селения пересекли Щёлковское шоссе, Амурская и Тагильская улицы.

В сохранившихся источниках Колошино впервые упоминается в 1552 г. как сельцо, принадлежавшее московскому Чудову монастырю. Из-за утраты массы документов этой обители ранняя история данного селения остается для нас неизвестной. Можно лишь предположить, что название сельца происходит от прозвища «колоша». Вероятно, его носил родоначальник известной среди русских дворянских родов фамилии Колошиных. Но дошедшие об этом роде сведения восходят не ранее начала XVII в., и поэтому установить время возникновения селения и перехода его в руки монахов пока не представляется возможным.

В Смутное время начала XVII в. Колошино было разорено, и писцовая книга 1627 г. именует его пустошью. К 1646 г. сельцо возродилось вновь, но теперь это была деревня в 7 крестьянских и 3 бобыльских двора. С течением времени Колошино сокращалось и угасало. В 1678 г. оно состояло уже из 4 дворов, а к 1711 г. и вовсе запустело. В 1764 г. колошинские земли, входившие в состав владений соседнего села Черкизова, были секуляризированы у Чудова монастыря государством и поступили в ведение Коллегии экономии.

В конце XVIII в. Павел I отдал Черкизово митрополиту Платону на правах «командорственного» держания. Предприимчивый иерарх возродил пустующую деревню. К 1800 г. в Колошине считалось 14 крестьянских дворов с 88 душами обоего пола. Но теперь оно располагалось у оживленной Стромынской дороги, а не на старом месте у реки Сосенки. Крестьяне содержались на оброке. «Для своего употребления и на продажу» они пряли лен и ткали холсты.

Александр I в начале своего царствования вернул «командорственные» имения государству. Колошино стало числиться казённым. Население его медленно росло. К середине XIX в. здесь находилось 30 домов, в 1869 г. их стало 45, а в 1881 г. — 47.Однако к 1898 г. их количество заметно увеличилось и составило 78 изб. Среди взрослых мужчин к 1881 г. 30% владело грамотой, что почти вдвое превышало средний показатель по губернии. При этом своей школы в деревне не было, и учиться ходили в соседние Измайлово и Гольяново. В 1869 г. в селе упоминаются две лавки, питейный дом и фабрика.

После реформ 1860-1870-х годов деревню затронули те же процессы, что и окрестные селения. Земли скупались частниками и фабрикантами, возникали производства, а крестьянские наделы сокращались. Еще в середине XIX в. здесь появилась шерстопрядильная фабрика Лахмана. В 1890 г. купец А.А. Каулин основал в Колошине предприятие по выделке платков и искусственной овчины. Это была небольшая фабрика с 27 рабочими и годовым производством товара на 13 тыс. рублей. Тем не менее она была неплохо оборудована, и ручной труд на ней уступал место машинному.

В конце XIX в. земля делилась между крестьянами на 109 мелких наделов, где выращивали картофель, овес и, в меньшей степени, рожь. Местное население занималось также ткацким и кожевенным ремеслом, вывозом нечистот из Москвы. Эти занятия бытовали еще в 1920-е годы. Отходы столицы сваливали на поля (в 1925 г. их было два), но подобные «удобрения» привели к тому, что москвичи перестали покупать местную картошку. Она была вязкой и нерассыпчатой.

По данным переписи 1926 г., в Колошине находилось 142 двора и проживало 1052 человека. Четверть населения являлась рабочими. Имелись сельсовет и школа первой ступени. Официально Колошино относилось к Разинской волости Подмосковья, но столица начиналась уже через Окружную железную дорогу, в Черкизове. В 1930-е годы местность превращается в рабочий посёлок с числом населения в 4,1 тыс. человек (по сведениям 1939 г.). В том же году Колошино окончательно вошло в черту Москвы. Развернувшееся здесь со второй половины 1960-х годов массовое строительство самым решительным образом изменило облик здешних мест.

Капотня

Название этого района восходит к селу Капотне, одному из древнейших сёл на территории современной Москвы. Первое его упоминание содержится в духовной грамоте 1331 г. московского князя Ивана Даниловича Калиты, согласно которой село «Копотеньское» передавалось его старшему сыну Семёну.

Наши сведения по истории Капотни за XVII в. весьма отрывочны. Судя по описанию 1624 г., село Капотня являлось вотчиной Николо-Угрешского монастыря. В селе отмечены деревянная церковь Рождества Пречистой Богородицы, три двора церковного причта и 22 крестьянских двора. В приход храма входило несколько небольших соседних деревенек, и в 1633 г. в нём значилось, включая и Капотню, 29 дворов.

С течением времени население монастырской вотчины увеличивалось. Описание 1646 г. застает здесь 36 крестьянских и бобыльских дворов, в 1675 г. здесь отмечен 31 двор, а в 1704 г. — 41 двор. Постепенно укрупняются и соседние деревни, показателем чего является то, что в 1703 г. в приходе Капотненской церкви находился уже 71 двор.

Одной из наиболее значительных страниц жизни села стало восстание крестьян Капотни в 1756 г. При назначенном в середине XVIII в. игумене Илларионе они были буквально обложены различными поборами и налогами. Терпение крестьян лопнуло после того, как игумен потребовал денег в уплату новых поборов.

13 января 1756 г. крестьяне села Капотни и других деревень собрались толпой свыше ста человек и пришли в монастырь, силой освободив закованных игуменом крестьян. 29 января капотненские крестьяне Иван Савинов, Иван Митрофанов, Савелий Артёмонов, Филат Семёнов и с ними «близ ста человек» (уточняет донесение игумена) снова пришли к монастырю и потребовали, чтобы к ним вышел игумен Илларион. Но тот, испугавшись за свою жизнь, не решился сам выйти, а выслал к ним своего наместника иеромонаха Иосифа, которому с огромным трудом удалось уговорить крестьян покинуть монастырь. После этого игумен под покровом темноты покинул обитель, чтобы вызвать солдат для подавления восстания. Через день, 31 января, к монастырю была прислана воинская команда, чтобы арестовать зачинщиков. Но крестьяне, собравшись толпой до 300 человек, вооруженные дубинами «и прочими крестьянскими орудиями», атаковали солдат, которые заперлись в обители под защитой монастырских стен. Иеродьякона Игнатия, помогавшего собирать налоги с крестьян и не сумевшего бежать в монастырь, нещадно избили. Монастырь был полностью блокирован восставшими, чтобы никто из осажденных не мог прорваться в Москву и известить о происходящем. Крестьяне собирались взять монастырь штурмом, и солдаты вынуждены были палить в нападавших из ружей холостыми выстрелами. Атаки продолжались весь день и прекратились только с наступлением темноты.

Через несколько дней крестьяне обратились с прошением на имя императрицы, в котором они жаловались на игумена Иллариона. Его подписал староста села Капотни Иван Савинов от имени 1250 человек. Крестьяне требовали удалить игумена Иллариона из монастыря в другое место, а также заменить поборы с крестьян единым оброком. Лишь после долгого разбирательства Иллариона перевели в другой монастырь, а все поборы с крестьян заменили единым оброком размером в 1 рубль с души мужского пола.

В 1764 г. владения монастыря были секуляризированы, и местные крестьяне перешли в ведение Коллегии экономии. В 1789 г. вместо прежней церкви в Капотне был устроен новый деревянный храм «на каменное дело», перенесенный сюда из Екатерининской пустыни Подольского уезда, простоявший здесь вплоть до 1930-х годов. В 1866—1870 гг. по соседству с деревянным храмом было построено новое здание церкви Рождества Богородицы.

В середине XIX в. Капотня значилась в Ведомстве государственных имуществ и в 80 дворах села было зафиксировано 258 душ мужского пола и 287 женского. К концу XIX в. его население составило уже 633 человека. В это время здесь возникают первые промышленные предприятия — кирпичный завод Герасима Петровича Блудова, а при соседней деревне Чагина — два торфяных — Егора Егоровича Шлихтермана и Анны Никифоровны Помеловой.

С 1954 г. Капотня становится рабочим посёлком нефтеперерабатывающего завода, который в 1960 г. вошёл в черту Москвы.

Коньково

Своё название данный московский район получил от села Конькова, которое образовалось путём слияния двух сёл, получивших названия от их приходских храмов: Троицкого-Конъкова, лежавшего слева от Калужской дороги, и Сергиевского-Конькова, располагавшегося напротив.

Первое сохранившееся сведение о Конькове относится к 1627 г., когда писцовая книга отметила в Чермневе стану «за стольники: за Ильею, да за Васильем Безобразовыми в поместьи деревня Степановская, Емелинское, а Бесово тож, на вражке, по обе стороны вверх речки Городенки, а в ней живут деловые люди 2 двора». В состав поместья входили и две пустоши — «Конково, а Холзиково тож, по обе стороны врага, и пустошь Гаврилково, Дубинкино тож, на враге». Безобразовы владели этим имением с 1617 г.

Братья Илья и Василий Безобразовы были сыновьями Кузьмы Осиповича, человека ловкого и пронырливого, начавшего придворную службу ещё при Иване IV и сохранявшего своё влияние при целой череде последующих царей — Фёдоре, Борисе Годунове, Лжедмитрии I, Василии Шуйском — вплоть до своей кончины в 1610 г. Имена его сыновей начинают упоминаться лишь в 1625 г. Старшему из них, Илье, удалось сделать неплохую карьеру. В 1648 г. он значился холмогорским воеводой, в 1660 г. был вторым воеводой в Астрахани, а затем судьёй Разбойного приказа и в 60-х годах XVII в. управлял Патриаршим Разрядом, фактически исполняя должность дворецкого при всесильном патриархе Никоне.

При Безобразовых имение расширяется. По переписи 1646 г., в деревне Степановской отмечены дворянская усадьба, где жили четыре человека, крестьянский двор (шесть человек) и два бобыльских двора (восемь человек).

В середине XVII в. расположенная по соседству пустошь Коньково заселяется и превращается в деревню, в которой на 1678 г. значилось два господских дома, где жили четыре человека, и два бобыльских двора (три человека). В это время она принадлежала детям Ильи Безобразова — Андрею и Фёдору.

Андрей Ильич Безобразов был типичным сыном своего века. Служить он начал в середине XVII в., по меркам того времени очень поздно — в 28-летнем возрасте. Звёзд не хватал и к высоким постам не стремился. В годы малолетства Петра I Андрей Ильич, как и большинство старой московской знати, поддерживал царевну Софью. Приход к власти нового правительства стал для него ударом. Зная о настроениях Безобразова, Пётр I решил его отправить подальше от Москвы. Несмотря на усиленные просьбы Андрея Ильича остаться на прежнем месте, его назначают воеводой на Терек, что фактически было равнозначно почётной ссылке. Отправляясь против своего желания в далёкий путь, будучи уже глубоким стариком, он обратился к помощи колдунов, чтобы ворожбой снискать милость нового государя. Во время долгого пути на Кавказ ему пришлось зазимовать в Нижнем Новгороде. В это время в Москве был раскрыт заговор — покушение на жизнь Петра I, и среди прочих были схвачены ворожеи, наводившие «порчу» на царя. Под пытками они показали, что к их услугам для своих нужд также прибегал и Безобразов. Андрея Ильича воротили, допрашивали, пытали и, наконец, приговорили к смертной казни. Крепостные Безобразова были жестоко наказаны, его жену сослали в Тихвинский монастырь, а имения конфисковали.

В 1689 г. принадлежавшая Андрею Ильичу половина сельца, что была прежде «деревня Степановская, Бесово тож», досталась фавориту Петра I — Гавриилу Ивановичу Головкину. Последний вскоре получил и остальную часть имения вместе с Коньковом у племянника казнённого — Алексея Фёдоровича Безобразова в обмен на своё орловское поместье.

Гавриил Иванович Головкин, родственник матери Петра I — царицы Натальи Кирилловны, сделал блестящую карьеру. Он опекал юного царя с пятилетнего возраста будучи стольником, а затем постельничим. В борьбе с царевной Софьей он выказал особую приверженность Петру и с тех пор пользовался его постоянным доверием — сопровождал государя за границу, работал с ним на верфях в Саардаме, с 1706 г. стоял во главе Посольского приказа, стал первым российским государственным канцлером, получил графский титул. Будучи искусным царедворцем, Головкин сумел сохранить своё влияние и при всех последующих царствованиях. Скончался он в 1734 г., оставшись в памяти современников как человек несметно богатый и чрезвычайно скупой.

Головкин устраивает здесь великолепную усадьбу. В 1694 г. строится Троицкая церковь в сельце Степановском. Сама же усадьба расположилась в основном на земле прилегающего Конькова. Из описания 1747 г. становится известно, что Головкин устроил в ней «двор помещиков с каменным строением» и восемь прудов «со всякою рыбою». Ещё при Безобразовых в Троицком-Конькове (как стала именоваться усадьба после постройки храма) имелись большие сады, расширенные новым владельцем. Крестьян Головкин выселил из усадьбы на Большую Калужскую дорогу, левая сторона которой служила границей его владений. В новопоселенной деревне Конькове в начале XVIII в. значилось девять крестьянских дворов. Часть крестьян была вывезена сюда канцлером из имений в Боровском и Каширском уездах.

После смерти Гавриила Ивановича Троицкое-Коньково перешло к его сыну Александру Гаврииловичу. Здесь он практически не жил, служа посланником то в Берлине, то в Париже, то в Голландии. В1749 г. к Александру Гаврииловичу обратился граф Михаил Илларионович Воронцов с предложением купить его подмосковную, так как она тому не нужна и дохода все равно никакого не приносит. Но лишь спустя три года Воронцову удалось купить Троицкое-Коньково, уступленное ему Головкиным «по дружбе». При этом Воронцову пришлось влезть в долги, заложив столовое серебро и драгоценности. Сохранилось сделанное при покупке описание имения 1752 г., которое даёт о нём достаточно яркое представление: «Подмосковная вотчина графа А.Г. Головкина, село Троицкое, а Коньково тож, с деревней Дубинниково, от Москвы 11 вёрст по Калужской дороге. Церковь каменная с колокольнею. Палаты каменные, в них 10 покоев. Четыре сада с овощными (т.е. фруктовыми. — Авт.) деревьями. В селе прудок и одна небольшая мельница. Мужескаго пола душ 92 человека, из оных выключено 11 душ. Крестьяне отправляют дворовую работу и платят по 50 рублей за год. Земли 97 четвертей в поле, а дву потому ж. Сена и дров мало. Оную деревню уступает граф Головкин по приятству за 4000 ефимков, а с переводом денег по курсу пошлины будет 5000 рублёв коштовать» (от немецкого слова kosten — стоить).

Михаил Илларионович Воронцов был типичным «человеком случая» XVIII в. — эпохи дворцовых переворотов. Он родился в 1714 г. и четырнадцати лет от роду был определён камер-юнкером при дворе великой княжны Елизаветы Петровны, которой служил не столько своими талантами, сколько деньгами своей богатой свояченицы, жены брата Романа. Во время дворцового переворота 1741 г. в пользу Елизаветы он явился вместе с ней в казармы Преображенского полка в ночь провозглашения её императрицей. Он же арестовал правительницу Анну Леопольдовну с её семейством. Услуги Воронцова не остались незамеченными. Елизавета пожаловала его чином действительного камергера и сделала владельцем больших поместий. Закрепляя свой успех, Воронцов уже через месяц с небольшим после переворота женится на Анне Карловне Скавронской, двоюродной сестре императрицы. В 1744 г. он получает графский титул и назначается вице-канцлером. Опала канцлера А.П. Бестужева-Рюмина открывает в 1758 г. Воронцову дорогу к должности канцлера.

Приобретая подмосковное Троицкое-Коньково, он рассчитывал на то, что императрица возвратит затраченные на него деньги, как бы подарив ему это имение. С этой просьбой он обращается к её фавориту — Алексею Разумовскому. Смог ли Воронцов добиться желаемого, осталось неизвестным.

С началом царствования Екатерины II всемогущий вельможа был вынужден уйти в отставку. Последние несколько лет он провёл в первопрестольной, где и скончался в 1767 г. В том же году его вдова Анна Карловна и дочь Анна Михайловна (в замужестве Строганова) продают Троицкое-Коньково Авдотье Наумовне Зиновьевой, жене петербургского обер-коменданта генерал-поручика Николая Ивановича Зиновьева.

В памяти крестьян эти хозяева Конькова остались как жестокие крепостники. Особенно усердствовала Авдотья Наумовна, прозванная местными жителями «Наумихой». Позднее среди них существовало предание, что императрица Екатерина II, желая избавить коньковских крестьян от их немилосердных господ, велела отнять имение и приписать его к Царицынской дворцовой волости. В память об этом событии местные крестьяне соорудили высокий каменный столб, который много десятилетий стоял посреди села. Но в действительности дело обстояло иначе.

После смерти Зиновьевых, скончавшихся в один и тот же 1773 г., село досталось их дочери Екатерине Николаевне, едва достигшей к этому времени 15-летнего возраста. Здесь в нашем повествовании появляется фигура знаменитого Григория Орлова.

Григорий Григорьевич Орлов родился осенью 1734 г. Его матерью была Лукерья Ивановна Зиновьева, родная сестра владельца Троицкого-Конькова — Николая Ивановича Зиновьева. Детство его прошло в небогатой дворянской семье. 15-летним подростком его отвезли в Петербург и определили в Кадетский корпус. Закончив обучение, он участвует в Семилетней войне. Случай помог Григорию выделиться. Осенью 1758 г. он был назначен приставом при графе Шверине — пленном адъютанте прусского короля. Вскоре того затребовали в Петербург, и Орлов должен был сопровождать его. Здесь он был принят при дворе, и на него обратила особое внимание жена наследника престола Екатерина Алексеевна, будущая императрица Екатерина II. Орлов был переведён на службу в Петербург; с этого времени начинается взлёт его карьеры. Вместе с братьями он участвует в дворцовом перевороте 1762 г. в пользу Екатерины, сразу после которого был произведён в генерал-майоры и действительные камергеры, пожалован высшим российским орденом Александра Невского и шпагой, украшенной бриллиантами. Во время коронации императрицы всем братьям Орловым было пожаловано графское достоинство.

Первые десять лет правления Екатерины Григорий Орлов был в зените могущества: вместе с братом Алексеем он активно занимается делами государственного управления. Многим при дворе возвышение «выскочки» не нравилось, но они предпочитали молчать, памятуя о близких отношениях Григория Григорьевича с императрицей. Наконец противникам фаворита представился удобный случай: в Фокшанах собирался конгресс для заключения мира с Турцией. Российскую делегацию возглавил Григорий Орлов. Но дело окончилось неудачно: выведенный из терпения турецкими уполномоченными, Орлов прервал переговоры и остался жить в Яссах, ожидая дальнейшего развития событий. Здесь-то он и узнал поразившее его известие, что, благодаря придворным интригам, во время длительного отсутствия, его место при императрице заняли другие. Он немедленно бросился в столицу, но при выезде из Москвы был остановлен курьером Екатерины, которая запретила ему являться в Петербург и предлагала отправиться в Гатчину. Григорий Григорьевич пытался завязать с императрицей переговоры, которые тянулись почти год с переменным успехом. Стороны активно торговались о размерах отступного. Орлову даже удалось возвратиться ко двору, но появление при Екатерине нового фаворита Потёмкина означало для него окончательный разрыв с императрицей.

В это трудное время Григорию Орлову пришлось взять на себя хлопоты о своей двоюродной сестре Екатерине Николаевне Зиновьевой, в один год лишившейся обоих родителей. В начале 1775 г. он уезжает с ней за границу, а в следующем году женится на ней. В том же году царица оказывает своему бывшему фавориту, остро нуждавшемуся в средствах, одну из последних милостей — она покупает Коньково с 13 дворами в свою собственность. Рассказывают, что она лично приезжала взглянуть на новое приобретение. С этого времени Троицкое-Коньково на протяжении нескольких десятилетий являлось дворцовым владением.

Остаётся сказать лишь о кончине Григория Григорьевича. Его брак с двоюродной сестрой многими рассматривался как незаконный. Но императрица положила конец попыткам его расторгнуть, возведя Екатерину Николаевну в статс-дамы и наградив её орденом Святой Екатерины. Казалось, Орлов нашёл успокоение в семейной жизни. Но она продолжалась недолго. Летом 1780 г. Екатерина Николаевна отправилась для лечения за границу, а в июне 1782 г. умерла в Лозанне от чахотки. Удручённый смертью горячо любимой жены, Григорий Григорьевич заболел психическим расстройством, перешедшим позднее в полное помешательство. В ноябре 1782 г. братья перевезли его в Москву и поселили в роскошном дворце, в Нескучном саду. Спустя пять месяцев, в апреле 1783 г., он скончался в возрасте 48 лет.

На правой стороне Калужской дороги, напротив Троицкого-Конькова, располагалось село Сергиевское-Коньково. В конце XVI в. здесь находилась деревня Серина, принадлежавшая Петру Никитичу Шереметеву. По воспоминаниям современников, он был весьма непривлекательной личностью. Главными качествами были бессердечие, хитрость и корыстолюбие. Он был ещё младенцем, когда в опричнину погиб его отец, и сумел остаться в живых только благодаря заступничеству всесильного боярина Бориса Годунова. Службу он начал в 1577 г. с небольших дворцовых чинов, позднее воеводствовал и служил стольником.

В начале 1580-х годов его родной дядя Фёдор Васильевич Шереметев во время войны попал в польский плен. Этим обстоятельством не преминул воспользоваться племянник, захвативший всё имущество дяди. Вернувшись из плена, Шереметев подал челобитную царю, и по приказу Ивана Грозного Петр Никитич был выдан дяде «головою за грабеж». Несколько лет спустя племянник жестоко отомстил за своё унижение. В 1590 г. был раскрыт заговор бояр против Бориса Годунова. Заговорщики были наказаны, а всё их имущество конфисковано. Чуть позже Пётр Никитич подал «извет» царю Фёдору, что его дядя хранит у себя «животы» (т.е. вещи. — Авт.) князя Ивана Петровича Шуйского, одного из участников заговора. Ему же и было поручено преследовать своего дядю.

Несколько лет спустя он таким же образом «отблагодарил» и Бориса Годунова, всегда дружески относившегося к Шереметеву. Когда уже не было сомнения в победе Лжедмитрия I, Шереметев явился к самозванцу на поклон в Тулу, был обласкан им и пожалован в бояре. В годы Смутного времени Пётр Никитич воеводствовал во Пскове, попал в плен к новому самозванцу и погиб летом 1609 г.

Судя по писцовой книге 1627 г., принадлежавшая ему деревня Серина к этому времени стала поместьем стольников — братьев Фёдора и Дмитрия Михайловичей Толочановых. В деревне отмечен двор помещика, где жили приказчик и ещё два человека. Толочановы были рядовым родом служилых людей. После смерти Дмитрия в 1652 г. деревня Серина перешла к его брату Фёдору, а затем к сыну последнего Семёну.

Семён Фёдорович был наиболее видной фигурой в своём роду. При царе Фёдоре Алексеевиче он становится думным дворянином, заседает в Приказе Казанского Дворца, а позже получает второй по значению (после боярина) чин окольничего. По описанию 1678 г., в деревне по-прежнему значился лишь двор вотчинника, где жили четыре человека. С этого времени Толочанов начинает обустраивать свою вотчину. Он строит здесь церковь в честь Сергия Радонежского, по которой сельцо стало именоваться Сергиевским. Кроме дворов церковного причта отмечено было ещё 20 дворов.

После смерти Семёна Фёдоровича в 1708 г. село досталось его внучке Анастасии Васильевне Толочановой, вышедшей в 1710 г. замуж за князя Сергея Алексеевича Голицына, который позднее дослужился до чина тайного советника и при императрице Елизавете Петровне несколько лет был московским губернатором. Его супруга умерла в 1756 г., а через два года он последовал за ней. Сергиевское досталось их сыну Алексею, который в том же году уступил село своей незамужней сестре Анне Сергеевне. При ней в середине 1760-х годов в Сергиевском значилось пять дворов с 15 душами мужского и 13 душами женского пола. После Голицыных селом владеет короткое время полковник Фёдор Иванович Боборыкин, а с конца 1760-х годов оно принадлежит Ладыженским, которые владели им на протяжении ста лет. Впоследствии усадьба перешла к Ирошниковым.

Во второй половине XIX в. два соседних села — Троицкое-Коньково и Сергиевское сливаются в одно под названием Коньково. Церковь в Троицком была упразднена, его население вошло в приход Сергиевской, церкви. В 1960 г. оно вошло в черту Москвы.

Коптево

Своё название этот район получил от деревни Коптево, которая впервые в сохранившихся источниках упоминается в 1595 г. как пустошь, «тянувшая» к селу Топоркову, принадлежавшему князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому.

Вполне вероятно, что ранее здесь находилось поселение, которое, судя по названию, могло происходить от фамилии Коптевых, известной среди русских дворянских родов.

От Шуйского Топорково досталось московскому Богоявленскому монастырю, и по описанию 1623 г. в составе его владений значится пустошь «Попково, Неверово, а Коптево тож». Однако после этого сведения о ней надолго исчезают из документов. Объясняется это тем, что почти полтора столетия эти земли оставались незаселёнными.

Скрупулёзный анализ всей совокупности имеющихся документов позволил выяснить дальнейшую судьбу этих мест. Оказалось, что в середине XVIII в. часть монастырских владений «из… земли села Владыкина деревни Лихобор» была отмежевана в пользу Семёна Молчанова, тогдашнего владельца части соседнего села Головина. Очевидно, поводом для этого послужила нечёткость границ между Головином и Лихоборами. Судя по планам Генерального межевания, Молчанов между 1761 и 1766 гг. заселил эту землю своими крестьянами, и на плане дачи села Владыкина (1766) по соседству с ним уже упоминается сельцо Сергиевское-Семёновское тож. Данное название объяснялось тем, что здесь помещик предполагал построить церковь во имя Сергия Радонежского, а вторая его часть была обязана имени основателя сельца.

Однако это название просуществовало крайне недолго. Вскоре этим сельцом заинтересовался владелец соседнего села Всехсвятского грузинский царевич Георгий Вахтангович. Очевидно, он приобрел его у Молчанова или его наследников. Во всяком случае, сельцо в 1785 г. значится его собственностью. Здесь он построил для себя небольшой деревянный дом для летнего отдыха о восьми комнатах, с отдельно поставленными кухней и «приспешной» избой и с садом длиною 54 и шириною 48 саженей: «…оной двор и сад обнесены вокруг решетчатым забором… Во оном саду плодовитых деревьев не имеется, опричь берез, липнику и рябиннику». Само же сельцо получило по новому владельцу название Георгиевское. На плане владения, составленном в 1785 г., сельцо (межевщики записали народный вариант его наименования — Егорьевское) изображено расположившимся по обе стороны дороги из Всехсвятского в Лихоборы. Барская усадьба располагалась несколько южнее. Всего в сельце находилось 7 дворов и 38 жителей. Земельные угодья составляли всего 111 десятин, из которых пашня занимала 33 десятины.

В 1786 г., после смерти Георгия Вахтанговича, сельцо поступило в Дворцовое ведомство, под управление Кремлёвской экспедиции. С этого времени фиксируется быстрый рост численности сельца. Судя по «Экономическим примечаниям» 1800 г., в нем было уже 35 дворов и 232 жителя, относительно которых источник замечает: «Крестьяне на оброке. Промышляют в зимнее время в Москве извозничеством. Состояния средственного. Женщины вяжут чулки и колпаки на продажу».

Во время войны 1812 г. французы сожгли все 39 дворов селения. Они были восстановлены с помощью государственной ссуды лишь к 1816 г., но «без принадлежностей» (т.е. хозяйственных построек). Любопытно, что почти сразу после этого источники начиная с 1818 г. фиксируют в качестве основного названия сельца Коптево (хотя по-прежнему встречается и название Георгиевское).

Скудный земельный надел местных крестьян был настолько тесен, что в первой половине XIX в. Дворцовое ведомство поселяет в полутора верстах к западу, уже на земле села Всехсвятского несколько семёй из Коптева. Новую деревню назвали Коптевские выселки. В 1852 г. в ней числилось 13 дворов и 116 жителей. На картах того времени они показаны близ рощи, при просёлочной дороге, ведущей из Всехсвятского к Покровскому-Стрешневу. Довольно скоро Коптевские выселки становятся дачным местом, привлекавшим главным образом семьи офицеров военного лагеря, располагавшегося на Ходынском поле. Показателем этого является то, что по данным 1898 г. здесь имелось 43 избы и 90 «холостых» построек. Чуть позже (примерно около 1870 г.) таким же образом поблизости от нынешней железнодорожной станции Красный Балтиец образовалось Новое Коптево.

Позднее строительство Виндавской (ныне Рижской) и Окружной железных дорог привело к тому, что деревня в дальнейшем превратилась в посёлок, который вошёл в черту Москвы в 1927 г. Уже в 1930-х годах здесь появляются первые пятиэтажные дома, а массовое жилищное строительство развернулось в 1950-е годы. Ныне о когда-то существовавшем здесь селении напоминают лишь имена улицы и проезда.

Косино-Ухтомский

Старинное село Косино, ныне включённое в городскую черту Москвы, является одним из древнейших сёл Подмосковья. Его название вошло в наименование двух московских районов: Косино-Ухтомский и Новокосино. Впервые топоним «Косино» встречается в начале XV в., когда в своей духовной грамоте князь Владимир Андреевич Серпуховский, знаменитый сподвижник Дмитрия Донского, писал: «А из московских сел дал есмь княгине своей… Косино с тремя озеры… А в Косинском селе… княгиня моя вольна, которому сыну дати, а дети мои в те села не вступаются». Но, судя по всему, его историю можно удревнить еще на три четверти столетия. В своем завещании 1331 г. великий московский князь Иван Калита, распределяя свои владения между наследниками, отдал своей жене Ульяне среди прочих и «село у озера». Историками было высказано несколько версий о местонахождении «села у озера». Анализ всего комплекса княжеских духовных грамот позволяет говорить о том, что этим селом являлось именно Косино. Ульяна надолго пережила своего мужа, а после ее смерти владения княгини были поделены между Дмитрием Донским и его двоюродным братом Владимиром, причём Косино пришлось на долю последнего.

После смерти в 1410 г. князя Владимира Андреевича Косино, согласно его воле, перешло к его вдове Елене Ольгердовне. Судьба ее складывалась довольно трагично — рано овдовев, она во время моровой язвы середины 1420-х годов потеряла одного за другим всех сыновей, а из потомства остался лишь один внук Василий Ярославич. Под именем Евпраксии она постриглась в московском Рождественском монастыре, а умирая, в 1433 г. в своём завещании отказала «Косино с озеры» Рождественскому монастырю.

На протяжении последующих ста лет сведений о селе в источниках не сохранилось. Очевидно, монастырю не удалось удержать за собой эту вотчину. Возможно, она была обменена на другое владение. Во всяком случае, в середине XVI в. Косино находилось в поместье за Семёном Павловичем Ладыженским, а в 1576 г. значилось в поместье за Василием Павловичем Коржавиным.

В 1617 г. по государевой грамоте Косино отдается в поместье детям Василия Телепнева. Василий Григорьевич Телепнев был довольно заметной личностью начала XVII в. и служил думным дьяком Посольского приказа при царе Василии Шуйском. В конце 1610 г. кем-то был составлен для вручения польскому королю Сигизмунду список думных дворян и дьяков, известных своей приверженностью к Шуйскому, причем имя Василия Телепнева стоит в нем среди дьяков вторым, что свидетельствует о его близости к царю.

Судя по писцовому описанию 1623 г., Косино значится в поместье за Юрием, Степаном и Данилой Васильевичами Телепневыми. Село стояло на берегу большого озера, в нем находился храм во имя Чудотворца Николая, располагался двор помещиков, где жили деловые люди, и пять крестьянских и бобыльских дворов, а «людей в них тож».

Наиболее известным из сыновей Василия был стольник Степан Васильевич Телепнев. С первой половины 1620-х до начала 1640-х годов он участвует в переговорах с иностранными дипломатами, а в 1645 г. назначается послом в Царьград. В это время при турецком дворе появляются самозванцы, один из которых выдавал себя за сына Лжедмитрия, а другой — за сына Василия Шуйского. С помощью своих агентов Телепнев активно повел дело по разоблачению самозванцев, но в ноябре 1646 г. скончался из-за непривычного климата на чужбине.

По описанию 1646 г., в Косино значилась деревянная церковь, двор вотчинников и три крестьянских двора с 11 жителями.

На протяжении почти двух столетий Косино являлось родовой вотчиной Телепневых. В 1675 г. его владельцы Василий Данилович, Иван Степанович, Григорий и Михаил Юрьевичи Телепневы строят деревянную Никольскую церковь. Иван Степанович, как и его отец, в 50-60-е годы XVII в. служит по дипломатической части, с 1671 по 1679 г. ведает Оружейную палату, а в 1684—1685 гг. упоминается в звании думного дворянина. При нём в 1678 г. в Косино числилось 6 дворов с 17 крестьянами.

В конце XVII в. на Косино обратил внимание Пётр I Как известно, будучи ребенком, он часто бывал в расположенном неподалеку Измайлове, где на льняном дворе между разными вещами своего прадеда боярина Никиты Ивановича Романова нашёл изломанный ботик, впоследствии известный как «дедушка русского флота». После того как Измайловский пруд и Яуза оказались тесными для корабля, ему указали на косинское Белое озеро. Здесь у восточного берега, рядом с усадьбой Телепневых, были устроены пристани, на озеро стали переноситься лодки и карбасы, но Пётр уже облюбовал большое Переяславское озеро, куда и была перенесена вся флотилия. Следы верфи сохранялись ещё долгое время, и местные старики 1860-х годов точно указывали ее место. По здешнему преданию, молодой царь в память о пребывании в селе подарил тамошнему храму икону Божьей матери, привезённую его вельможей графом Борисом Петровичем Шереметевым из итальянского города Модены. Она была названа «Моденской» и впоследствии славилась как чудотворная.

В 1704 г. Косино значилось во владении Ивана Ларионовича Телепнева. В селе было записано 5 дворов и 26 человек. Затем оно перешло к его сыну Петру Ивановичу, внуку Ивану Петровичу и правнуку Николаю Ивановичу. Село с храмом было разграблено французами в 1812 г., и сразу после этого большая часть из 29 местных крестьян вынуждена была существовать некоторое время сбором милостыни.

В 1814 г. последняя владелица Косина из рода Телепневых Елена Васильевна, вдова статского советника Дмитрия Ивановича Телепнева, продала его со всеми угодьями московскому купцу первой тильда, коммерции советнику и почётному гражданину Дмитрию Александровичу Лухманову. При новом владельце Село обустраивается, в 1818—1823 гг. строится каменная Успенская церковь в стиле ампир, а в 1823—1826 гг. пристраивается каменная колокольня. Говоря об истории села в это время, следует объяснить одно противоречие в документах. Фактическим владельцем Косина был Д.А. Лухманов, но в официальных документах его владельцами значатся другие личности. Так, в 1814—1820 гг. помещицей числится подпоручица Марфа Афанасьевна Татаринова, в 1821—1829 гг. — секунд-майор Иван Акимович Мальцев, в 1830—1836 гг. — действительный статский советник и кавалер Павел Фёдорович Степанов, в 1837—1848 гг. — вдова капитанша Екатерина Афанасьевна Старово-Милюкова. Дело в том, что купцы не имели права владеть крепостными, и поэтому указанные лица, родственные Лухманову, числились номинальными владельцами.

После смерти Д.А. Лухманова в 1848 г. между его наследниками и крестьянами начинается длительная тяжба. Последние начинают хлопотать об освобождении от крепостной зависимости, указывая, что Лухмановы как купцы не имеют права владеть ими. Тяжба, потребовавшая от крестьян значительных материальных средств, в итоге закончилась в их пользу. Указом императора Николая I в июле 1851 г. они были изъяты из владения Лухмановых. Но их мечта получить всю землю не осуществилась — они получили лишь небольшой надел, а все имение с озёрами, лесом и усадьбой было причислено к государственным имуществам.

Управление государственными имуществами до 1867 г. усадьбу и озера отдавало в аренду, а в 1867 г. усадьбу покупает императорское техническое училище для летнего пребывания его воспитанников. В 1888 г. её покупает с торгов московский купец второй гильдии и фабрикант Михаил Елисеевич Горбачев, который устроил здесь ленточную фабрику.

С прокладкой железной дороги и устройством в версте от села платформы Косино начинает приобретать дачный характер. Земли крестьян вокруг Белого озера разбиваются на участки и отдаются под постройку дач, устраиваются купальни, многие крестьянские дома сдаются на лето москвичам.

С конца XIX в. Косино становится местом научных исследований. В 1888 г. здесь начинают проводить гидробиологические исследования косинских озёр. В1908 г. профессор Г.А. Кожевников создает биологическую станцию Московского университета. В 1930 г. она стала лимнологической станцией Гидрометеослужбы СССР, а в 1940 г. была закрыта в связи с завершением научных работ. Но вскоре здесь открылась Центральная научно-производственная лаборатория по борьбе с болезнями молодняка сельскохозяйственных животных.

Котловка

Своё название этот район получил от одного из наиболее близких к прежней Москве села Котлы, которое позднее разделилось на Верхние и Нижние Котлы. По поводу происхождения этого названия существует несколько версий, одна из которых объясняет его тем, что котлами славяне называли овраги округлой формы.

Первое упоминание этой местности относится к концу XIV в., когда через неё проходили русские рати, направлявшиеся на Куликово поле. В этот период село Котел было местом встреч различных лиц, прибывавших в столицу. В 1390 г. на Котле великий князь Василий I торжественно встретил митрополита Киприана, приехавшего в Москву.

К сожалению, наши сведения об истории этой местности в последующие два столетия весьма отрывочны: известно, что в 1543 г. здесь существовало село Никольское, принадлежавшее Симонову монастырю и исчезнувшее затем к началу Смутного времени.

В 1591 г. во время татарского набега на Москву на Котле стояли полки Бориса Годунова. В конце мая 1606 г. здесь сожгли труп Лжедмитрия I, а в декабре того же года во время сражения восставших крестьян И. Болотникова с войсками царя Василия Шуйского село Котлы было полностью уничтожено. Последний раз боевые действия велись здесь в 1618 г. во время осады города польским королевичем Владиславом.

Всё это привело к запустению этих мест, и в конце 1620-х годов писцы зафиксировали в Чермневе стану лишь «пустошь, что было сельцо Козино, Копытово тож, на речке на Котле», входившую в состав поместья Афанасия Осиповича Прончищева.

Он был довольно видной личностью. Сначала служил при дворе, сопровождал царя в поездках по стране. Вскоре проявил себя и на дипломатическом поприще. В 1632 г. Прончищев вместе с дьяком Бормосовым был отправлен в Константинополь, чтобы склонить султана к участию в русско-польской войне на стороне России. В турецкой столице послам пришлось провести всю зиму — переговоры шли трудно, турки не хотели ввязываться в войну, и только весной Прончищеву удалось добиться определённого успеха. Но неожиданный случай разрушил предполагавшийся союз Москвы с султаном. Послы уже сели на корабль, собираясь отправиться домой, когда пришло известие о нападении казаков на турецкое побережье Чёрного моря. Задержанному для допроса Прончищеву удалось убедить визиря, что речь идёт не о донских казаках, подданных России, а о запорожских; в итоге послы были всё же отпущены с миром. Но судьбе было угодно вновь сыграть с Афанасием Осиповичем злую шутку: разыгравшаяся буря пригнала судно как раз к тому самому разгромленному турецкому берегу, и послы с большим трудом избежали смерти от рук местного населения.

Обустраивая свое подмосковное поместье, Прончищев поставил на пустоши около речки Котел небольшую усадьбу, в которой поселил челядь, а затем построил здесь деревянную церковь во имя Николая Чудотворца, по которой селение стало именоваться Никольским. Переписная книга 1646 г. описывает эти места следующим образом: «Село Никольское, что была пустошь Козино, Копытово тож, на речке Котле, а в селе церковь Николая Чудотворца, да Зосимы и Савватия Соловецких чудотворцев, у церкви во дворе поп Сидор Спиридонов, двор церковного бобыля; на другой стороне речки Котла двор вотчинников с деловыми его людьми».

После смерти Афанасия Осиповича в 1660 г. село Никольское досталось его сыну Ивану Афанасьевичу Прончищеву (умер в 1687 г.). Идя по стопам отца, он начал свою службу дипломатом. Одновременно служил и при дворе, участвовал в войне с Польшей, затем возглавлял приказы Большой Казны, Монастырский, Большого Прихода, был воеводой в Казани, а в середине 70-х годов XVII в. руководил Разбойным приказом.

Небольшая деталь даёт яркое представление о характере этого человека. В 1657 г. с окольничим Богданом Матвеевичем Хитрово он был послан на Украину, где и вздумал местничаться с ним — кто главнее? Иван Афанасьевич предпочёл отсидеть в тюрьме, но не «порушить своей чести». При этом он доехал до места заточения в санях, а не пришёл туда, как полагалось, пешком. По возвращении в Москву по личному приказу царя он был бит батогами и должен был выплатить громадный штраф в 500 рублей за то, что доехал до тюрьмы в санях. «И ты, детина, — читаем в царском указе, — забыв свою худую породу, до тюрьмы ехал в санях, чего из давних лет не повелено; а которые превеликие господа твои, бояре и окольничие и думные и ближние люди от великого государя за опалу посланы бывают в тюрьму, и те до тюрьмы ходят пешие, а на лошадях и в санях не ездят».

При Иване Афанасьевиче, в середине 70-х годов XVII в., здесь строится каменная церковь Знамения Богородицы с приделом Николая Чудотворца, и по описанию 1678 г. село именуется уже тройным именем — Знаменское, Никольское, Козино тож. Тогда в селе кроме усадьбы с дворовыми людьми стояли ещё девять дворов.

В конце XVII в. село продолжает оставаться в роду Прончищевых. Одной его половиной владели сын Ивана Афанасьевича — Пётр Иванович (умер в 1700 г.) и внук Иван Петрович Прончищевы, а другой — Александр Тимофеевич Ржевский, женатый на Анне Михайловне, урождённой Прончищевой (внучке Ивана Афанасьевича). По описанию 1704 г., в селе отмечены две усадьбы с 13 дворовыми людьми и 17 крестьянских дворов, где жили 58 человек. На правой стороне Большой Серпуховской дороги отмечены дворы, в которых жили задворные «деловые» люди, обслуживавшие проезжавших.

Александр Тимофеевич Ржевский в 1742 г. отдал свою часть дочери Анне Александровне, которая вышла замуж за президента Вотчинной коллегии князя Ивана Михайловича Одоевского. С этого времени Верхние Котлы стали собственностью Одоевских. С 1756 г. им владел их сын князь Сергей Иванович Одоевский.

В 1766 г. село Никольское с 89 душами мужского пола упоминается уже во владении княгини Анны Александровны Голицыной, урожденной Головиной. Затем, согласно церковным клировым ведомостям 1785 г., его владельцем становится обер-гофмаршал князь Николай Михайлович Голицын, муж сестры бездетной А.А. Голицыной и дальний родственник её мужа, которому наследует его сын Александр, известный богач-расточитель по прозвищу Cosa rara. Голицыны перестраивают старую церковь, делают новую колокольню. Интересен был иконостас храма. В результате своего мотовства А.Н. Голицын в конце концов разорился. Владения его были проданы. Село Никольское с окрестностями перешло к другим владельцам: в 1810 г. — к Ордольяновым, а затем с 1835 г. к их родственникам Андреевым и к Калашниковым.

Непосредственно перед освобождением крестьян в 1861 г. Верхними Котлами владели Н.А. Калашников и М.Н. Андреев. Калашниковские крестьяне довольно быстро смогли выкупиться у помещика, отдав в качестве выкупа ему свои сады, которые славились на всю округу. Помимо сельского хозяйства здешние крестьяне активно занимались и извозом, а также и торговлей лошадьми.

В середине XIX в. после прокладки железной дороги Верхние Котлы становятся дачной местностью. Однако близость к городу, наличие хороших путей сообщения привели к тому, что здесь быстро начинает развиваться промышленное производство. Уже в 50-е годы XIX в. при Верхних Котлах, в которых тогда значилось 46 дворов и 139 душ мужского пола и 142 женского, зафиксировано четыре завода. Позднее их количество быстро увеличивается. В 1896 г. здесь открывается шёлкокрутильная фабрика торгового дома «Катуар и сыновья», на которой в 1916 г. работало 600 человек. Её появление было не случайным. Представители этого рода обосновались здесь ещё в 1871 г., когда один из здешних участков был продан потомственным почётным гражданам К.И. и Л.И. Катуарам и их матери (к этой семье принадлежал известный коллекционер и благотворитель Л.Л. Катуар). Здесь они устроили свою усадьбу и даже проложили к ней шоссе, которое стало называться Катуаровским, а в 1940-х годах было переименовано в Нагорную улицу. В 1899 г. в этой же округе был открыт кирпичный завод З.А. Якобсона.

С 1930-х годов Верхние Котлы вошли в черту города. Тогда же местная церковь была закрыта и приспособлена под клуб. Затем вместе с кладбищем и остатками усадебного парка храм был полностью уничтожен. С 1966 г. эти места стали районом массовой жилой застройки.

Красносельский

Красное село

К Москве издавна прилегали многочисленные сёла, деревни и слободы, постепенно входившие в черту столицы. Одним из них было Красное село, память о котором запечатлена в названиях трех улиц восточнее Комсомольской площади и в наименовании московского района.

Впервые о нем узнаем из завещания 1423 г. великого князя Василия I, отдававшего во владение сыну Василию «селце оу города оу Москвы над Великим прудом». Оно располагалось к северо-востоку от водоема, на песчаных буграх, в начале дороги, ведущей на Ярославль. Южнее села, там, где из пруда вытекала речка Чечера, этот путь сливался со Стромынской дорогой и далее вел к Кремлю. Тот факт, что в первой четверти XV в. сельцо упоминается без названия, говорит о его недавнем заведении. При Василии Темном оно было обустроено и по живописности места получило название Красное.

По духовной грамоте 1462 г., Василий Темный отдавал «село Красное над Великим прудом оу города, и з дворы з городскими, что к нему потягло» своему старшему сыну Ивану, и с тех пор на протяжении нескольких столетий оно находилось в дворцовом ведомстве. Иван III имел здесь загородный двор.

В трудные моменты русской истории тут неоднократно решалась судьба страны. Одним из них стал 1480 г., когда встал вопрос — сможет ли Русь окончательно избавиться от татарского ига. Воспользовавшись разладом Ивана III с братьями, хан Ахмат двинул войска на Русь и подошел к Оке. Сюда стягивались и русские рати. Но Ахмат не решился переправиться через реку, а направился к Угре, рассчитывая соединиться с польско-литовскими силами короля Казимира. Узнав об этом, Иван III возвратился в столицу и расположился в Красном. При московском дворе образовались две партии. Одна из них требовала не предпринимать активных действий и пойти на уступки Орде. Другие, напротив, стояли за решительный отпор противнику. Москвичи, в ожидании предполагаемой осады, перебрались в Кремль и стали упрекать возвратившегося государя: «а нынеча разгневив царя сам, выхода ему не платив, нас выдаешь царю и татаром». Отъезд Ивана III из армии кроме недовольства в столице вызвал и нарекания ростовского архиепископа Вассиана, потребовавшего, чтобы великий князь немедленно ехал к войскам: «Вся кровь на тебя падет христианская, что ты… бежишь прочь, а бою не поставя с татарами». К князю направилась депутация из духовенства и бояр. Иван III, по сообщению летописца, должен был оправдываться перед ними и возвратиться к войскам. Как известно, в результате последовавшего многодневного «стояния» на Угре Ахмат был вынужден повернуть обратно и с ненавистным татарским игом было покончено.

По материалам следующего столетия, Красное село сильно разрослось. Иноземец Конрад Буссов отмечал, что тут «жили богатые купцы и золотых дел мастера, имевшие в Москве друзей и родственников». Шведский агент Петр Петрей насчитал в нем 700 ремесленников и торговцев. Иностранцы верно подметили главную особенность Красного села — оно носило характер слободы. О богатстве его обитателей говорит найденная археологами оконная слюда. Это редчайший случай в сельских поселениях, где окна обычно затягивали тряпьем или бычьим пузырем.

В период Смутного времени Красное было фактическим ключом к Москве. Именно сюда 1 июня 1605 г. прибыли гонцы Лжедмитрия I — Наум Плещеев и Гаврила Пушкин с листами от самозванца. Поднять жителей села не составило особого труда. Мужики, говорит летописец, «их приняли и рады им были». Узнав о переходе красносельцев на сторону противника, царь Федор Годунов повелел конным сотням детей боярских рубить мятежников. Но те не дошли до Красного: встретив сопротивление казаков, отряд воротился назад. Тем временем Плещеев и Пушкин, окруженные народом, вошли в столицу и на Лобном месте зачитали грамоты «царевича». Москва перешла в руки самозванца.

Через полтора года Болотников, подойдя к Москве и осадив столицу, не учел значения Красного села и только в конце своей осады попытался захватить его, чтобы осуществить таким образом план полной блокады города. Но это ему не удалось.

Зато это хорошо понимал царь Василий Шуйский, который, борясь с «тушинским вором», в 1609 г. приказал «быти в Красном селе для оберегания от воров изменников воеводе Никите Михайлову сыну Пушкина да Нелюбу Васильеву сыну Огареву». С ними было более 600 стрельцов, около 300 ратников и 10 пищалей. Осознавал стратегическое положение села и самозванец. В 1609 г. Красное село было сожжено казачьим атаманом Гороховым, который переметнулся из стана Шуйского в лагерь «тушинского вора». В итоге конец царя был предопределен.

После Смуты село медленно восстанавливалось. К 1638 г. в нем считали 118, а в 1646 г. — 120 дворов. Треть населения занималась торговлей и ремеслами, обслуживала царское хозяйство. Среди них упомянуты люди разных профессий — хлебники, мясники, извозчики, каменщики, серебряник, замочник, сапожник и др. Расходные записи донесли имя красносельского купца Якимки Семенова, поставлявшего царю юфть, ремни и кожи для отделки дворцов.

В XVII в. был заселен ближайший участок дороги к поселению, где сегодня пролегает Нижняя Красносельская улица. С 20-х годов XVII в. упоминается стоявшая на ней деревянная Покровская церковь, при которой в конце того же столетия появился придел Николая Чудотворца. По близости ручья Ольховец за ней вскоре закрепилось наименование «на Ольховце». В 1730 г. был напечатан указ о строительстве каменного храма: предполагалось прибавить новый придел Иоанна Предтечи. Церковь неоднократно перестраивалась впоследствии, пока ее классический облик не был закреплен в 1838 г. мастерством О.И. Бове. Покровская церковь являлась главной доминантой южной половины села, где группировалась большая часть поселения.

В северной части главной была Крестовоздвиженская церковь. В 1692 г. на месте прежней деревянной была построена каменная, которую чаще именовали по приделу Тихвинской иконы Божьей матери. В основе ее лежал четырехугольный в плане объем. На него опирался массивный восьмерик, грани и обрамления окон которого были украшены полуколоннами и треугольными сандриками. Далее следовала восьмигранная ломаная крыша и главка на барабане, который повторял украшение восьмерика. И в композиции, и в деталях храма отчетливо проявились черты так называемого нарышкинского барокко, правда, довольно скромного, без привычной пышности. Строительство храма в северной части Красного села было связано с расположенным вблизи царским дворцом. Это же объясняет и меньшую населенность этой территории по сравнению с южной половиной.

Красносельский дворец в XVII в. не был значительным архитектурным явлением, как Коломенский или Преображенский. Он включал в себя деревянные жилые покои, придворную церковь Спаса и службы. Хоромы располагались на северном берегу пруда и фасадом выходили на водоем. В 1747 г. дворец ремонтировался под началом известного архитектора Ивана Мичурина. В 1776 г. церковь Спаса была упразднена «за ветхостью» и разобрана, а утварь передали в храм дворцового приселка Гольяново. В 1790 г. сломали последние остатки деревянного дворца, а его место стали сдавать на откуп частным лицам.

Цари посещали Красное село нечасто, и то, если охота происходила поблизости. Алексей Михайлович и его наследники больше любили Коломенское, соседние Преображенское и Измайлово. Поэтому в Красном не возникает образцовых садов или придворного театра. Хозяйственные работы касались лишь крайних надобностей: пришлось засыпать заросшие участки пруда, а в 1684 г. соорудили деревянную плотину с мостом, вероятно, на месте прежних. Плотину поставили и на верхнем течении реки Рыбинки.

Больше внимания уделял Красному селу Петр I. Долгое время среди крестьян сохранялось местное предание, рассказывающее, что пруд в старое время именовался Русальским. Уверяли, что в молодости Петр I любил кататься по нему, особенно в Троицын день. Однако Петровская эпоха отразилась на Красном селе скорее с военной стороны. К западу от него встал Артиллерийский, а к востоку — Фуражный и Житный дворы. В Рейхсмузеуме Амстердама сохранилась любопытная гравюра Адриана Шхонебека, изображающая фейерверк в Красном селе 12 февраля 1697 г. Он был устроен по случаю возвращения русской армии из-под Азова. «Огненная потеха» стала настоящим театральным представлением. Двуглавый орел разил горящими стрелами османский полумесяц. На большом столпе красовалась латинская надпись «Виктория». На пруду были устроены фонтаны и поставлено изображение Нептуна. На главных воротах красовался вензель Петра I и надпись по-латыни: «Да здравствует царь Петр Алексеевич». Изображено много людей, прибывших на праздник из Москвы. Поодаль, на заднем плане гравюры можно разглядеть деревянные сельские избы.

В конце XVII в. в Красном считали 220 дворов, большинство которых теперь стало находиться на северной половине села, расширившейся к западу. Кроме дворцовых крестьян здесь жили подьячие, сокольники, ловцы, купцы, стольник и думный дьяк. Двор с прудом и садом имел «господин Шеин», сподвижник Петра I. Купцы и ремесленники все больше уходили в город, и торговая жизнь села развивалась слабо. Несмотря на указ 9 апреля 1714 г. о запрещении слобожанам селиться на «белой» земле (в ту пору Красное причисляли к слободам), население его к 1720-м годам сильно сократилось. В приходах обеих церквей теперь значилось около 80 дворов.

В середине и конце XVIII в. к югу от Красного пруда, по берегам речки Чечеры, проходили народные гулянья. Здесь стояло много качелей и других увеселений. В 1759 г. Ж.Б. Локателли был построен деревянный театр. Оперный дом на Красном пруду включал партер, ложи, занавес для сцены и систему кулис. В нем устраивали «публичный машкерад», а позже ставили итальянские оперы. Ложи продавались на весь сезон и отделывались теми, кто их приобретал. В 1759 г. командированные из Петербурга в Москву для устройства театра актеры Ф.Г. Волков и Я.Д. Шумский ставили в «Локателлиевом доме» русские спектакли. Роли игрались студентами Московского университета и гимназистами-разночинцами. Антрепренер стал набирать их из среды учеников, которым давал знания по музыке, танцам и актерской игре. В 1760 г. таковых насчитывалось 19 человек. Однако публичный театр не смог существовать лишь на частных сборах. В 1761 г. он «рушился совершенно», а в следующем и вовсе был закрыт, так как резко упала выручка от спектаклей. В это же время Ф.Г. Волков увозит в Петербург ведущих московских актеров.

Прокладка в 1742—1747 гг. Камер-Коллежского вала фактически очертила новую границу Москвы, в которую включалось и Красное село. С этого времени оно окончательно стало терять сельский уклад. В конце XVIII в. здесь считали 80 домовладельцев, то есть на протяжении почти столетия население держалось на одном уровне. Около половины дворов принадлежало чиновникам и военным, а около четверти — купцам.

Панкратьевская слобода

В Земляном городе, между нынешними Сретенкой и Мясницкой, расположился Панкратьевский переулок, названный так по находившейся здесь в XVII в. черной Панкратьевской слободе. Она была названа так, очевидно, по церкви святого Панкратия, известной в сохранившихся документах с 1620 г.

В ней жили по преимуществу скорняки. Они работали на дому и имели свои лавки в Скорняжном ряду, где торговали готовыми изделиями.

Особенностью мехового рынка в XVII в. было то, что на нем преобладали крупные партии мехов. Значительная часть его контролировалась казной, куда меха поступали в качестве ясака с нерусских народностей или десятинного сбора с соболиного и других пушных промыслов, которыми занимались русские охотники. Кроме этого, крупные партии мехов принадлежали торговым людям, приобретавшим их на важнейшем из пушных рынков XVII в. — Соли Вычегодской. Невыделанные меха привозились в Москву и здесь подвергались выделке.

Труд скорняков распадался на два основных этапа: выделку сырых шкурок и подбор и сшивание шкурок в меха. При этом меха различались между собой по качеству пластин и делились на «хребтовые», «черевьи», «душчатые», «лапчатые», «лбовые» и «хвостовые». Технология их изготовления заключалась в том, что каждая шкурка разрезалась на части, которые затем сшивались: хребтовый мех с хребтовым, мех с живота — с таким же ( «черевий»), мех с шеи — с шейным ( «душчатый») и т.д. Закройка мехов требовала большого мастерства, поскольку неопытный скорняк мог легко их испортить. Поэтому из их cреды выделялись наиболее искусные мастера-закройщики.

Помимо частных лиц основным заказчиком скорняков Панкратьевской слободы выступал Приказ Новгородской четверти, куда поступал ясак с Кольских лопарей, пустозерских ненцев, чердынских манси, кунгурских татар. При этом наиболее дорогие меха — собольи и куньи — приказ никогда не отдавал на сторону. Для их переработки скорняки призывались в помещение приказа, где работали под надзором приказных подьячих. За свой труд они получали поденный корм и по 9—10 денег. Что же касается более дешевых мехов, например песцовых, то они выдавались для выделки по домам. Работа оплачивалась сдельно, обычно по 4 деньги за шкурку. Кроме того, отдельно возмещалась стоимость подсобных материалов: муки, отрубей, кваса, ворвани, мела и ниток, если шкурки сшивались в меха.

Выделанный товар поступал на экспорт, который обычно шел через Свенскую ярмарку близ Брянска, где существовал значительный меховой торг. По качеству обработки мехов московская выработка считалась лучшей в России. Посетивший в 1655—1656 гг. Москву Павел Аллепский писал о работе московских скорняков: «Никто так не умеет дубить, как они, нигде, кроме как в этой стране: они выделывают его (мех. — Авт.) мягким, как шелк».

Слобода располагалась по обе стороны Сретенки, близ современного Садового кольца. Возникла она на рубеже 20—30-х годов XVII в. и в 1653 г. насчитывала 168 дворов. Позднее, при царе Алексее Михайловиче между дворами Панкратьевской слободы были поставлены дворы стрельцов поселенного здесь полка (приказа Василия Пушечникова), которым в конце века командовал Л.П. Сухарев. Об этом напоминает Костянский переулок, вплоть до 1922 г. называвшийся Стрелецким.

Мясницкая слобода

Мясницкая улица зафиксировала название Мясницкой слободы, в которой жили царские мясники. Скот пригонялся в Москву гуртами — крупными стадами. При этом требовалось, чтобы гурты, проходя города и селения, непременно следовали бы обходными дорогами и, только при неимении последних, могли проходить населенные пункты, при этом не останавливаясь в них. Подобная практика существовала вплоть до второй половины XIX в., когда в 1886 г. было предписано перевозить скот к местам убоя исключительно по железной дороге. Поскольку количество мяса, получаемого при убое, значительно отличается от общего веса животного (т.н. убойный вес), продажа скота требовала известного умения оценивать вес животного. Гуртовщики и мясники делали это на взгляд и редко ошибались, поскольку хорошо знали особенности наиболее распространенных пород скота.

Центром слободы был храм Николая Чудотворца, документально известный с 1620 г., хотя несомненно, что он существовал уже в XVI в. Церковь была снесена в 1928 г. и ныне на ее месте расположилось здание Госкомстата (ул. Мясницкая, 39).

Спасская слобода

Большая Спасская улица и Спасский тупик напоминают о стоявшей за Сретенскими воротами Земляного города казенной Спасской слободе. В ней жили различные дворцовые служители. Она образовалась в середине XVII в., а ее центром стала Спасская церковь, построенная в 1642 г.

Крылатское

Этот район получил своё название от старинного одноимённого села, лежавшего на высоком правом берегу Москвы-реки, при впадении в неё речки Меленки. Что означает название села, в точности не известно. По мнению некоторых лингвистов, оно происходит от характерной особенности этой местности, изрезанной оврагами и носящей название Крылатские высоты, Крылатские холмы. Местность настолько овражистая, что от одного оврага как крылья отходят другие. Можно лишь предположить, что село было сначала основано на одном из таких холмов с ответвляющимися от него оврагами в виде крыльев, что и дало ему такое название. Известна и другая версия. В старину село иногда именовалось Крылецким, и это имя иногда производят от слова «крыльцо», связывая его с местоположением села при въезде в город.

В документах Крылатское впервые упоминается в 1417 г., во второй духовной грамоте великого московского князя Василия Дмитриевича, согласно которой он отдавал его своей княгине: «А из сёл из московских даю своей княгине… Крилатское село, что было за татаром, а княгини моя дастъ с того села чернице Софье 50 рублевъ долгу её». Здесь наше внимание привлекает то, что в комплекс владений Крылатского входила близлежащая деревня Татарово. Существует мнение, что она была названа по некоему «татару». Предполагается, что это мог быть какой-то татарский мурза, отъехавший из Орды на службу в Москву, и Крылатское, вероятно, было дано ему в кормление. Действительно, под 1403 г. московская летопись упоминает некоего Микулу Татарина, которого оклеветал ордынский посол царевич Ентяк. К сожалению, его дальнейшая судьба нам не известна, но можно полагать, что Микула Татарии был по ложному навету казиен. Впрочем, в литературе было высказано мнение, что «татаром» мог называться луг — от тюркского «татар», означающего «открытое, покрытое травой место».

Исторической особенностью Крылатского было то, что село на протяжении нескольких столетий постоянно находилось в числе государевых вотчин. Особенно любимо было оно царём Иваном IV, который, возвращаясь по дороге из Волоколамска или Можайска, всегда останавливался в Крылатском. В летописях сохранилось немало упоминаний о пребывании здесь Ивана IV. Осенью 1554 г. на обратном пути из объезда Клина, Волоколамска и Можайска царь заехал в Крылатское по случаю освящения в нём церкви Рождества Богородицы. Через девять лет младший сын царя Фёдор встречал здесь отца, возвращавшегося с победой из литовского похода. 20 марта 1563 г. в селе был устроен большой пир по случаю удачного его завершения и взятия Полоцка. Летописец рассказывает, что на следующий день, когда государь со свитой выехал уже в Москву и проезжал Крылатским нолем, к нему подскакал гонец с известием о рождении у царя сына Василия, который, правда, через некоторое время умер. При Иване IV село называлось Крылецким и по духовной грамоте царя было отказано второму сыну царевичу Фёдору, ставшему позднее царем.

На рубеже XVI-XVII вв. Крылатское переходит к Романовым. Село числилось во владении инокини Марфы Ивановны. Она была матерью Михаила Фёдоровича, первого царя из этой династии, и таким образом село с 1613 г. вновь стало государевым. Окрестности села неоднократно становились местами царской охоты. Так, в январе 1647 г. под Крылатским «сочили» медведя ловчие охотники Осип и Любим Молчановы. По переписи 1646 г., в Крылатском числилось 18 крестьянских дворов, где жили 24 человека.

Судя по описанию 1680 г., в Крылатском стояла ветхая деревянная церковь Рождества Богородицы, построенная ещё при Иване Грозном. В начале XVIII в. она сгорела и взамен её в 1714 г. была построена новая деревянная. Об освящении этой церкви в делах Патриаршего приказа записано: «в сентябре 1714 года выдан указ по челобитью рожественского попа Ивана Кирилова, велено в том селе Крылатском освятить церковь во имя Рождества Богородицы большого Успенского собора протопопу Фёдору с братьею прежним антиминсом». Спустя три года к церкви был пристроен придел во имя Николая Чудотворца. Существующая же ныне церковь Рождества Богородицы, которая стоит на холме в Крылатском, сооружена в конце XIX в. По данным 1852 г., село значилось в Дворцовом ведомстве и в его 63 дворах проживали 239 мужчин и 260 женщин. К1868 г. здесь вновь возвели Рождественскую церковь, в приход которой кроме села Крылатского входили соседние деревни Татарово, Мневники и Терехово. В советское время храм был закрыт, и только в 1989 г. его возвратили верующим.

Село располагалось весьма живописно. С одной стороны по заливным лугам петляло русло реки, с другой росли вечнозеленые сосны и золотились берёзовые рощи. Поэтому в конце XIX в. Крылатское становится дачным местом. В 1913 г. здесь снимала дачу семья известного архитектора Ф.О. Шехтеля. В парке близ села собирались в начале XX в. члены Суриковского литературно-музыкального кружка. Под вековым дубом Сергей Есенин впервые публично читал свои стихи. Сохранились воспоминания, что и Владимир Маяковский часто бывал в Крылатском, переплывал Москву-реку и устраивал состязания по плаванию среди своих друзей.

В 1912 г. в Крылатском построил студию со стеклянным павильоном один из первых русских кинодеятелей А.А. Ханжонков. Здесь снимался фильм «Оборона Севастополя».

Вошло Крылатское и в историю революционного движения. 20 июля 1914 г. (по старому стилю), на другой день после начала Первой мировой войны здесь состоялось совещание Московского комитета большевиков, на котором присутствовало около 20 представителей партийных групп, обсуждавших отношение к войне. Собравшиеся решили издать листовку, главным лозунгом которой был призыв «Война — войне!», говорилось о свержении самодержавия и установлении демократической республики.

После революции 1917 г. земли села были поделены между крестьянами, а в конце 1920-х годов в Крылатском организуется колхоз, в основном занимавшийся животноводством. В 1950-х годах близ села строится крупная птицефабрика мощностью до 150 млн. яиц в год. В 1960 г. село вошло в черту столицы и позднее становится районом массового жилищного строительства. Птицефабрика была выведена на 36-й километр Минского шоссе, а в 1973 г. в районе Крылатского начинает строиться Олимпийский спортивный комплекс. В Татаровской пойме был построен Гребной канал, а рядом в 1979 г. крытый велотрек.

Кузьминки

На протяжении своей истории Кузьминки имели несколько названий. Первое из них было «Мельница», по стоявшей когда-то здесь мельнице на речке Голедянке. Ещё в начале XVIII в. здесь находился непроходимый сосновый лес, который ещё спустя век, в середине XIX в. тянулся до села Карачарова. В народной памяти долго сохранялось предание, что мельница когда-то была построена мельником Кузьмой — отсюда и Кузьминки. Действительно, писцовая книга 1624 г. зафиксировала здесь, среди владений Николо-Угрешского монастыря, «пустошь, что была Кузьминская мельница». Другим названием этой местности и возникшего здесь в первой четверти XVIII в. села стало Влахернское.

Это название связано с родом «именитых людей» Строгановых, игравших выдающуюся роль в отечественной истории. О происхождении этой фамилии рассказывают по-разному. По одной из легенд, где быль тесно переплелась с выдумкой, родоначальником Строгановых был близкий родственник татарского хана, по некоторым утверждениям — даже его сын, который во второй половине XIV в. выехал в Москву к великому князю Дмитрию Донскому. Здесь татарский мурза крестился в православную веру с именем Спиридона, женился на близкой родственнице великого князя и нашёл свою вторую родину. По легенде, хан, узнав о крещении Спиридона, потребовал у Дмитрия Донского его выдачи, но получил отказ и отправил на Русь сильное татарское войско. Князь выслал против них свою рать во главе с самим Спиридоном. Произошла битва, русские были разбиты, а Спиридон захвачен в плен. Татары попытались возвратить пленника в прежнюю веру, но всё было безрезультатно, и тогда хан приказал привязать его к столбу, и тело на нём исстрогати, а потом всего на части изрубя, разбросать, что и было исполнено. Родившийся вскоре после смерти Спиридона его сын Козьма получил фамилию Строганов, в память о мученической кончине отца.

Гораздо более правдоподобным является предание о происхождении Строгановых от стародавней новгородской фамилии Добрыниных, обладавших огромными владениями в старинных новгородских владениях — Устюжне и Сольвычегодске. Последующие исследования историков окончательно опровергли легенду о происхождении Строгановых от татарского мурзы и подтвердили то, что они были выходцами из Новгорода, а их родоначальником действительно был некий Спиридон, живший во времена Дмитрия Донского.

На протяжении XV-XVII вв. Строгановы, приумножая из поколения в поколение, скопили огромные земельные богатства в Приуралье — сначала в Сольвычегодске, а затем в Перми. К началу XVIII в. в их руках оказалось несколько миллионов десятин земли. На протяжении нескольких столетий Строгановы показали себя прекрасными и рачительными хозяевами. Главным и самым существенным источником их колоссальных доходов явилось солеварение. Фактически это был один из первых видов добывающей промышленности в России. Другим источником пополнения их богатств стала меновая торговля с сибирскими народами.

Нуждаясь в рабочих руках, Строгановы привлекали к себе выходцев из центральных районов России различного рода льготами. Зачастую среди них было немало беглых крестьян, но Строгановы принимали к себе практически любого человека, особо не интересуясь его прошлым, был бы лишь хорошим работником. Отношение Строгановых к своим людям резко выделялось на тогдашнем фоне своей внимательностью и заботой к их нуждам, за что они платили им тем же самым. О широкой популярности Строгановых даже у отпетых людей свидетельствует небольшой факт. Современник Петра I и первый владелец Кузьминок Григорий Дмитриевич Строганов, о котором речь пойдет ниже, имел обыкновение ежегодно весной с началом навигации отправлять своих людей на принадлежавшие ему солеварни с деньгами для текущих расходов и расплаты с наёмными рабочими. В 1712 г. он послал туда огромную по тем временам сумму в 50 тыс. рублей. У Сольвычегодска к строгановским людям присоединился приказчик одного московского купца с 10 тыс. рублями. Поднимаясь вверх по реке, посланные встретили воровскую шайку знаменитого местного разбойника Конькова с 60 людьми. Силы были неравными, и после небольшой перестрелки Коньков захватил весь груз, а сопровождавших взял в плен. Узнав, однако, что захваченные люди и деньги принадлежат Строганову, Коньков тотчас освободил всех пленников, вернул деньги и «весь скарб до малейшей вещи», заявив: «Нам ли батюшку нашего, Григория Дмитриевича, обидеть?» Впрочем, внакладе грабитель не оказался, оставив у себя деньги московского купца.

Владения Строгановых находились на дальней окраине тогдашней России. С востока с ними граничили земли сибирского хана Кучума. Беспокойное соседство, нередкие нападения воинственных татар заставляли Строгановых строить многочисленные «городки» и «острожки», т.е. небольшие крепости. В них они на свой «кошт» держали «пушкарей, пищальников и воротников» для «береженья от ногайских людей и других орд». Постоянные угрозы со стороны хана Кучума заставили Строгановых предпринять в 1578 г. известный исторический шаг — призвать «удалых людей» из волжских казаков во главе с Ермаком, а затем, снабдив всем необходимым, послать их в 1581 г. походом на Сибирь. Это была одна из самых блестящих страниц в истории рода Строгановых.

В трудные времена российской истории Строгановы всегда оказывали материальную помощь московским государям. Когда в середине XV в. великий князь Василий Тёмный после неудачной битвы попал в татарский плен, Строгановы собрали огромную сумму для его выкупа. В период Смутного времени и иностранной интервенции начала XVII в. они много помогали денежными средствами и ратной силой. За эти заслуги они были пожалованы особым, только им присвоенным званием «именитых людей» и правом называться и писаться с полным отчеством — с «вичем». В этом звании они пользовались исключительными правами — неподсудностью обыкновенным властям (их мог судить только сам царь), правом строить города и крепости, содержать ратных людей, лить пушки, воевать с владетелями Сибири, вести беспошлинную торговлю с азиатскими народами, самим судить своих людей, льготами от многих налогов и податей. В знаменитом своде законодательства XVII в. Соборном уложении 1649 г. царя Алексея Михайловича эти права Строгановых фиксировала особая статья.

В конце XVII в. единоличным обладателем всех строгановских богатств стал Григорий Дмитриевич Строганов. О размерах его владений говорит лишь один факт, что ему принадлежало 20 городков и несколько сотен сёл и деревень. Эти огромные средства давали возможность ему оказывать значительную помощь Петру I, на сторону которого Григорий Дмитриевич встал ещё во время его борьбы с царевной Софьей. Вместе с государем Строганов строит корабли в Воронеже и Архангельске, помогает деньгами во время Северной войны, снабжает армию необходимыми припасами.

В 1703 г. Григорий Дмитриевич переселяется в Москву. Очевидно, тогда же Пётр I жалует ему подмосковные Кузьминки. Здесь Строганов строит свою загородную усадьбу, в которой для приезда государя был специально устроен особый дом.

Григорий Дмитриевич скончался в первопрестольной в ноябре 1715 г., а к следующему 1716 г. относится первое сохранившееся документальное известие об имении. Оно содержится в просьбе его вдовы Марии Яковлевны (урожденной Новосильцевой) поставить деревянную церковь «на речке Голеде, при мельнице Кузьминке». Строительство храма было закончено к 1720 г. По описанию этого времени, в Кузьминках значились усадьба помещика, дворы причта и пять дворов «деловых» людей, обслуживавших имение. Церковь была посвящена Влахернской иконе Божьей матери, и с этого времени в официальных бумагах встречается и другое название Кузьминок — Влахернское. Посвящение храма Влахернской иконе было не случайным. В 1653 г. отцу Петра I царю Алексею Михайловичу из Иерусалима были присланы два списка с этой иконы, считавшейся чудотворной. Один образ был помещён в Успенском соборе московского Кремля, а вторым образом за свои заслуги был пожалован Дмитрий Григорьевич Строганов, отец первого владельца Кузьминок.

Вплоть до 1740 г. имение находилось в совместной собственности детей Григория Дмитриевича Строганова — Александра (1698—1754), Николая (1700—1758) и Сергея (1707—1756). По семейному разделу этого года Кузьминки достались старшему из братьев. Строгановы владели Влахернским до 1757 г., когда дочь Александра Григорьевича Строганова Анна Александровна вышла замуж за князя Михаила Михайловича Голицына (1731—1804). В приданое она принесла ему Влахернское с 518 десятинами земли. С этого времени вплоть до 1917 г. Кузьминки принадлежали Голицыным.

С середины XVIII в. для Кузьминок начинается период расцвета. Михаил Михайлович Голицын с первых же дней всецело отдаётся заботам по устройству своей подмосковной. В 1759—1762 гг. вместо сгоревшей деревянной церкви по проекту архитектора И.П. Жеребцова строится новый каменный храм, который богато украшается. Возводятся различные хозяйственные постройки, оранжереи, другие здания. При этом крестьянские дворы были перенесены на новое место, примерно за версту от храма, где возникает новое селение, названное Аннино, по имени супруги князя.

Центром усадьбы становится главный дом, построенный в конце XVIII в. архитектором И.В. Еготовым. Своим фасадом он выходил на парадный двор, окружённый с восточной и южной сторон регулярным садом с прямой подъездной аллеей. Одновременно в пойме небольшой речки Пономарки был устроен каскад из 4 прудов, общей площадью 30 гектаров. Самый большой из них — Верхний Кузьминский занимает территорию 15 гектаров, другие носят названия: Нижний Кузьминский, Шибаевский и Щучий. В 1794—1798 гг. усадебный храм был перестроен архитектором P.P. Казаковым в строгих формах стиля классицизма, с тосканскими портиками и круглым световым барабаном с главкой-бельведером.

М.М. Голицын владел Кузьминками на протяжении почти полувека, вплоть до своей кончины в 1804 г. После этого еще 12 лет имением владела его вдова Анна Александровна, которая продолжала расширять свою усадьбу. Незадолго до войны с Наполеоном она округлила владения Кузьминок, прикупив к ним у казны за 20 тыс. рублей 100 десятин земли с мелким лесом в местности Вёшки.

Под конец жизни Анне Александровне пришлось пережить горькие минуты разорения Кузьминок французскими солдатами в 1812 г. Хозяева не ожидали, что Москва будет сдана Наполеону, и поэтому много из усадьбы вывезти не успели. После отступления врага оказалось, что церковь и господский дом были полностью разграблены, вся мебель в доме сломана, а у крестьян захвачены и увезены хлеб, сено, скот и другие припасы.

Несмотря на это, Кузьминки возрождаются вновь, причём с большим блеском и пышностью. В 1813—1815 гг. по соседству с главным домом архитектором А.Н. Воронихиным был построен так называемый «Египетский домик», представляющий собой павильон, украшенный в египетском стиле.

После смерти Анны Александровны в 1816 г. хозяевами имения становятся её сыновья Александр (1772—1821) и Сергей (1774—1859), а после кончины брата с 1821 г. единоличным владельцем усадьбы становится князь Сергей Михайлович Голицын. Именно при нём усадьба получает законченный облик и входит в число наиболее известных подмосковных имений, встав в один ряд с Останкином, Архангельским и Кусковом.

Вскоре он приступает к дальнейшему обустройству усадьбы, которое велось при участии видного московского зодчего Д. И. Жилярди. В 1819—1823 гг. тот возводит комплекс Конного двора. В 1826 г. по его проекту устраивается висячий мост на остров. На пруду была устроена целая флотилия из яхты и нескольких ботиков, которые обслуживали специально нанятые матросы. Возводятся новые каменные хозяйственные постройки. Особое внимание уделяется оранжереям. По описи 1829 г., в них имелось 152 лимонных дерева, 291 померанцевых, 26 апельсиновых, 502 грушевых, 509 слив, 217 вишнёвых, 618 ананасных. Уходом за растениями были заняты 30 садовников. Интересно, что оранжереи не только оправдывали себя, но и приносили владельцу ежегодный доход в 3 тыс. рублей. Около оранжерей был разбит парк в английском стиле, за которым следили 40 рабочих. Вскоре он стал излюбленным местом загородных прогулок москвичей, которых привлекали чисто подметенные дорожки, посыпанные красным песком, вдоль которых стояли чугунные лавочки и диваны для отдыхающих.

В 1831 г. Сергей Михайлович Голицын вновь расширяет имение прикупкой за 12 тыс. рублей у Егора Дмитриевича Фалеева, из калужских купцов, позднее выбившегося в личные дворяне, 120 десятин земли, занятой лесом и частично пашней. В следующем году при въезде в усадьбу он ставит парадные ворота, отлитые из чугуна на его собственных заводах. Рассказывали, что на них ушло до 18 тыс. пудов чугуна.

В 1844 г. по проекту Д.И. Жилярди на пруду были сооружены гранитные пристани из серого дикого камня со львами, а на берегу пруда были устроены «пропилеи» — декоративное сооружение из двойного ряда колони. На месте старого деревянного домика, где, по преданию, в начале XVIII в. останавливался во время приездов в Кузьминки Пётр I, был устроен чугунный обелиск. В следующем году на конной ферме, считавшейся одной из лучших в России, были установлены две конные группы — копии тех, что стоят на Аничковом мосту в Петербурге. Работы по устройству усадьбы велись в общей сложности на протяжении 30 лет вплоть до 1856 г.

В историю московской жизни первой половины XIX в. Кузьминки вошли своими знаменитыми гуляньями, когда в летние дни парк был открыт два раза в неделю для всей «приличной» публики. Москвичи ездили сюда всей семьёй на целый день, запасшись провизией, даже со своим самоваром, на случай, если столики, предназначенные для чаепитий, все будут заняты. Но наиболее известным было ежегодное гулянье в день 2 июля, когда праздновался храмовый праздник Влахернской иконы Божьей матери. По своему размаху оно не уступало известному гулянью москвичей на 1 мая в Сокольниках. По воспоминаниям очевидцев, в этот день с раннего утра тысячи экипажей направлялись в имение Голицына, и все девять вёрст от тогдашней Москвы до Кузьминок дорога представляла собой по сути оживлённую городскую улицу. После торжественного богослужения, где присутствовала вся московская знать, начиналось собственно гулянье. В саду гремели оркестры, на прудах скользили шлюпки с матросами, в одной из рощ ставились самовары. Особое место было выделено для простого народа. По своему размаху эти праздники напоминали старикам пиры вельмож «золотого XVIII столетия» и их часто сравнивали с теми, что в свое время давали Екатерине II Потёмкин, Орлов и Шереметев. По весьма приблизительным подсчетам, в этот день в Кузьминки приезжало до 12 тыс. экипажей, а всего в саду гуляло более 100 тыс. москвичей. Гулянье заканчивалось уже глубокой ночью, когда небо озарял великолепный фейерверк в 40 тыс. огней.

В 40-е годы XIX в. князь СМ. Голицын пригласил в Кузьминки одного из своих знакомых Павла Сумарокова. Заглянем в его дневник. Он так описывал Кузьминки: «Местоположение плоское, весьма обыкновенное, но искусство и полтора миллиона рублей превратили Кузьминки в прекраснейшую подмосковную. Князь пригласил меня туда на храмовый праздник 2 июля. Кареты, коляски тянулись рядами, нищие мальчики и девочки бежали рысью, умоляя о подаянии. Своротили с большой дороги и показалась чугунная решётка, за нею другой двор, другая решётка с бронзовыми украшениями, с княжеским гербом на воротах. Куча официантов стояла на крыльце, и в комнатах много гостей, одни сидели на балконе, другие играли в карты. Дом дубовый, прибран со вкусом и достоин великого внимания. Оный существует 158 лет, и Пётр Великий часто бывал в нем у Строганова. За обед поместилось 136 посетителей; всё барское, богатое, вина редкие, плодов горы, гремит музыка, в окна заглядывают любопытные — шляпы, перья, бороды между ними. Незваных сих гостей было до 5 тысяч, и коляски, тележки, дрожки занимали все аллеи. Сады с пригорками, речками, беседками великолепно соединяются между собой и представляли тогда модные, шумливые общества. К вечеру вся зелень осветилась разноцветными фонарями, и фейерверк заключил празднество, похожее на царское».

Подобное великолепие продолжалось почти до отмены крепостного права в 1861 г. Князь Сергей Михайлович Голицын не дожил до этого двух лет. После его кончины имение отошло в 1859 г. к его племяннику Михаилу Александровичу Голицыну, но тот вскоре умер, и Кузьминки достались его 17-летнему сыну Сергею (1843—1915). Он дослужился до чина полковника, а по придворной линии получил звание егермейстера. В историю своей эпохи он вошёл тем, что эпатировал светское общество, записавшись в купцы первой гильдии и занявшись при этом коммерцией. Новый владелец уже не мог поддерживать усадьбу с прежним размахом. По семейным обстоятельствам с 1873 г. для своего летнего отдыха он выбирает другую свою подмосковную — село Дубровицы под Подольском, а усадьба в Кузьминках приспособляется под сдачу внаём дачникам. После отъезда С.М. Голицына из имения Кузьминки окончательно превращаются в дачный посёлок, соединявшийся летом регулярным движением с ближайшими железнодорожными станциями. В конце 1900-х годов С.М. Голицын предлагал продать имение городу для устройства в нём новых полей орошения, т.е для расширения городской канализации. Но Кузьминки являлись майоратом, на их продажу требовалось личное согласие царя, однако Николай II отказал в этой просьбе, полагая, что имение должно было оставаться в роду Голицыных.

После революции в усадьбе разместился с 1918 г. Институт экспериментальной ветеринарии. Из-за этого решения Кузьминки приходят в упадок, и лишь в 1990-е годы здесь создается музей усадебной культуры.

Кунцево

Первые сведения о Кунцеве относятся к 1627 г., когда это была деревня на речке Хвилке, принадлежавшая старице княгине Ирине Ивановне Мстиславской, владелице Филей. В деревне стоял всего один крестьянский двор с двумя жителями. После смерти Мстиславской Кунцево в 1639 г. стало дворцовым владением, а вскоре превратилось в пустошь и еще через десять лет, в 1649 г., было продано боярину Илье Даниловичу Милославскому.

До середины XVII в. Милославские были хотя и древним, но не игравшим значительной роли родом. Своё происхождение они вели от литовского выходца Вячеслава, прибывшего в Москву в 1390 г. в свите великой литовской княжны Софьи Витовтовны, невесты великого московского князя Василия I На Руси Вячеслав крестился, женился, получил поместья и остался навсегда. Милослазские так и оставались бы обычным рядовым родом, если бы не случай.

В начале 1647 г. молодой царь Алексей Михайлович задумал жениться, но посоветовать ему — на ком остановить свой выбор — было некому. Родители царя к этому времени умерли, и Боярская дума решила провести сватовство царя с государственным размахом. По всей стране были разосланы известия о предстоящей царской женитьбе, для чего предлагалось привезти в Москву самых красивых девушек. Специальная комиссия отобрала из желающих двести девиц, а уже из них отобрали шесть наиболее красивых, из которых сам царь выбрал одну — дочь Фёдора Всеволожского Евфимию. И сейчас подобные конкурсы красоты вызывают массу конфликтов, обид и тревог со стороны соперниц. Что же говорить о XVII в.! Узнав о своём счастье, царская невеста упала в обморок. Из этого недоброжелатели тотчас вывели, что невеста подвержена падучей болезни, и несчастную вместе с родными сослали в Сибирь, откуда ей только через шесть лет было позволено выехать в дальнюю деревню под Касимовым. В этом деле было много неясного и загадочного. Ходили слухи, что Всеволожскую «испортили» жившие во дворце матери и сёстры знатных девиц, отвергнутых царём. Позднее было проведено следствие и виновным был признан некий Мишка Иванов, крепостной двоюродного брата царя боярина Никиты Ивановича Романова, которому предъявили обвинение в «чародействе, костном разводе (т.е. гадании на костях. — Авт.) и наговорах».

Но, судя по всему, нити происшедшего тянулись к царскому воспитателю Борису Ивановичу Морозову, которому почему-то не нравились Всеволожские и который метил на двух сестёр Милославских. Одну из них он хотел сосватать царю, а другую — себе, и таким образом обезопасить себя от соперничества с новыми царскими родственниками. Это ему удалось: через год, 16 января 1648 г., царь женился на дочери Ильи Даниловича Милославского Марье, а ещё через десять дней Морозов взял в жены её сестру Анну.

Отец царицы Илья Данилович получил боярский чин, а через несколько месяцев, после московского восстания 1648 г., когда царь был вынужден отстранить Морозова, фактически возглавил правительство. Помимо этого он занимался и предпринимательской деятельностью, скупая пеньку, поташ и другие товары для вывоза за границу. По воспоминаниям Самуила Коллинса, врача при царском дворе в 1659—1666 гг., Милославский «красивый мужчина, крепок сложением, как Геркулес, имел большие способности и такую огромную память, что помнил имена всех должностных чиновников 80-тысячного войска, знал, где они живут и какую должность каждый из них занимает. Царь его больше боялся, нежели любил, но царица всегда держала его сторону. Его сделали государственным казначеем и дали ему еще 6 или 7 должностей, которые он все исполнял очень деятельно, только не бескорыстно». Во многом благодаря этому при нём Кунцево было заселено крестьянами и превратилось в сельцо.

Видную роль при дворе Милославский играл вплоть до своей смерти в 1668 г. Затем Кунцево снова на небольшой срок становится дворцовым владением, но в 1672 г. было отдано его племяннику — Ивану Михайловичу Милославскому. Он был боярином и играл видную роль в первые годы царствования Петра I В 1686 г. село достается его дочери Феодосье, через два года вышедшей замуж за имеретинского царевича Александра Арчиловича. Однако в 1689 г. она умерла, и по указу 1689 г. царевны Софьи Кунцево было отдано патриарху «для вечного поминовения» рода Милославских, к которому принадлежала по женской линии сама царевна. По описанию этого года, в сельце Кунцеве упоминаются усадьба, скотный двор, три людские избы, три сада, располагавшихся позади усадьбы, и пруд на речке Хвилке.

Но близкая к Москве усадьба приглянулась многим. В 1690 г. патриарх Иоаким меняет Кунцево на другое имение владельцу соседней Сетуни Андрею Артамоновичу Матвееву. Однако у того в руках сельцо не задержалось, и он был вынужден в том же году уступить его своему соседу, владельцу Филей Льву Кирилловичу Нарышкину. С этого времени на протяжении свыше 150 лет Кунцево вместе с Филями принадлежало Нарышкиным. По описанию 1704 г., в Кунцеве значились «двор вотчинников, двор конюшенный и двор птичий», в которых числилось 12 человек.

После смерти Льва Кирилловича в 1705 г. Кунцево досталось его малолетним детям Ивану, Александру и Евграфу (последний умер через год) и находилось долгое время в их совместном владении. Лишь после раздела отцовских имений с братом Кунцево досталось Александру Львовичу Нарышкину.

При нём здесь строится Знаменская церковь, по которой с 1745 г. Кунцево иногда именуется и Знаменским. Тогда же здесь возводится и усадебный дом, дошедший до нас со значительными переделками. Усадьбы Нарышкиных в Филях и Кунцеве в 1763 г. посетила Екатерина II. Событие это запомнилось местным жителям своей пышностью и о нём долго вспоминали. Позднее родилась легенда, что Большая Филёвская улица— это дорога из Филей в Кунцево, которую построили за одну ночь крестьяне для проезда императрицы.

После семейного раздела Нарышкиных Кунцевом с 1746 г. стал владеть Лев Александрович Нарышкин, проведший всю свою жизнь при дворе. Екатерина II вспоминала о нём в своих «Записках»: «Это была одна из самых странных личностей, каких я когда-либо знала, и никто не заставлял меня так смеяться, как он. Это был врожденный арлекин. Если бы он не был знатного рода, к какому он принадлежал, то он мог бы иметь кусок хлеба и много зарабатывать своим действительно комическим талантом: он был очень неглуп, обо всём наслышан, и все укладывалось в его голове оригинальным образом». Более желчную характеристику Нарышкину в своем сочинении «О повреждении нравов в России» дал другой его современник князь М.М. Щербатов: «…такова ума, который ни к какому делу стремления не имеет, труслив, жаден к честям и корысти, удобен ко всякому роскошу, шутлив, и словом по обращениям своим и по охоте шутить более удобен быть придворным шутом нежели вельможею».

После смерти Льва Александровича Кунцево досталось его сыну Александру Львовичу Нарышкину. При нём, на рубеже XVIII- XIX вв. Кунцево благодаря близости к Москве и красивой местности становится дачной местностью. В 1799—1800 гг. здесь проводит летние месяцы знаменитый писатель и историк Николай Михайлович Карамзин. Именно в Кунцеве он обдумывает замысел создания «Истории государства Российского». Сохранилось его письмо поэту И.И. Дмитриеву: «Кунцово. 20 мая 1800 г. Пишу к тебе, сидя на высоком берегу Москвы-реки под тенью густых лип и взглядывая на обширную равнину, которую вдали ограничивают рощи и пригорки». И далее: «…в окрестностях Москвы нет ничего ему подобного красотою. Хозяин живет в Петербурге, а я рву ландыши на его лугах, отдыхаю под ветвями его древних дубов, пью чай на его балконе! Свет принадлежит тому, кто им наслаждается; это мирит меня с Провиденьем и недостойными богачами».

Живописная природа привлекала сюда многих знаменитостей. Бывали в Кунцеве писатели и поэты Д.В. Давыдов, И.С. Тургенев, А.И. Герцен, Н.П. Огарев, Д.В. Григорович, Н.А. Некрасов, Л.Н. Толстой, Э.Г. Багрицкий, художники А.К. Саврасов, И.Н. Крамской. В романе И.С. Тургенева «Накануне» все основные события разворачиваются именно в Кунцеве.

Нарышкины владели Кунцевом до 1865 г., когда вынуждены были за 200 тыс. рублей продать имение Солдатенковым и другим лицам. Усадебным домом стал владеть известный в своё время издатель Кузьма Терентьевич Солдатенков. По воспоминаниям современников, он «жил в Кунцеве весело: задавал лукулловские обеды и сжигал роскошные фейерверки с громадными щитами, снопами из ракет, с бенгальскими огнями». По праздникам и воскресеньям сюда приглашались девки и парни из соседних Мазилова и Крылатского. Они водили хороводы, «за что получали от Солдатенкова платки, пряники, орехи и другие подарки».

В 1870 г. через Кунцево прошла железная дорога Москва — Смоленск. Первоначально она была одноколейной, а в 1879 г. проложили и второй путь. Строительство дороги дало толчок появлению дач, и Кунцево становится излюбленным местом летнего отдыха и загородных прогулок москвичей. Часть имения Солдатенков разделил на участки и стал сдавать их под дачи. Местные жители возводят целый дачный посёлок, получивший название Нового Кунцева, дома в котором сдаются на лето дачникам из небогатой публики. В 1912—1913 гг. здесь на дачах жили Сергей Есенин и Владимир Маяковский. С расчётом на дачную публику появляются чайные, трактиры и лавки. Строится здание синематографа (так тогда называли кинотеатры). Любопытно, что здесь снимаются и первые кинокартины. В частности, в 1915 г. на высоком берегу Москвы-реки снималась большая часть фильма по мотивам оперы «Псковитянка», в котором играл Ф.И. Шаляпин. В 1913 г. в Кунцеве Надеждой Григорьевной, вдовой тайного советника Василия Ивановича Солдатенкова (он был племянником Кузьмы Терентьевича), в память о супруге строится храм Знамения Богородицы, сохранившийся до сих пор. Он был воздвигнут по проекту академика архитектуры С.У. Соловьёва.

Уже с конца XIX в. здесь появляются первые промышленные предприятия, начинают селиться их рабочие. Всё это приводит к тому, что в 1925 г. Кунцево получает статус города. В это время в нём насчитывается около полутора тысяч домов и 8,9 тыс. жителей. Вскоре город становится центром района Московской области, в состав которого входила практически вся территория современного Западного округа Москвы. Начинается активное жилищное строительство, в основном из одноэтажных деревянных домов, проводится водопровод, электричество, появляются в 1930 г. первые телефоны. Но дачной местностью Кунцево оставалось вплоть до Великой Отечественной войны. В одном из домов города в 1930-е годы жил в летние месяцы известный писатель Аркадий Гайдар.

В предвоенные годы в СССР усиленно развивалась авиация. Свою лепту внесло в её развитие и Кунцево. В 1925 г. здесь был размещен один из первых советских воздухоотрядов. Именно из Кунцева в 1933 г. был совершен первый полёт в стратосферу, побивший все тогдашние мировые рекорды по высоте и дальности полёта.

После Великой Отечественной войны начинается капитальная застройка городской территории кирпичными домами. Сначала это были двух- и трехэтажные здания. Позднее их сменяют многоэтажные дома. Появляются новые промышленные предприятия, и старое Кунцево с его дачными домиками уходит в прошлое. В 1960 г. город поглощается Москвой (в этот момент в Кунцеве было 111,1 тыс. человек), и с этого времени его история уже неразрывно связана с судьбами столицы.

Рублёво

Ныне в состав района входит и посёлок Рублёво, расположившийся уже за пределами кольцевой автодороги. Откуда произошло его название? Известно предположение, что Рублёво получило своё имя от рубленых деревянных домов, на строительство которых шел местный строевой лес. Однако в действительности дело обстояло иначе. Как и большинство древних селений Подмосковья, оно получило своё название от фамилии первых владельцев. В старинных документах нам порой встречается фамилия Рублёвых, и на память сразу же приходит имя знаменитого иконописца первой половины XV в. Андрея Рублёва. Вероятно, от одного из лиц, носивших эту фамилию, и произошло название деревни.

В сохранившихся документах деревня Рублёво впервые упоминается в начале XVII в. А в середине этого столетия она принадлежала видному боярину князю Борису Михайловичу Лыкову. После его смерти она перешла в дворцовое ведомство, а при Петре I стала собственностью Нарышкиных. Они владели Рублёвом более полувека, а в середине XVIII в. деревня в качестве приданого перешла к Разумовским. Вплоть до конца XIX в. Рублёво оставалось небольшой деревушкой.

Широкую известность Рублёво получило уже в начале XX в., когда здесь развернулось широкое строительство. Оно было связано с постройкой водопроводной станции. К началу XX в. Москва переживала строительный бум — на месте прежних одно- и двухэтажных зданий возводились новые многоквартирные дома. Для их обслуживания требовалась в немалых количествах вода. Построенный ещё на рубеже XVIII — XIX вв. Мытищинский водопровод, несмотря на неоднократную модернизацию, уже не справлялся с водоснабжением города и поэтому в помощь ему было решено устроить новый водозабор на Москве-реке. Инициатором, главным организатором строительства и автором проекта стал известный инженер Н.П. Зимин. Место для него было выбрано в 50 верстах выше города по течению реки близ деревни Рублёво.

Строительство началось в 1900 г., а сама водопроводная станция (первоначально она называлась Рублёвской водокачкой) начала действовать с 1903 г. 27 июня 1903 г. состоялось её торжественное открытие. На берегу Москвы-реки был сооружён водоприёмник, откуда вода поднималась паровыми насосами в отстойники, а затем направлялась на фильтрование и очистку. Очищенная вода перекачивалась потом по чугунным водоводам длиной 15 км в огромные резервуары на Воробьёвых горах, откуда уже самотеком поступала в городскую водопроводную сеть. Первоначально Рублёвская станция подавала ежесуточно по 500 тыс. вёдер воды (около 6 тыс. кубометров), что составляло почти 90% всей подаваемой в Москву воды. На момент своего создания она была крупнейшей в стране.

На месте деревни возник небольшой посёлок, население которого обслуживало станцию. К посёлку было проведено шоссе, а чуть позже (в конце 1918 г.) построена железнодорожная ветка от Кунцева, длиной 12 км. Со временем Рублёвская станция всё более расширялась — уже в 1908 г. приступили к сооружению второй, а в 1911 г. — третьей очереди Рублёвского водопровода. К 1917 г. станция уже подавала в город 133 тыс. кубометров воды в сутки. На ней к этому времени работало 454 штатных работника.

Совершенствование оборудования и наращивание мощности станции продолжалось и в дальнейшем. Вместе со станцией развивался и поселок Рублёво. В 1926 г. в нём жило 1200 человек, и в августе 1928 г. он был отнесен к категории рабочих посёлков. В 1930-е годы проводится реконструкция станции. В последний предвоенный год она уже подавала по 660 тыс. кубометров, а в посёлке тогда жило 5500 человек. В 1950-1960-е годы станция продолжает развиваться. Благодаря строительству Можайского, Рузского и Озернинского водохранилищ мощность Рублёвской станции всё возрастала. К 1959 г. в Рублёве жило 7400 человек. Ощущалась острая нехватка жилья, и поэтому в 1960-1970-х годах здесь разворачивается жилищное строительство: посёлок застраивается современными жилыми домами. Посёлок расположился за пределами Кольцевой автодороги, служившей долгое время границей Москвы. Но благодаря своему значению для города он не входил в состав столичной области, а еще с 1919 г. находился в административном подчинении Моссовета. В начале 1990-х годов после образования Западного административного округа Рублёво окончательно вошло в состав его территории.

Куркино

Старинное село Куркино на реке Сходне вошло в состав столицы лишь в 80-х годах XX в. В сохранившихся источниках оно упоминается лишь с начала XVII в., хотя, несомненно, существовало гораздо раньше. Приоткрыть завесу неизвестности помогает обращение к топонимике и тот факт, что в переписной книге 1686 г. фигурируют два других названия этого села: Константиновское, Курицыно тож.

Судя по второму из них, село, по всей видимости, могло принадлежать Григорию Ивановичу Курице Каменскому, боярину и наместнику великой княгини Марии Ярославны в Ростове в третьей четверти XV в. Он стал родоначальником фамилии Курицыных. Позднее название села, происходившее от их фамилии, постепенно трансформировалось и превратилось в Куркино.

Согласно писцовой книге 1623 г., сельцо Куркино принадлежало двум владельцам. Одна половина с прилегавшими землями составляла вотчину князя Ивана Ивановича Одоевского, купившего её в 1617 г. у своей невестки Анны Ивановны. Другая половина сельца сначала числилась за Плакидой Мякининым, а в 1622 г. её купил у него Тимофей Боборыкнн. В сельце находились два двора вотчинников, где жили их «деловые» люди, два людских двора (2 человека), 8 крестьянских и 5 бобыльских дворов, в которых значились 22 человека.

Киязь Иван Иванович Одоевский в источниках упоминается с 1608 г., когда служил рындой при царе Василии Шуйском. Затем он воеводствует в 1613 г. в Вологде, куда был послан князем Д.М. Пожарским, позднее участвует в дипломатических переговорах с персидскими послами, был воеводой во Пскове, а в 1622 г. пожалован в бояре. В 1626 г. Иван Иванович назначается первым воеводой в Новгород, где тремя годами позже скончался. О его совладельце Тимофее Ивановиче Боборыкине сведений сохранилось меньше. В 1618 г. его посылают строить Кузнецкий острог в Сибири, воеводой которого затем он и оставался вплоть до 1622 г., когда возвратился в Москву и приобрёл подмосковную. В 1633 г. в Муроме и Нижнем Новгороде он собирал ратных людей, через некоторое время видим его при дворе, а ещё через несколько лет сведения о нём обрываются.

В 1639 и 1641 гг. Куркино скупил по частям боярин и воевода князь Алексей Иванович Воротынский. Новый владелец был человеком очень близким ко двору, будучи женатым на сестре царицы Евдокии, жены царя Михаила Романова, — Марии Лукьяновне Стрешневой, и умер ещё нестарым человеком в бытность полковым воеводой в Туле, в июне 1642 г. После его кончины Куркино перешло во владение его единственного сына, боярина и дворецкого, князя Ивана Алексеевича Воротынского, являвшегося по матери двоюродным братом царя Алексея Михайловича и участвовавшего во всех его походах. По переписи 1646 г., в Куркине и соседней деревне Барашки состояло 23 крестьянских и 3 бобыльских двора, где проживало 62 человека. Около 1678 г. на средства И.А. Воротынского в селе была построена каменная церковь во имя Владимирской иконы Пресвятой Богородицы. Перепись 1678 г. рисует картину богатой боярской усадьбы со значительным штатом холопов. Тогда в Куркине было 22 двора конюхов, псарей, сокольников и истопников и 14 крестьянских дворов, в которых жили 48 человек. В деревне Барашки числилось 5 крестьянских дворов. После смерти И.А. Воротынского в июне 1679 г. род князей Воротынских пресёкся, а вотчина досталась его вдове княгине Настасье Львовне.

Княгиня в 1691 г. променяла Куркино и Барашки патриарху Адриану. Последний послал в благодарность ей «образ Пречистые Богородицы Владимирския, оклад и венец» за то, что «поступилась» селом и деревней в «дом Пречистыя Богородицы и святейшему патриарху».

По описанию 1704 г., в Куркине и Барашках имелось 36 крестьянских дворов, в которых жили 115 душ. Кроме того, у церкви находились дворы священника и дьячка. В середине XVIII в. Куркннская церковь приходит в ветхость. Местный священник обращается с просьбами о её ремонте в Синодальное экономическое правление. Средства были отпущены, и во второй половине XVIII в. производились «возобновление и почннка» храма. В результате работ основной объём здания был сохранён, но паперти и крыльцо были утрачены. Первоначальная архитектурная обработка сохранилась на восточной стене и барабане главы церкви.

После секуляризации церковных земель в 1764 г. куркннские крестьяне перешли в управление Коллегии экономии, а затем слились с общей массой государственных крестьян. По данным 1760 г., в Куркине было 30 дворов, где проживало 170 душ обоего пола. С проведением Петербургского шоссе часть куркинскнх крестьян переселилась в деревню Кобылья Лужа, возникшую при этой дороге. В 1850-х годах Куркино становится центром волости. Согласно ревизии 1858 г., здесь имелось 33 двора и 209 душ крестьян.

По реформе 1861 г. местным крестьянам было выделено 584 десятины земли, или 2,8 десятины на одну ревизскую душу. Этого количества было явно недостаточно, и поэтому хозяйство крестьян начинает в основном поддерживаться преимущественно неземледельческими заработками.

В конце XIX в. в Куркине насчитывалось 39 семей и 306 душ. Среди них грамотных и учащихся было 36 человек. Все крестьяне, кроме одной семьи, обрабатывали свою землю. При этом 25 семей имели плуги, а один двор и наёмных работников. Все семьи были связаны с различными неземледельческими промыслами. Наряду с мужскими развивались и женские промыслы. В 29 дворах женщины вязали чулки и носки на продажу.

В сентябре 1872 г. местное крестьянское общество продает из своего надела 30 десятин статскому советнику Григорию Антоновичу Захарьину, выдающемуся врачу-терапевту, основателю московской клинической школы, профессору и директору терапевтической клиники Московского университета, почётному члену Академии наук. Он часто приезжал в свою усадьбу, построенную около села, общался с местными жителями, помогал крестьянам хлебом и деньгами, делал денежные взносы в пользу церкви.

Будучи человеком состоятельным, Григорий Антонович большие денежные средства жертвовал на стипендии и пособия неимущим студентам, Московскому университету и Физико-медицинскому обществу. С момента назначения профессором университета Захарьин передавал своё жалованье нуждающимся студентам, на свои средства посылал за границу учеников для усовершенствования знаний. Большие суммы он выделял для начальных школ Пензенской и Саратовской губерний, с которыми были связаны его детство и юность. Он и члены его семьи содействовали созданию в Москве Музея изящных искусств.

По инициативе его дочери П.Г. Подгорецкой в 1899 г. в Куркине, у церкви, по проекту Ф.О. Шехтеля была построена фамильная часовня, где были похоронены сам Г.А. Захарьин, его жена и сын Сергей. Для увековечения их памяти родные по специальному проекту архитекторов и художников И.Э. Грабаря, А.И. Клейна н А.В. Розенберга построили в усадьбе больницу-памятник. Больница «Захарьино» начала работать в 1914 г., а в феврале 1915 г. в ней был открыт госпиталь для воинов.

В начале 1900-х годов в Куркине проживало более 220 душ, имелись начальная церковно-приходская школа, две чайных и две мелочных лавки. В 1908 г. организуется кредитное товарищество, предоставлявшее ссуды крестьянам.

Через десять лет после революции, в 1927 г., в Куркине проживало 360 человек, т.е. почти в полтора раза больше, чем в начале XX в. Было восстановлено и даже увеличилось поголовье скота по сравнению с дореволюционным временем. У крестьян имелось 50 лошадей, 58 голов крупного рогатого скота и 55 овец. Значительно уменьшилось количество крестьян, имевших подсобные заработки. Это объяснялось прежде всего закрытием после 1917 г. промышленных предприятий, находившихся поблизости от села. В 1927 г. кустарными промыслами занимались 8 человек в 8 хозяйствах: 4 столяра и 4 других кустаря. На фабрике работал только один человек. Двое занимались извозным промыслом и шестеро имели другие подсобные заработки. Два двора сдавали внаём свои жилые помещения.

В годы нэпа возобновило свою деятельность кредитное товарищество. Число его членов в короткий срок выросло в несколько раз. Если в 1925 г. ими являлись 169 человек, то через два года — 734 человека. С началом коллективизации в 1931 г. кредитное товарищество было ликвидировано, а в Куркине организовали колхоз «Красные всходы». На территории больницы «Захарьино» вместо госпиталя в 1920 г. разместился детский костно-туберкулезный санаторий, а в 1923 г. он был перепрофилирован на лечение легочного туберкулеза. В санатории в 1920-х годах жили и работали: хирург С.С. Юдин, живописец-передвижник Н.А. Касаткин, заведовавший здесь художественно-просветительской студией, художница А.Л. Ржевская. Консультационную работу в санатории вёл один из основоположников детской хирургии профессор Т.П. Краснобаев. Существенный вклад в развитие больничного центра внёс видный фтизиатр профессор В.А. Воробьёв. Осенью 1920 г. в санатории отдыхал и работал известный живописец и график A.M. Васнецов. Здесь им был написан этюд с видом на долину Сходни.

В период Великой Отечественной войны многие жители села ушли на фронт, оставшиеся в тылу трудились на оборонных заводах Москвы и Подмосковья, в местном колхозе. Находившаяся поблизости от Куркина фабрика № 3 выпускала шинельное сукно и одеяла для армии. В санатории «Захарьино» зимой 1941/42 гг. размещался госпиталь. В феврале 1942 г. он был реорганизован в городскую туберкулезную клиническую больницу.

В послевоенные годы в результате укрупнения Куркинский колхоз включили в состав большого совхоза «Путь к коммунизму», позднее ставшего аграрно-торговым предприятием «Химки». В марте 1984 г. указом Президиума Верховного Совета РСФСР Куркино было передано в подчинение Московскому городскому совету, а в декабре 1985 г. включено в состав Москвы. В 1990-е годы здесь началось массовое жилищное строительство.

Машкино

По соседству с Куркином до недавнего времени находилась деревня Машкиио. Впервые она упоминается как «пустошь, что было сельцо Машкиио», писцовой книгой 1584 г. в составе вотчины дворцового села Черкизова. В первой половине XVII в. эти земли заселяются вновь, и в этот период сельцо Машкнно числится за князем Алексеем Ивановичем Воротынским. После смерти А.И. Воротынского в 1642 г. вотчина перешла к его сыну, боярину Ивану Алексеевичу Воротынскому, а затем к дочери последнего Наталье Ивановне, вышедшей замуж за князя Петра Алексеевича Голицына (1660—1722). Сельцо было небольшим: по описанию 1709 г. в нём зафиксировано 7 крестьянских дворов и 4 пустых двора: один хозяин двора был взят в солдаты, другие за «скудостью» жили у родственников.

После князя П.А. Голицына сельцо перешло к его старшему сыну Василию Петровичу, а затем к внуку, корнету гвардии Ивану Васильевичу Голицыну (1712—1773). При нём в середине XVIII в. здесь имелось уже 20 крестьянских дворов, в которых проживали 144 человека. Судя по «Экономическим примечаниям» 1800 г., Машкином владела дочь И.В. Голицына под опекой родственника — полковника И.С. Долгорукова. Отмечены «дом господский деревянный», а также «пруд без рыбы».

В начале XIX в. часть вотчины оказалась во владении Александры Яковлевны Гиршфельд, урождённой княжны Долгоруковой, а накануне войны 1812 г. Машкино перешло к двоюродному брату И.В. Голицына, князю Сергею Александровичу Меншикову (1746—1815), позднее действительному тайному советнику и сенатору. После утраты господского дома оно стало числиться деревней. Последним помещиком в Машкине с 1815 по 1861 г. являлся Александр Сергеевич Меншиков, известный государственный и военный деятель, генерал-адъютант и адмирал, оказавшийся бездарным командиром русской армии во время Крымской войны. В этот период население Машкина практически не увеличивается (в 1852 г. в нём, как и столетием раньше, значилось 20 крестьянских дворов). Этому способствовали переводы крестьян из Машкина во вновь образованную на Петербургском шоссе деревню Кобылья Лужа (позже она стала называться Родионовом и в XX в. вошла в черту города Химки).

При проведении реформы 1861 г. размер душевого надела у машкинских крестьян составил всего 1,5 десятины, тогда как в среднем по волости на каждую ревизскую душу было выделено по 2,7 десятины земли. Малоземелье приводило к тому, что половина домохозяев не имела лошадей и коров. Поэтому значительная часть жителей вынуждена была уходить на заработки по «годовым билетам» в Москву и другие места. Часть женщин занималась вязанием на продажу чулок.

На рубеже XIX-XX вв. роль промыслов всё более возрастает. Если в 1899 г. ими здесь занимались 43 человека, то в 1911 г. — уже 63 человека, или более половины населения деревни.

Первая мировая война, революционные события, разруха, наступившая вследствие Гражданской войны, привели к тому, что промыслы приходят в упадок, а крестьяне потеряли многие источники подсобных заработков. Правда, следует отметить увеличение размеров их земельных угодий в результате конфискации помещичьего землевладения. Если в 1899 г. крестьяне имели 98 гектаров земли, то к 1927 г. в их собственности находилось уже 137 гектаров. К этому времени население деревни составило 132 человека.

Во время проведения коллективизации в Машкине организовали колхоз «Труженик». Однако работал он не слишком удачно. Свою роль в этом сыграла как низкая оплата крестьянского труда, так и непосредственная близость нового рабочего посёлка, а затем города Химки с его крупными промышленными предприятиями. Всё это привело к отливу значительной части населения деревни в промышленность. В послевоенные годы Машкинский колхоз вошёл в состав большого совхоза «Путь к коммунизму».

С ростом города Химки значительная часть земельных угодий около Машкина была отведена под городское кладбище, которое все больше и больше расширялось. Это соседство привело к тому, что во второй половине 1980-х годов Машкиио фактически прекратило своё существование. Деревня из-за близости кладбища была объявлена запретной зоной, на её месте построены различные склады, а её жители переселены в Химки и Зеленоград. Но ещё в 1984 г. деревня была передана в подчинение Моссовета, а в 1985 г. эта территория была официально включена в состав столицы.

Юрово

Ещё одним селением на территории этого района была деревня Юрово, располагавшаяся севернее Куркина. Первое упоминание о ней в сохранившихся источниках содержит писцовая книга 1584 г., зафиксировавшая на речке Всходне деревню Юрово, находившуюся в составе дворцовой вотчины соседнего села Черкизова.

В первой половине XVII в. значительные части дворцовых земель были розданы и проданы отдельным боярам и дворянам. Новое упоминание деревни Юрово мы встречаем в 1646 г. в составе вотчины Андрея Львовича Плещеева. Центром этого имения было сельцо Караваево на реке Всходне с 13 крестьянскими дворами, а в деревне Юрово числилось 4 крестьянских двора. Во второй половине XVII в. сельцо Караваево с деревнями Юрово и Машкино оказались в вотчине боярина Ивана Алексеевича Воротынского, владельца соседнего села Куркина, а после его смерти в 1679 г. достались его младшей дочери Наталье Ивановне, вышедшей замуж за князя Петра Алексеевича Голицына (1660—1722).

Пётр Алексеевич Голицын играл заметную роль в царствование Петра I Был послом в Вене (1700—1705), сенатором, наместником в Архангельске, Риге, Киеве. В начале XVIII в. при нём в Юрове значилось 13 крестьянских дворов. От трёх браков П.А. Голицын имел четырех сыновей и трёх дочерей. После смерти Петра Алексеевича они разделили отцовские владения, и Юрово, ставшее к тому времени уже сельцом, досталось младшему сыну Александру Петровичу и младшей дочери от третьего брака Елизавете Петровне.

Младшая дочь князя П.А. Голицына вышла замуж за князя Александра Александровича Меншикова, сына знаменитого сподвижника Петра I Вместе с отцом в 1727 г. он был отправлен в сибирскую ссылку, но при императрице Ание Иоанновне его вернули обратно, возвратили титул и пожаловали чином подпоручика гвардии. В дальнейшем он дослужился до генерал-аншефа. После его кончины в 1764 г. принадлежавшая ему часть Юрова досталась его сыну гвардейскому капитану князю Сергею Александровичу Меншикову (1746—1815), позднее действительному тайному советнику. Согласно ревизским сказкам этого времени, С.А. Меншикову в сельце Юрове принадлежали 78 мужчин и 58 женщин, а его совладельцу князю Ивану Васильевичу Голицыну (внуку Петра Алексеевича) — 10 мужчин и 15 женщин.

Судя по «Экономическим примечаниям» 1800 г., за селением, принадлежавшим двум владельцам, числилось 223 десятины земли. Крестьяне находились на барщине: каждый двор обрабатывал в пользу помещика 15 десятин. Сеяли рожь и овёс, возделывали лён. Женщины, кроме полевой работы, пряли лён, вырабатывали полотно и сукна для собственного употребления. К началу XIX в. Сергей Александрович выкупил у вдовы совладельца другую часть имения, и Юрово стало полностью принадлежать ему.

Имение С. А. Меншикова наследовал его старший сын князь Александр Сергеевич Меншиков. Светлейший князь не чуждался предпринимательской деятельности и числился «фабрикантом», имея стеклянный завод в селе Александрове и писчебумажную фабрику в селе Ивановском Клинского уезда. По данным 1852 г., при Юрове отмечена сукновальная фабрика купца Досужева. Есть основания полагать, что он являлся всего лишь арендатором, так как позднее фабрика числилась непосредственно принадлежащей С.А. Меншикову. В это время в Юрове значилось 22 двора, в которых жили 127 душ крестьян (59 мужского и 68 женского пола). Эта цифра была заметно ниже того числа крестьян, что проживали здесь в середине XVIII в. Но это уменьшение объяснялось тем, что часть жителей была переселена на Петербургское шоссе во вновь образованную деревню Кобылью Лужу.

При проведении реформы 1861 г. крестьяне получили только ту землю, которой пользовались ранее (86,5 десятин). Рыбная ловля в реке Сходне оставалась в исключительном пользовании помещика, в прудах — крестьян. Душевой надел юровских крестьян составил всего лишь около 1,5 десятины, почти вдвое меньше, чем в среднем по округе. Правда, и оброк здесь был ниже — 4 рубля 13 копеек с души. Уставная грамота была составлена одна на все четыре селения Меншикова: Юрово, Машкино, Филино и соответствующую часть Кобыльей Лужи. Возражения крестьян были признаны незаконными. Мировой посредник в уставной грамоте, в графе «настроение крестьян» написал: «Крестьяне законных возражений не предъявили; но, руководствуясь моим советом, изъявили своё согласие на все статьи уставной грамоты и подписать таковую, как основанную на обоюдном согласии; приняли это предложение с восторгом, изъявляя свою благодарность князю Меншикову как за прежнее время, так и за настоящий надел».

После реформы 1861 г. дворянские имения Подмосковья всё чаще стали переходить в руки представителей московской буржуазии. Сын и наследник светлейшего князя Владимир Александрович Меншиков в 1873 г. продал почётному гражданину Карлу Карловичу Генке 340 десятин принадлежавшей ему земли и суконную фабрику в Юрове за 20 тыс. рублей, а затем и оставшаяся часть земли была продана другому владельцу.

В начале 80-х годов XIX в. в Юрове отмечены господский дом и 18 крестьянских дворов, в которых постоянно проживало около 140 душ, а также работавшие на фабрике пришлые 119 человек. Кроме суконной фабрики в деревне имелись слесарное, кузнечное, медное и два столярных заведения, кирпичный завод.

В начале XX в. при селении были зафиксированы имение и дача некоего Гельтищева, имение и суконная фабрика братьев Генке, красильная фабрика братьев Жиро и овощная лавка при суконной фабрике. На фабрике Генке было занято более 200 рабочих. В ноябре 1905 г. рабочие фабрики приняли участие в стачке, охватившей предприятия в окрестностях Братцева, Спаса и Тушина.

В 1912 г., вследствие большой задолженности разным учреждениям и лицам, фабрика Генке прекратила работу. Владелец разорился, и 220 рабочих, за неимением средств у администрации, не получили даже расчёта. После этого имение Генке купил Жиро. Однако суконная фабрика больше работу не возобновляла.

В 1927 г. в Юрове насчитывалось 37 крестьянских хозяйств и 195 жителей. За счёт конфискации частновладельческих земель землепользование крестьян увеличилось в полтора раза — со 102 десятин в 1899 г. до 150 десятин в 1927 г. Но при этом, если обратиться к данным статистики, число безлошадных и бескоровных хозяйств стало больше, чем до революции.

В годы коллективизации здесь был создан колхоз «Имени 1905 года». Однако уже в 1930-е — 1940-е годы и особенно в послевоенное время происходит отлив большей части взрослого населения из деревни на промышленные предприятия Москвы и Химок. В марте 1984 г. указом Президиума Верховного Совета РСФСР деревни Юрово, Машкино и Куркино были переданы в подчинение Московского городского совета народных депутатов, а в декабре 1985 г. включены в состав г. Москвы. Название бывшей деревни осталось в наименовании Юровской улицы.

Левобережный

Располагавшееся на территории этого района Аксиньино в сохранившихся источниках впервые упоминается в 1623 г. как деревня, находившаяся в поместье за князем Василием Петровичем Ахамашуковым-Черкасским.

Аксиньино

Тогда в ней числились двор помещика, два двора «деловых» людей и 3 крестьянских двора с 3 душами мужского пола. Василий Петрович был окольничим и воеводой во многих походах при царях Михаиле Фёдоровиче и Алексее Михайловиче. В конце 1620-х годов Аксиньино получило статус вотчины, и в середине 1640-х годов в нём уже считалось 13 крестьянских дворов.

Незадолго до смерти князь Ахамашуков-Черкасский продал это владение в 1652 г. Григорию Фёдоровичу Бутурлину. Новый хозяин Аксиньина с начала 1630-х годов служил при дворе, в 1642—1647 гг. был воеводой в Кольском остроге. В дальнейшем вся его карьера была по преимуществу связана с провинцией. В 1647—1649 гг. он являлся вторым воеводой в Таре, в 1658 г. видим его воеводой в Нижнем Новгороде, а затем на южных рубежах Русского государства. Будучи в 1662 г. воеводой в Севске, он прославился победой над крымскими татарами и освобождением из плена 20 тыс. местных жителей, захваченных кочевниками. Затем он служит в Тобольске и лишь в 1670-е годы перебирается на покой в Москву, где и скончался в июне 1680 г.

Именно к этому последнему этапу его жизни и относится устройство им в Аксиньине своей подмосковной. Судя по переписи 1678 г., в деревне располагались двор вотчинника, где жили приказчик, дворовые люди и конюхи (всего 20 человек), 9 крестьянских (61 человек) и семь бобыльских (21 человек) дворов. От этого времени дошёл план Аксиньина и окрестных земель. По нему видно, что усадьба стояла на левом берегу речки Норишки. Деревня же располагалась на другом берегу речки, которая была здесь запружена. Около Тверской дороги была посажена ореховая роща, а там, где ныне располагается Северный речной порт, отмечена упраздненная уже ко времени составления рисунка небольшая в 5 дворов деревня Выползово.

После кончины Григория Фёдоровича Аксиньино досталось его брату Ивану Фёдоровичу Бутурлину. Он также служил воеводой (в Нижнем Новгороде, Путивле, Астрахани), но под конец жизни ему удалось стать окольничим. В этом чине в 1672—1675 гг. он заведовал Ямским приказом, а в 1680 г. был первым судьей в Приказе Большого Дворца. Любопытно, что в бытность его вторым воеводой в Астрахани в 1666—1668 гг. начинало разворачиваться движение Степана Разина, и Бутурлину было предписано принять меры к поимке атамана.

В 1692 г. его вдова Анна Михайловна отдала Аксиньино в приданое за своей дочерью Авдотьей Ивановной, вышедшей замуж за князя Михаила Михайловича Голицына. Это был замечательный человек в отечественной истории. Свою службу он начал барабанщиком в потешном Семёновском полку и вскоре стал одним из близких соратников Петра I Во время Северной войны он отличился при штурме Нотебурга, одержал победу над шведами при Добром и принимал участие в битве при Лесной в 1708 г. В следующем году он покрыл себя новой славой в Полтавской баталии, где Пётр I поручил ему командование гвардией. Под руководством М.М. Голицына в 1714—1721 гг. русская армия овладела Финляндией. Он проявил выдающийся военный талант в морском сражении при Гренгаме, завершившем Северную войну. Государь отличал его среди других генералов и неоднократно награждал. Современники подчеркивали не только его храбрость, но и великодушие. После битвы при Лесной царь разрешил Голицыну просить всё, что он только пожелает. Князь воспользовался этим случаем, чтобы примириться со своим недоброжелателем князем Никитой Ивановичем Репниным, попавшим в опалу. «Прими в прежнюю милость Репнина», — сказал он, и его просьба была уважена.

Описание 1704 г. называет Аксиньино сельцом, где стояли двор вотчинника, скотный двор, четыре двора псаревых (8 человек), 17 крестьянских дворов (77 человек) и два двора нищих. В 1708 г.здесь строится деревянная церковь Знамения Пресвятой Богородицы, причём освящение храма было отложено до возвращения владельца из похода. В последние годы жизни М.М. Голицын был одним из членов Верховного тайного совета, фактически управлявшего страной. Попытка «верховников» ограничить права Анны Иоанновны при её вступлении на престол окончилась неудачей. Голицына удалили от двора, а вскоре он скончался в том же 1730 г.

Его сын Пётр Михайлович, к которому перешло Аксиньино, был направлен в Нарым, где должен был управлять острогом, и только после смерти Анны Иоанновны смог вернуться обратно. В 1750 г., по прошению его сестры княжны Натальи Михайловны Голицыной, все имение было разделено между ними. Сохранилась подробная опись той части, которая выделялась сестре. После смерти Петра Михайловича в 1760 г. выяснилось, что его доля села была заложена графине Авдотье Львовне Толстой, которая успела обмежевать эти земли как свое владение. Наталья Михайловна Голицына пыталась выкупить Аксиньино, но сделать это ей не удалось. К этому времени здесь считалось 14 дворов, где проживали 75 мужчин и 66 женщин.

Во время наполеоновского нашествия Аксиньино было разграблено французами. Селом тогда владела дочь прежней хозяйки графиня Наталья Александровна Толстая.

Об условиях освобождения местных крестьян после отмены крепостного права рассказывает уставная грамота от 21 июля 1861 г. Владелец имения генерал от кавалерии сенатор Алексей Петрович Толстой возглавлял один из варшавских департаментов Сената. Он оставил за собой восточную часть — за прудом и речкой Норишкой со 138 десятинами земли. Крестьянам на 56 ревизских душ досталось 168 десятин — до речки Химки, включая территорию, прилегавшую к Санкт-Петербургской дороге — пашни, покосы и выгоны с кустарником.

В пореформенный период почти вдвое возросло число крестьянских дворов, некоторые семьи имели даже по две избы. Однако только 18 семей, имевших лошадей и плуги, могли обрабатывать землю личным трудом, 9 семей были вынуждены пользоваться чужим инвентарём, две семьи оставили село и не обрабатывали землю. Почти в каждой семье имели важное значение побочные заработки: крестьяне вязали, торговали молоком, некоторые работали на суконной фабрике.

В 1884 г. на средства новых владельцев имения потомственных почётных граждан Митрофана Дмитриевича Щеглова и его племянника Сергея Григорьевича Молошникова (1865—1911) вместо сгоревшего в начале 1880-х годов храма постройки 1708 г. была построена церковь Знамения, которая сохранилась и действует до настоящего времени. Храм был выстроен по проекту архитектора А.Г. Вейденбаума. Новая церковь стала усыпальницей брата одного из владельцев — Петра Григорьевича Молошникова, владевшего бумагопрядильной фабрикой в Балашихе. Он похоронен в Петропавловском приделе этого храма. Церковь построена в традиционном русско-византийском стиле. Роспись стен, орнамент и иконостас к 1899 г. завершил московский мастер Я.Е. Епанешников. Современники отмечали его тонкий художественный вкус. Много денег пожаловал на украшение храма мещанин П.Г. Волков.

К 1927 г. село разрослось до 54 хозяйств, его население составило 345 человек. Продолжала действовать церковь, в которую после разорения соседнего Казанского Головинского монастыря была перенесена его главная икона, образ Казанской Божьей матери работы академика Васильева. Храм в Аксиньине продолжал действовать все годы советской власти.

В 1960 г. Аксиньино вошло в состав Москвы. В последующие годы развернулось строительство жилого района Химки-Ховрино. 31 декабря 1964 г. открылась станция метро «Речной вокзал». Село прекратило своё существование. О нём напоминает лишь массивное краснокирпичное здание церкви Знамения да остатки старинного пруда.

Козмодемьянское

Другим селом на территории района являлось Козмодемьянское. Оно располагалось между нынешними Кольцевой автодорогой и каналом имени Москвы, там, где за многоэтажными корпусами пансионата для престарелых находится Химкинская городская больница. Своё название село получило по находившейся здесь церкви во имя святых Космы и Дамиана.

Первое упоминание о нём относится к 1490 г., когда московские бояре встречали посла Священной Римской империи Юрия Делатора «у Кузьмы-Демьяны на Хинске» (таково было тогдашнее название речки Химки). В этот период село называлось Нахинское и принадлежало князю Ивану Юрьевичу Патрикееву. Более подробные сведения о Козмодемьянском содержит писцовая книга 1585 г., согласно которой селом в середине XVI в. владел Степан Григорьевич Чубаров, а на момент описания его хозяином был всесильный боярин и конюший Борис Фёдорович Годунов, позже ставший царём.

В Смутное время начала XVII в. село было полностью разграблено, сожжено и превратилось в пустошь. Согласно документам Патриаршего приказа, церковная земля отдавалась на оброк различным лицам: в 40-х годах XVII в. — игумену Симеону Никольского монастыря в Китай-городе, в 1651—1659 гг. — дьяку Ивану Михайлову, а с 1660 г. думному дворянину Дементию Миничу Башмакову.

Последний был довольно известным деятелем царствования Алексея Михайловича, который поручал ему важные государственные дела. Так, во время ссоры царя с патриархом Никоном, удалившимся из Москвы, Башмаков несколько раз ездил к нему в Воскресенский (Новоиерусалимский) монастырь с уговорами. Посылал государь его и к протопопу Аввакуму перед ссылкой его в Пустозерск. В последний раз убеждал его царь принять церковную реформу, но Аввакум остался непреклонным. В 1663 г. Башмаков ведёт переговоры с украинским гетманом И. Брюховецким. Позднее в разное время он был дьяком в Разрядном, Посольском, Челобитном приказах, а в конце жизни стал печатником — хранителем государственной печати.

Эти места, очевидно, приглянулись Дементию Миничу, и в 1675 г. он покупает их себе в вотчину из Поместного приказа. Вскоре он возводит здесь деревянную церковь во имя Космы и Дамиана.

Земельный надел при селе был невелик, но Башмаков проявил немалую активность в расширении своего владения. От принадлежавшего Никольскому монастырю сельца Алешкино он отобрал землю между Тверской дорогой и речкой Чернавкой и обмежевал её. От села Бусинова, принадлежавшего Новодевичьему монастырю, Д.М. Башмаков взял в пожизненное держание одну из пустошей Красные горки в полуверсте выше села Козмодемьянского и поставил там свой двор, в результате чего возникла деревня.

Судя по переписным книгам 1678 г., за ним в Козмодемьянском числятся два вотчинниковых двора, в которых жили кабальные и «полонные» люди, «а крестьянских и бобыльских дворов в селе и деревне нет», — уточнили писцы. Согласно описанию 1686 г., в Козмодемьянском имелось уже 25 дворов «кабальных и полоняничных и деловых людей», не считая дворов церковного причта.

В 1703 г. Дементий Минич Башмаков продал село с усадьбой Василию Никитичу Зотову, сыну знаменитого учителя Петра I На протяжении своей жизни он занимал ряд важных государственных должностей, в истории же остался известен как генеральный ревизор Сената. Именно под его руководством было проведено важное государственное мероприятие — первая подушная перепись населения России 1719—1724 гг. При нём в Козмодемьянском, по описанию 1704 г., значился двор вотчинника, в котором жили 11 человек «деловых» людей.

В 1726 г. В.Н. Зотов решает построить здесь вместо деревянной каменную церковь. Однако совершить задуманное он не успел, и её закончил к 1730 г. его сын Никита Васильевич Зотов, к которому село перешло от отца. Освящен был храм казанским митрополитом Сильвестром и протопопом Успенского собора в Кремле Иоанном Максимовым. Церковь дошла до наших дней в сильно перестроенном виде. Архитектурные детали русского ампира (треугольный фронтон северного портала, рустовка, замок над окном) вместе с колокольней появились гораздо позже, в 1820 г.

После смерти в 1738 г. Никиты Васильевича Зотова Козмодемьянское досталось его вдове Анне Логиновне, которая затем вторично вышла замуж за статского советника Ивана Христиановича Эйхлера. Он был секретарём императрицы Анны Иоанновны и близким другом кабинет-министра А. П. Волынского. За организацию заговора против всесильного временщика Бирона Волынский был казнён в 1740 г., а Эйхлера как участника заговора били кнутом и сослали в Сибирь. Правда, последовавшая вскоре смерть императрицы позволила ему вернуться обратно.

В 60-е годы XVIII в. Козмодемьянское стало относительно крупным селом. Его население насчитывало 45 мужчин и 46 женщин. За господским двором был разбит фруктовый сад и регулярный парк, который частично сохранился до нашего времени. На речке Химке были устроены большой пруд и мукомольная мельница. Крестьянские дворы ещё при Никите Васильевиче Зотове были переведены от барской усадьбы на Санкт-Петербургскую дорогу и на картах XIX и начала XX вв. обозначались как деревня Зотовка, но в дальнейшем это название не прижилось.

Из дворовых села Козмодемьянского вышел Матвей Иванович Комаров. В историю русской литературы он вошёл как автор нескольких книг, из которых наибольшую известность получили повесть о Ваньке Каине и основанная на фольклорных и переводных материалах» Повесть о приключениях английского милорда Георга и о бранденбургской маркграфине Фредерике Луизе» — авантюрная любовная история, полная волшебных приключений, которая и ныне читается с живым интересом. Они пользовались широкой популярностью среди массового русского читателя на протяжении почти целого века.

Из событий деревенской жизни второй половины XVIII в. следует выделить эпидемию чумы 1771 г. В Козмодемьянском от неё умерли 23 человека, что составляло около трети его населения. Семья А. Л. Эйхлер спасалась от чумы в вотчине её зятя, князя Алексея Васильевича Хованского. Вместе с хозяевами уцелел и дворовый Матвей Комаров. В благодарность за спасительный приют он написал А.В. Хованскому письмо в стихах, которое стало его первым опубликованным произведением.

А.Л. Эйхлер владела селом до 1785 г., когда оно было продано гвардии поручику Алексею Васильевичу Головину. При этом владельце Козмодемьянское клонится к упадку. В связи с ветхостью здания церкви и малочисленностью прихода храм был лишён самостоятельности и приписывается к церкви Знамения соседнего села Аксиньино. Богослужения в Козмодемьянском проводились только раз в году, на храмовый праздник 1 (13) июля.

По сведениям 1800 г., село принадлежало его вдове Федосье Васильевне Головиной, и в нём числились 13 крестьянских дворов. «Экономические примечания» этого времени отметили здесь «дом господский деревянный, на речке мучная мельница о двух поставах без действия».

Вскоре владельцем села становится князь Владимир Семёнович Львов. Он возобновил мельницу на речке Химке и сделал на пруду новую плотину. Разлившаяся вода затопила луга соседней деревни Тимофеевской-Химки, за что B.C. Львову пришлось платить крестьянскому обществу этой казённой деревни арендную плату по 100 рублей в год.

О разорении села французскими войсками в 1812 г. свидетельствует запись в ведомости, составленной в канцелярии Московского уездного предводителя дворянства: «Скот, лошади, весь господский хлеб и крестьянский и из казенных магазинов неприятелем разграблен и сожжено 3 крестьянских двора». В разоренной церкви служба прекратилась на несколько лет.

В 1814 г. Козмодемьянское приобрела графиня Екатерина Петровна Строганова. Судьба этой женщины необычна. Будучи второй женой графа А.С. Строганова, одного из богатейших российских вельмож, она полюбила фаворита Екатерины II генерал-адъютаита Ивана Николаевича Римского-Корсакова и оставила мужа. Императрица не простила своего фаворита, который считался при дворе эталоном красоты, благородства и изящества, о котором сама говорила, что он «светит как солнце и вокруг себя разливает сияние». Влюблённые были вынуждены оставить столицу и многие годы прожили вместе в Москве и в соседнем с Козмодемьянским подмосковном имении Братцево.

Незаконный брак оказался на редкость счастливым, а их сыну и дочерям была дана фамилия Ладомирских. Иван Николаевич был на двадцать лет моложе жены, но всегда проявлял самую трогательную заботу о ней, особенно в последние 15 лет, когда из-за болезни ног она не могла даже самостоятельно передвигаться.

По завещанию Е.П. Строгановой, умершей в 1815 г., Козмодемьянское досталось И.Н. Римскому-Корсакову. Но он не жил в этом селе, а переселился в своё могилёвское имение, посещая во время наездов в Москву только усадьбу в Братцево, где была захоронена Е.П. Строганова.

Д.П. Горихвостов. При восстановлении водяной мельницы на пруде снова завязалась тяжба с соседями-крестьянами. На этот раз крестьянское общество деревни Химки подало на помещика в суд. Испугавшись, он пошёл навстречу всем требованиям крестьян. Граница пруда была обмерена, составлены новые межевые планы, а арендная плата в пользу крестьян деревни Тймофеевской-Химки была установлена в размере 150 рублей.

В 1819 г. Д.П. Горихвостов обратился к церковным властям с просьбой разрешить ему восстановить церковь и соорудить при ней колокольню. В короткое время храм был заново отстроен и 1 июля, в день храмового праздника, освящён вместе с колокольней. По внешнему облику это было здание в стиле барокко, с зелёной крышей, увенчанной золоченым яблоком и медным крестом. Церковь была украшена лепниной, её двор окружала белая каменная ограда с железными решетками. В 1824 г. приходу храма Козьмы и Дамиана возвращен самостоятельный статус и назначен церковный штат. На средства помещика был построен деревянный флигель для жительства священнослужителей и был положен в сохранную казну капитал на содержание причта.

Ко времени отмены крепостного права Козмодемьянское состояло за коммерции советником Александром Логиновичем Тёрлецким. Богатого помещика, владельца крупнейшего в Москве кирпичного завода в Лефортовской части, привлекала лишь господская усадьба, где впервые отмечается и оранжерея. Сельским хозяйством он не интересовался и неудивительно, что крестьянское население Козмодемьянского неуклонно сокращалось. В 1859 г. здесь числятся лишь 4 крестьянских двора, а после прокладки Николаевской железной дороги и образования железнодорожной станции Химки село включается в состав пристанционного дачного посёлка. Ни в одном из последующих статистических справочников не встречается больше упоминания о его населении.

Собственно от прежнего села остались лишь церковь и господская усадьба, владелицей которой в 1870-х годах являлась Юлия Сантиновна Колли. Она была дочерью известного в Москве скульптора-декоратора Сантина Петровича Кампиони. Её муж был членом крупной банкирской конторы, а его братья стали впоследствии профессорами — в императорском Московском техническом училище и в Петровской сельскохозяйственной академии. В семейном альбоме М.Е. Преображенской сохранились фотографии красивого двухэтажного дома «в Химках», построенного, очевидно, в 1860-х годах (до этого времени семьи Кампиони и Колли квартировали в имении Петровском-Разумовском). В новом доме в летнее время собиралась большая семья, с которой был близок художник и архитектор Николай Леонтьевич Бенуа, бывал здесь и молодой Николай Николаевич Колли, ставший известным архитектором в 1920-х годах. Семейство Колли владело этим домом до начала XX в.

По соседству располагалась ещё одна усадьба, владельцем которой был статский советник Александр Дмитриевич Еналеев. Известно, что в 1887 г. Пётр Ильич Чайковский, намереваясь снять дачу в ближайших окрестностях первопрестольной, прошёл пешком от станции Химкн до Ховрина. Композитора заинтересовала усадьба Еналеева, но из-за слишком высокой цены, которую заломил последний, переговоры с ним остались без результата.

Вскоре после этого А.Д. Еналеев умер: в 1889 г. его вдова Екатерина Павловна Еналеева в память о своем муже на собственные средства пристроила к храму с южной стороны придел во имя Александра Невского, выполненный по проекту известного в то время в Москве архитектора А.А. Никифорова. В1896 г. по её инициативе была построена церковио-приходская школа.

Из архивных источников известно, что осенью 1905 г., в разгар революционных событий в Москве, господский дом в Козмодемьянском сгорел. Подозрение пало на группу революционно настроенной молодёжи из Москвы, замеченной на дороге в его окрестностях, но выяснить причину пожара или его виновников полиции не удалось.

Последним владельцем Козмодемьянского являлся Сергей Павлович Патрикеев, член Московской городской думы, почётный попечитель училища имени царевича Алексея в Москве. При нём в 1907 г. по проекту знаменитого архитектора Ф.О. Шехтеля на месте прежнего усадебного дома построено изящное здание в стиле модерн. Боковые башни, покрытые шлемами, и острый щипец фронтона делают особняк похожим на средневековый замок. Интересен и интерьер этого дома. В прихожей сохранился старинный шкаф. В широком коридоре стоит большой, но изящный тёмно-красный камин, радуют глаз лепные барельефы из листьев и цветов на светло-зелёных стенах. На второй этаж ведет широкая лестница, отделанная тёмным деревом. Поднимающийся по ней видит легкий паутинный узор витража, который создает радостное настроение и смягчает строгий полумрак лестницы.

Построенный СП. Патрикеевым особняк предназначался не для жилья, а для устройства модного загородного ресторана. Против этого выступили церковные власти, посчитавшие неуместным открытие ресторана по соседству с храмом. Из дошедших документов трудно сказать, кто одержал верх в этом противостоянии. Во всяком случае, есть свидетельства, что некоторое время ресторан все же действовал. Однако в годы Первой мировой войны в этом здании был организован госпиталь, а после революции — санаторий «Химки» для красноармейцев.

По воспоминаниям бывших работников санатория, летом 1918 и 1920 гг. сюда приезжал В.И. Ленин. Старшим врачом санатория был крупный специалист-терапевт профессор Ф.А. Гетье, лечащий врач В.И. Ленина и его семьи. Узнав о бедах санатория, который не имел необходимого медицинского и хозяйственного оснащения и даже топлива, Ленин поручил оказать ему помощь, а в начале 1922 г. вопрос о нём рассматривался даже на Политбюро. Санаторий «Химки» получил электрическое освещение, топливо и конный транспорт, были отремонтированы все его помещения. В конце 1930-х годов около этого здания были открыт памятник В.И. Ленину, который стоит и сейчас. Позднее здесь расположилась Химкинская городская больница.

В 1937 г. мимо Козмодемьянского прошёл канал Москва-Волга. Волжская вода затопила русло речки Химки. Безымянный ручеек, впадавший в неё, разлился и образовал залив Химкинского водохранилища.

В состав города Козмодемьянское вошло в 1960 г. после строительства Кольцевой автодороги, ставшей границей Москвы. В конце 1970-х годов, когда формировалась застройка въезда в Москву, впереди усадьбы и церкви со стороны Ленинградского шоссе поднялись многоэтажные корпуса из стекла и бетона. Это крупнейший в Москве пансионат для престарелых.

Козмодемьянская церковь была закрыта в 1940 г., а её здание использовалось для производственных целей. Здесь располагалось Московское межобластное ремонтно-монтажное предприятие производственного объединения Росполиграфтехника. Церковь и колокольня были перестроены в двухэтажное здание, уничтожен храмовый интерьер. Однако в январе 1992 г. была зарегистрирована приходская община храма Козьмы и Дамиана. Первоначально церковные службы проводились в больнице и в пансионате. Но затем храм был отреставрирован, и в июле 1994 г. состоялось его освящение, и впервые после многих лет была отслужена литургия.

Химки

Располагавшаяся по соседству с Козмодемьянским деревня Химки (её не следует путать с одноименным городом, ведущим происхождение от пристанционного посёлка Николаевской железной дороги) для большинства москвичей стала известной в 1960-е годы, когда здесь развернулось строительство жилого района Химки-Ховрино. Сама деревня находилась на левом берегу речки Химки при её пересечении Петербургским шоссе.

В сохранившихся источниках эти земли упоминаются писцовой книгой 1584 г., когда здесь отмечена пустошь Тимофеевская, входившая в состав владений села Бусинова, принадлежавшего Новодевичьему монастырю. Поселение появляется здесь лишь во второй половине XVII в. при Артемии Козлове, дьяке Конюшенного, Челобитного, Ямского и других приказов, который, нуждаясь в подмосковном имении, взял эти места у обители в пожизненное владение. В 1678 г. в деревне Тимофеевской стоял двор вотчинников, в нём жили приказчик и двое дворовых; крестьян насчитывалось 18 душ в пяти дворах. После смерти дьяка деревня возвратилась в собственность монастыря и в начале XVIII в. здесь числятся уже монастырский двор, 9 крестьянских дворов с 38 душами мужского пола.

В середине XVIII в. все монастырские владения были секуляризированы, и деревня Тимофеевская перешла в ведение Коллегии экономии. Тогда же появилось и второе название деревни — Химки.

В самом конце XVIII в. в краткое время царствования Павла I деревня Химки, насчитывавшая 20 дворов и 119 жителей обоего пола, стала командорственным владением графа Николая Александровича Зубова, брата последнего фаворита Екатерины II — Платона Зубова. «Экономические примечания» 1800 г. отмечают «при деревне Тимофеевской через речку Химку казённый каменный мост». Сама речка была очень небольшой — в жаркое время она представляла собой по сути ручей шириной в две сажени и глубиной в полвершка. Правда при этом в ней водилась разнообразная рыба. Источник упоминает щук, плотву, окуней.

События Отечественной войны 1812 г. непосредственно коснулись и Химок. В одном из донесений генерал-адъютанта Ф.Ф. Вииценгероде императору отмечалось, что 15 сентября казачий полковник Иловайский 12-й напал на французский авангард, «состоящий из пехоты и кавалерии и расположенный в деревне Химки». Убитых не считали, только пленными захватили 270 солдат и одного офицера. Разбитого наголову неприятеля преследовали несколько вёрст.

Определенный толчок развитию деревни дало закончившееся в 1834 г. строительство Петербургского шоссе. Между двумя столицами было открыто движение дилижансов, а в Химках открылась почтовая станция, первая от Москвы. По тогдашнему обычаю именно здесь москвичи провожали в дорогу своих друзей и знакомых. Свидетельство этому находим в мемуарах СТ. Аксакова, когда он вспоминал проводы за границу Н.В. Гоголя: «Приехавши на станцию, мы заказали себе обед и пошли все… гулять. Мы ходили вверх по маленькой речке, бродили по берёзовой роще, сидели и лежали под сенью дерев, говорили как-то мало, неживо, несвязно и вообще находились в каком-то принуждённом состоянии… Горькое чувство овладело мною, когда захлопнулись дверцы дилижанса; образ Гоголя исчез в нём, и дилижанс покатился по Петербургскому шоссе».

Сама деревня, стоявшая на пыльном оживленном тракте, не привлекала внимание москвичей, зато окрестности вокруг пользовались необычайным успехом. Среди многочисленных дачников можно встретить немало и звучных имён: М.С. Щепкин, А.И. Герцен, Т.Н. Грановский, Н.П. Огарев, Н.А. Некрасов, И.И. Панаев, П.В. Анненков, В.Г. Белинский, Е.Д. Турчанинова, К.С. Станиславский, В.И. Качалов, И.Э. Грабарь, Н.А. Касаткин, A.M. Васнецов и многие другие. Небольшая каменная часовенка (на месте нынешнего Правобережного проезда) украшала деревню.

Деревенские пейзажи привлекали множество художников из Москвы. По воспоминаниям Б. Липкина и И. Горелова, весной 1900 г. Московское училище живописи, ваяния и зодчества арендовало здесь дачу для студентов по классу пейзажа. Их учитель — И.И. Левитан часто приезжал сюда на этюды.

С открытием Николаевской железной дороги роль Петербургского шоссе резко упала, и как следствие этого уменьшились доходы от содержания постоялых дворов и трактиров. Однако в Химках и округе получает развитие слесарный промысел. На примитивных ручных прессах слесари занимались изготовлением всевозможной печной арматуры. Этот промысел держался вплоть до начала 30-х годов XX в.

В советское время в Химках был организован колхоз «Новая жизнь». В 1950 г. в результате укрупнения его слили с ховринским колхозом» Путь к коммунизму». Существовала здесь и небольшая трикотажная мастерская Химкинского райпромкомбината. Но дальнейшее развитие деревни, названной в советское время селом, определило строительство канала Волга — Москва, прервавшее спокойную и размеренную жизнь. По завершении строительства здесь возникает речной вокзал и Северный речной порт. Рядом с деревней появился барачный посёлок портовиков. После расширения в 1960 г. границ Москвы территория Химок превратилась в район массовой жилой застройки, и сейчас уже ничто не напоминает о придорожной деревушке на берегу речки Химки.

Лефортово

Своим названием Лефортово обязано выходцу из Европы, уроженцу Швейцарии Францу Яковлевичу Лефорту (1656—1699). Личность его была настолько удивительной, что требует отдельного рассказа.

Предки его происходили из Италии. Прадед Жан-Антуан Лиффорти в середине XVI в. переселился в Женеву, и здесь его сыновья переделали свою фамилию на французский лад, начав именоваться Лефортами. В Швейцарии они стали купцами и завели обширную торговлю. Франц был младшим из семи сыновей Якова Лефорта. До 14 лет он учился в родном городе, а затем, по примеру братьев, должен был пойти по торговой части. Для обучения торговле отец направил сына в Марсель к одному из знакомых купцов. Но юношу тянуло к военной карьере. Франц ушёл от хозяина и несколько месяцев прослужил кадетом в марсельском гарнизоне. Это стало известно отцу. Недовольный своевольством сына, он приехал в Марсель, забрал его в Женеву и заставил вновь заниматься торговлей.

Но всё же переломить сына он не смог. Зимой 1674 г. в Женеву прибыл сын курляндского герцога, с которым Франц, будучи примерно одних лет, быстро сошёлся. Он-то и предложил Лефорту ехать с ним на военную службу в Голландию, где в это время шла война с французами. Отец противоречить сыну герцога не смел, и Лефорт отправился в Голландию. После взятия одной из крепостей он получил краткий отпуск в Амстердам. Там его застало известие о смерти отца, которую Франц переживал очень тяжело. Более с Женевой его ничто не связывало, и он решил окончательно посвятить себя военной службе.

Вскоре подвернулся случай. В Голландию приехал полковник фон Фростен, служивший в России и набиравший охотников для военной службы в далёкой Московии, рисуя желающим заманчивые перспективы. 19-летнему Лефорту он предложил чин капитана, и тот сразу же согласился плыть с ним в Архангельск. Деньги на дорогу ему ссудил один из амстердамских купцов, приятель его покойного родителя.

4 сентября 1675 г., через шесть недель утомительного плавания по бурному морю, Лефорт вступил в Архангельске на русскую землю. Но здесь его ждало первое разочарование. Набранные фон Фростеном будущие офицеры считали, что их пригласили в далёкую страну по поручению царя Алексея Михайловича. Но на месте выяснилось, что здесь ничего об этом не знали. В ожидании ответа из Москвы иностранцев задержали в Архангельске. Мечты о блестящей карьере начинали развеиваться. Никаких припасов у иностранцев не было, и, чтобы они не умерли с голода, местный воевода приказал выдавать на полтора десятка человек по полтине в день, из которых на долю Лефорта приходилось всего три копейки. Ответ из Москвы был получен только в начале зимы. Иностранцев велели прислать в столицу. Лефорту снова пришлось занимать денег на дорогу.

В Москву с товарищами он прибыл на исходе зимы, 26 февраля 1676 г., уже при новом государе — сыне Алексея Михайловича — Фёдоре Алексеевиче. Но тот воевать ни с кем не собирался и не нуждался в новых солдатах. В начале апреля дьяки объявили приехавшим, что в России их услуги не требуются и они могут возвратиться на родину. Однако ехать Лефорту было некуда, а главное, не на что — денег на обратный путь ни у кого не оказалось.

Он поселился в Немецкой слободе. Положение его на протяжении почти двух лет было крайне неопределённым. Через некоторое время Лефорт поступил на службу к приехавшему в Москву датскому послу, обещавшему вывезти Франца в Европу. Но этого не произошло. Затем он служил у английского посла, который дал ему твёрдое обязательство отправить его летом 1678 г. на родину. Но и на этот раз намерение Лефорта не осуществилось. Началась война с Турцией, и московское правительство, опасаясь, что находившиеся в России иностранцы могут поступить на службу к туркам, закрыло границы. Лефорту не оставалось ничего иного, как подать в Иноземный приказ челобитную о принятии его на царскую службу. После наведения справок, в конце 1678 г. его зачислили на службу с чином капитана. Свою роль сыграло и то, что к этому времени Франц женился на родственнице полковника Гордона, давно служившего в Москве и давшего ему хорошие рекомендации.

Следующие два с половиной года он участвует в походах, служит в Киеве, ездит с различными поручениями. Но карьера Лефорта в России всё же шла медленно, и осенью 1681 г. он просит отпуск для поездки на родину. Возвратился он в Немецкую слободу почти через год, в сентябре 1682 г. За это время в Москве многое изменилось — умер государь Фёдор Алексеевич и на престоле после стрелецкого бунта оказались два царя — Пётр и Иван, а всеми делами заправляли царевна Софья и её фаворит князь Василий Васильевич Голицын. Последний хорошо знал Лефорта, и с этого времени служба Франца пошла в гору. В 1683 г. он становится майором, участвует в Крымских походах Голицына, а в 1687 г. его производят в полковники. Но ещё через два года удачная карьера, казалось, рухнула — правительство Софьи пало. Царевна была заточена в Новодевичий монастырь, а главный благодетель Лефорта — князь Голицын был отправлен в далёкую ссылку, откуда уже не возвратился.

С приходом к власти Петра I Лефорту представлялось, что дальнейшее его продвижение по военной линии остановится. Но в действительности всё оказалось иначе. Уже в феврале 1690 г. Лефорт получил чин генерал-майора. Свою роль в этом сыграло то, что у Петра среди прочих было одно ценное качество — он умел подбирать соратников, которые полностью понимали бы его замыслы и намерения и претворяли бы их в жизнь. Одним из них стал Лефорт. Знакомство царя с ним относится к 1690 г. Отважный рубака, говорун и весельчак, человек подвижного ума, увлекательный рассказчик, он завоевал искреннюю признательность Петра, которому всегда был предан. С этого времени вплоть до своей смерти Лефорт становится неизменным спутником государя.

К концу XVII в. относится возникновение Лефортова. Своё название этот район получил от основанной здесь солдатской Лефортовской слободы. Неудачные Крымские походы фаворита царевны Софьи князя В.В. Голицына показали всю непригодность старого стрелецкого войска. По своей сути это были не регулярные войска, а лишь вооружённое ополчение. В мирные годы стрельцы занимались не столько военным делом, сколько торговлей и различными ремёслами. Новое время потребовало создания настоящей регулярной армии. Из «потешных полков» юного царя выросли первые гвардейские полки — Семёновский и Преображенский. Устройство ещё одного полка «нового строя» было поручено Лефорту, и по имени своего командира полк получил название Лефортовского. Он состоял из переодетых в немецкое платье стрельцов и 50 иностранных солдат.

Рядом с Немецкой слободой располагался обширный пустырь на берегу Яузы. Его-то и выпросил Лефорт у царя для постройки зданий, предназначенных для нужд полка. В 1692 г. на Яузе был поселён особой слободой Лефортовский полк. Тут же устроили обширный плац, где проходили военные учения, а по соседству выстроили 500 домов для солдат полка и их семей. Казармы Лефортовского полка были расположены правильными рядами, образуя улицы и переулки. Планировка солдатской слободы с линейными улицами, вдоль которых стояли дома и «светелки» офицеров и солдат, с полковым двором и съезжей избой в центре напоминала военный лагерь. Здесь были впервые применены на практике идеи Петра I о регулярном строительстве. Позднее устройство Лефортова послужило образцом для застройки солдатских районов новой столицы России — Петербурга.

Вскоре по соседству с казармами был организован военный госпиталь. К 1707 г. появились первые деревянные постройки «Военной гофшпитали». При этом госпиталь был не только медицинским, но и учебным заведением — при нём открылись первая в России хирургическая школа, анатомический театр и музей, а также ботанический сад для разведения лекарственных растений. Любопытно, что Лефортовский госпиталь способствовал и появлению новых обычаев — показу театральных представлений. Зимой 1721/22 гг. на святках здешние студенты-медики давали представления. Спектакль 29 декабря происходил в присутствии Петра I А 4 января «молодые люди, которые учатся в гошпитале хирургии и анатомии у доктора Бидлоо», давали комедию «История царя Александра и царя Дария». Рядом с госпиталем в 1711 г. для солдат был построен деревянный храм во имя святых Петра и Павла.

На рубеже XVIII в. Лефортово становится одним из аристократических районов Москвы. Его застройка началась с 1701 г., когда один из сподвижников царя боярин Ф.А. Головин купил у вдовы одного из жителей Немецкой слободы двор на левом берегу Яузы напротив дворца Лефорта. Вскоре здесь была выстроена великолепная усадьба, становившаяся на время приездов царя его любимым местопребыванием. После смерти Ф.А. Головина в 1706 г. его усадьба запустевает на некоторое время, чтобы возродиться вновь.

После переноса столицы в Петербург Лефортово и его военная слобода теряют свой военный облик. Если первоначально в слободе жили только офицеры и солдаты с их семьями, то уже в первой трети XVIII в. она начинает заполняться по преимуществу ремесленным населением. Уже в 1730 г. здесь из общего числа в 500 дворов около 200 арендовалось ремесленниками, а 38 значатся их собственностью. К середине XVIII в. Лефортово становится местом сосредоточения ткацкой промышленности Москвы.

Тем не менее Лефортово остаётся тем местом, где во время приездов в первопрестольную продолжают жить русские императоры, а также придворная знать. Лефортовский дворец после смерти Лефорта перёшел в казну, а затем достался любимцу Петра I Александру Даниловичу Меншикову. В конце своей жизни Пётр I начал строить напротив него на другом берегу Яузы новый большой дворец. Он получил название Головинского. Ранее здесь располагался двор Головина, который был куплен в 1723 г. казной и расширен новыми постройками в следующем 1724 г. На берегах Яузы был разведен большой сад, вырыты пруды и каналы. Сад доходил до самой Яузы, где соединялся с парком Лефортовского дворца особым мостом на плотах. Так на Яузе образовалась царская резиденция с дворцами вельмож.

Во время краткого царствования внука Петра I — Петра II (1727—1730) Лефортовский и Головинский дворцы становятся постоянным местом пребывания царя и двора. Лефортово играет важную роль в этот период дворцовых переворотов. В большом зале Лефортовского дворца произошло обручение Петра II с княжной Екатериной Долгоруковой, благодаря чему её отец захотел упрочить своё влияние на царя. Но свадьба не состоялась. Петр II заболел ветряной оспой, а 19 января 1730 г., как раз в тот день, на который была назначена свадьба, скончался.

На заседании собравшегося в Лефортовском дворце Верховного тайного совета было решено пригласить на престол племянницу Петра I — герцогиню курляндскую Анну Иоанновну. Новая императрица часто бывала в Лефортове. Но в старом дворце она не жила, а выстроила для себя новую летнюю резиденцию — летний Анненгофский дворец, располагавшийся выше по Яузе.

Вновь Лефортово возрождается при дочери Петра I — императрице Елизавете Петровне. Здесь, в знакомых с детства местах, она решила выстроить себе деревянный дворец. При дворце были устроены театр, многочисленные службы на фоне прекрасно разбитого сада и парка с гротами, беседками и бассейнами, обрамленными камнем. Яуза была тогда чиста и прозрачна. Дворцовый сад окружала красивая железная решётка с бронзовыми воротами, построенными одним из талантливейших учеников архитектора Ф.Б. Растрелли — Алексеем Евлашевым. Всё создавалось здесь с размахом. И в следующее царствование Лефортово остается местом придворной жизни во время частых приездов в Москву Екатерины II. Вокруг дворца по-прежнему сосредотачивались владения вельмож. В Москве конца XVIII в. считалось шесть общедоступных садов. Одним из них был Лефортовский, или Слободской, сад.

Но в 1771 г. Головинский дворец сгорел во время пожара. Двумя годами позже, в 1773 г. на месте деревянного начали строить грандиозный каменный дворец, предназначенный для Екатерины II. По проекту лучшего зодчего екатерининского времени Д. Кваренги была сделана закладка дворца — церемония, представлявшая собой пышный придворный праздник. Однако дворец так и не был полностью закончен, выстроена была лишь часть дома. Строительные работы то возобновлялись, то прекращались — то мешала нехватка денег из-за начавшейся войны с Турцией, то сама императрица охладевала к Лефортову и в её голове возникали планы постройки новых резиденций в Царицыне и Кремле, но при этом все же государыня до самого конца своего царствования заботилась о своей заяузской резиденции и вновь возвращалась к Лефортову. В целом работы велись здесь на протяжении двух с лишним десятилетий и закончились лишь в 1796 г. — в том самом, когда скончалась императрица. Позднее дворец получил название Екатерининского. В работе над ним участвовали виднейшие русские и иностранные архитекторы своего времени (Волков, Жеребцов, Р. Ринальди, Ф. Кампорези, Д. Кваренги и другие).

Несмотря на то что дворец так и не приобрёл окончательного архитектурного облика, он всё же поражает зрителя своей мощью и размахом. Кваренги принадлежит замысел превосходной колоннады здания, являющейся самой большой в Москве. Окончательно она была обработана архитектором Кампорези. Поставленная на высокий цокольный этаж, она производит значительное впечатление спокойным ритмом своих величественных коринфских колони, сложенных из массивных каменных блоков. Строятся в это время в Лефортове и другие здания. Архитектор И. В. Еготов строит в 1798 г. «военную госпиталь», здание которой выглядит почти дворцовым.

Но с окончанием царствования Екатерины II дворцовая жизнь в Лефортове уходит в прошлое. При Павле I Екатерининский дворец был обращён в казармы, называвшиеся «Екатерининскими», а после пожара 1812 г. сюда был переведён Кадетский корпус. С этого времени история Лефортова становится частью истории Москвы.

Лианозово

Своё название этот московский район получил от дачного посёлка Лианозово, возникшего в 1903 г. вскоре после прокладки линии Савёловской железной дороги. Своим именем он был обязан известному нефтепромышленнику Георгию Мартыновичу Лианозову, владевшему на рубеже XIX-XX вв. усадьбой в соседнем Алтуфьеве. Именно благодаря ему была устроена железнодорожная платформа, а вскоре между селом Алтуфьево и станцией возникает дачный посёлок. Дачников привлекал большой пруд с карасями и купанием в Алтуфьеве, а также расположенный по соседству сосновый бор с зарослями малины.

Савёловская дорога была проложена последней из московских железных дорог и в начале XX в. была ещё не слишком популярной среди москвичей. Поэтому участки для застройки продавались относительно дёшево по сравнению с другими пригородами первопрестольной — по 40 копеек за квадратную сажень и 6 копеек с сажени на устройство шоссейной дороги. За довольно короткое время в густом лесу было выстроено около 100 дач, весьма интересных в архитектурном отношении. В посёлке активно действовало Общество благоустройства, аналогичное подобному обществу в Лосиноостровской и издававшее свой журнал «Дачный вестник».

В феврале 1909 г. состоялся первый съезд Общества. На нём присутствовали 91 делегат и 26 гостей. Председателем Общества был избран Константин Николаевич Валерьянов, статский советник, инженер с многолетним стажем, член правления Российского союза торговцев и промышленников. Товарищами (заместителями) председателя стали литератор Николай Васильевич Тулупов и Дмитрий Семенович Померанцев.

Впрочем, дачная жизнь в Лианозове продолжалась недолго — последовавшие вскоре бурные события революций, Первой мировой и Гражданской войн привели к тому, что характер здешнего населения резко изменился. Многие эмигрировали, а их место заняли выходцы из других сословий. Из 84 домов Лианозова к началу 1920-х годов 37 стали муниципальными. В условиях серьезной нехватки зданий для вновь возникших советских учреждений наличие свободных площадей привело к тому, что Лианозово становится административным центром округи: в посёлке разместились волостной совет и волисполком Коммунистической волости. Некоторые из бывших дач заняли различные местные органы. Так, на бывшей даче Шванде разместились президиум волсовета, отдел управления и касса, дачу Лучишкина заняли отделение милиции и суд, в доме Убриха расположились земельный, коммунальный и жилищный отделы, в доме Андреева — отделы народного образования, военный и социальный, а на даче Смигунова — продовольственный и «многолавка». В 1923 г. в Лианозове значилось 385 жителей, из которых 92% составляли служащие волсовета, школы, детского дома и колонии, советских учреждений Москвы. В 1921 г. Лианозово получило статус посёлка городского типа.

Первые годы советской власти были, пожалуй, одними из самых трудных на протяжении всего XX в. Тяжелый продовольственный кризис привёл к тому, что в 1919 г. местный волсовет издал специальное постановление, разрешившее распахать дополнительно на каждый дом по 0,5 десятины и дополнительно на каждого едока по 10 тыс. саженей свободных земель в окрестностях посёлка. В этих условиях стало процветать земледелие, были освоены все мало-мальски пригодные участки земли, а количество крупного и мелкого скота увеличилось до 168 голов.

С этого времени посёлок начинает постепенно терять свой дачный характер (хотя дачи продолжали существовать здесь вплоть до Великой Отечественной войны), а с возникновением по соседству промышленных предприятий становится одним из рабочих пригородов столицы. По данным 1939 г., здесь проживало уже 6626 человек.

В 1960 г. Лианозово вошло в черту столицы, а позднее здесь началось массовое жилищное строительство.

Ломоносовский

В древности на территории этого района располагалось село Семёновское. Впервые в сохранившихся источниках оно упоминается в духовной грамоте великой княгини Софьи Витовтовны 1453 г., согласно которой она отдавала своему внуку Юрию Воробьёво «с Семёновским» и с деревнями «и со всем своим прикупом».

На протяжении всей своей истории Семёновское находилось как бы в тени соседнего Воробьёва, разделяя с ним все перипетии судьбы. В середине XIX в. оно значилось сельцом Коломенского приказа Сдельного ведомства и насчитывало 41 двор, в которых проживали 225 мужчин и 249 женщин.

Одна из любопытных страниц истории села связана с жившими здесь старообрядцами. Когда они появились здесь, сказать довольно затруднительно. Первое свидетельство об их появлении удалось обнаружить в клировых ведомостях за 1835 г. Замоскворецкого сорока, куда входил и Троицкий храм села Воробьева. Из 46 дворов Семёновского, в которых тогда значилось 376 человек, лишь один двор (19 человек) обозначен как «раскольный». Правда, следует сказать, что данные сведения носят официальный характер и особенно доверять им не приходится, т.к. местные священники в силу целого ряда причин старались всегда занижать численность старообрядцев. Тем не менее они дают представление о доли старообрядцев в общей численности населения.

Документов о жизни старообрядцев в Семёновском сохранилось достаточно мало. В основном это дела, касающиеся «уклонения в раскол» и вступления в брак «по раскольничьему обряду». В июле 1869 г. воробьёвскнй священник докладывал о том, что семёновский крестьянин Семён Филиппов Орлов и Марья Лукина Крутова вступили в брак «по раскольничему обряду» и были повенчаны неизвестно где и неизвестно кем. В 1862—1863 гг. в Московской духовной консистории рассматривалось дело об «уклонении в раскол» жительницы Семёновского Елены Васильевны Рыжовой, «уклонившейся» ещё в 1860 г. и крестившей дочь «по обряду поповской секты» в Москве. В мае 1858 г. «неизвестно где» вступил в брак «по старому обряду» семёновец Алексей Чекслин.

Согласно данным 1871 г., в Семёновском проживали 26 старообрядцев и 342 православных. При этом из многочисленных ответвлений старообрядчества здесь проживали исключительно те, кто принимал священство. Поскольку своей молельной здесь не было, в случае необходимости (похорон, свадьбы, крестин и т.п.), по воспоминаниям старожилов, обращались в Москву на Рогожское кладбище, откуда и приходил священник с певчими. Для праздничного посещения храма местные староверы ездили либо на то же Рогожское кладбище, либо в деревню Курьяново (на территории Юго-Восточного округа). Те старообрядцы Семёновского, кто ездил на службы в Рогожский посёлок, принадлежали к Белокриницкому «окружному» согласию. Своего кладбища в Семёновском вплоть до 1924 г. не было, и местных жителей хоронили на погосте села Воробьёва. При этом он был един как для православных, так и для старообрядцев, однако для погребения последних был выделен особый участок, отгороженный изгородью. Впоследствии, когда у семёновцев появилось собственное кладбище, порядок погребения староверов за особой изгородью был сохранён.

Из окрестных селений семёновские старообрядцы общались только с немногими единоверцами в Воробьёве, Конькове, Деревлеве и Дубровке. Однако симпатий к жителям ближайших Черёмушек, которых презирали за убогость жилищ, никогда не было.

Накануне и в первые годы после революции Семёновское было довольно зажиточным селом, состоявшим, по воспоминаниям старожилов, из трёх улиц (без названий), около пятисот дворов и пяти каменных домов. При этом обращает внимание резкий рост численности старообрядцев, которых было до половины обитателей села, в котором проживало до 1000 человек. Разумеется, в этих воспоминаниях наверняка есть заметное преувеличение, но в высокой доле старообрядцев сомневаться не приходится. Резкое отличие с данными полувековой давности говорит о сильном занижении истинных цифр в прежних официальных отчётах, когда колеблющихся и сомневающихся записывали как православных. Можно также с уверенностью полагать, что многие из приверженцев старой веры вынуждены были скрывать истинное отношение к религии. Особого компактного «конца» в Семёновском староверы не составляли, а жили вперемежку с «церковными», причём были и такие части села, где старообрядцев практически не было. Особого антагонизма между представителями разных вероисповеданий (православных и старообрядцев) не было. Имели место смешанные браки.

Интересной деталью истории Семёновского стало то, что в 1924 г. здесь была возведена православная каменная Троицкая церковь, едва ли не последняя из возникших в годы советской власти на территории современной Москвы. Рядом с ней было устроено кладбище. Храм функционировал до 1938 г., а затем в нём располагалась фабрика игрушек, а с начала Великой Отечественной войны и до 1946 г. склады. Разрушена она была в середине 1950-х годов во время застройки Семёновского. Сейчас на её месте находится «Зоомагазин» (Ленинский проспект, д. 70). Что касается кладбища, оно было сравнено с землей в конце 1930-х годов в связи с прокладкой дороги — будущего Ленинского проспекта. Перезахоронения были сделаны в селе Воронцово. В 1929 г. в селе был основан колхоз, но загнать всех жителей Семёновского в него удалось лишь к 1931 г. после раскулачивания трёх местных семей — Костигиных, Филипповых и Ёлкиных.

Находившееся в ближайших пригородах столицы, село в 1958 г. было включено в городскую черту, а к 1964 г. окончательно исчезло с лица земли, уступив место массовой жилой застройке. К сожалению, его название никак не отражено в современной городской топонимике.

Лосиноостровский

Этот район Москвы получил своё название оттого, что расположился на самой окраине крупнейшего московского лесного массива — Лосиного острова.

Чем дальше иностранцы отдалялись от границ Западной Европы на восток, в пределы неведомой страны Московии, тем более удивлялись смене привычных видов: города и селения редели, уступая место лесам. Сегодня от лесного богатства Московского края остались лишь крохи. Потому ещё так дорог нам заповедный Погонный Лосиный остров — лесная жемчужина в этой части города. Он протянулся от Сокольников до Щёлкова и Балашихи, от Гольянова до Мытищ, охватив территорию примерно в 13 тыс. гектаров. В 1983 г. Лосиный остров, сохраняющий уникальные лесные массивы и природно-экологические комплексы, получил статус национального парка. Почему он так именовался? «Островом», в охотничьем значении слова, называется лес среди поля. Псовая охота была возможна в местах, где лес и поле перемежаются — гончие, преследуя зверя в лесу, выгоняют его на поле, а здесь в дело вступают борзые. Ну, а «Лосиный» — по обилию этих животных.

Вместе с тем Лосиный остров — ценнейший исторический памятник, в котором тесно переплелись прошлые эпохи. Проникновение сюда человека началось в древности и по берегам рек, поскольку именно они служили основными дорогами. Там, где верховья одной реки близко подходили к другой, существовали волоки — переправы из одного речного бассейна в другой. Один из них был на месте нынешних Мытищ, где существовал волок из Москвы-реки через верховья Яузы в Клязьму. Лесные тропы таили свои опасности. Широко известен случай, описанный летописью под 1176 г., когда во время княжеской усобицы сын Юрия Долгорукого Михаил вышел с войском от Москвы к Владимиру, а его противник Ярополк тем же путем вывел воинов на Москву. Но случилось так, что две дружины заблудились в лесах и не нашли друг друга.

Лишь в XV в. лесные чащобы к востоку от Москвы прорезала дорога к Владимиру. Но ещё во второй половине этого века среди лесных урочищ упоминаются «перевесья» — места ловли диких птиц, а охота и рыбная ловля были основным занятием местных жителей. Лосиный остров славился своими охотничьими угодьями.

Близ Ростокина находились бобровые гоны; недалеко от Черкизова в 1564 г. Иван Грозный затравил медведя. Блеск и великолепие великокняжеских охот описал германский дипломат С. Герберштейн в «Записках о московитских делах» (первое издание — 1549 г.): «У государя* есть обыкновение по рассмотрении и решении некоторой части дел с послами приглашать их на охоту и забаву. Вблизи Москвы есть место, заросшее кустарником и очень удобное для зайцев… ловить которых, а также рубить там кустарник никто не смеет из страха перед суровейшим наказанием… Когда он пребывает на поле, то отправляет за послами некоторых из своих советников…» «В поле находилось более трехсот всадников, — продолжает С. Герберштейн. — Государь обратился к нам, говоря, что у них существует обыкновение всякий раз, как он находится на охоте и забаве своей, ему и другим добрым людям самим собственноручно вести охотничьих собак; то же самое он советовал сделать и нам». Германский дипломат уверял, что великий князь связывал с охотой удачное завершение дипломатических переговоров.

И в XVII в. государи часто охотились здесь. Под 1636 г. Дворцовые разряды зафиксировали: «…пошёл государь тешиться на Лосья поля». Царь Алексей Михайлович, страстный любитель охоты, знавший в ней толк, приказал к северу от Преображенского в сосновой роще выстроить обширный Лосиный амбар с загоном и кормушками. От Лосиного амбара пошло название Лосиной рощи, в XVII в. именовавшейся Оленьей (сегодня она входит в Сокольнический парк). Однако в XVII в. Лосиная роща Преображенского была лишь частью «заповедного Погонного Лосиного острова», тянувшегося от Преображенского до Алексеевского, Ростокина, Мытищ и Гольянова. Старинные планы второй половины XVIII в. показывают Лосиный остров, перешедший в ведение дворцового села Алексеевского на Яузе (6042 десятины), именно как совокупность таких рощ.

В 1804 г. было издано положение о лучшем сбережении ближайших к Москве казённых рощ и об учреждении в них лесного хозяйства. Помимо собственно Лосиного острова под охрану были взяты Оленья, Алексеевская, Кишкинская, Зелёная и Благушинская рощи. В 1842 г. заповедный лес прорезали просеки — он был разбит на кварталы. На окраинах встали лесничьи сторожки. Во второй половине XIX в. при многих окружавших Лосиный остров сёлах возникают производства — кирпичные, текстильные, торфяные и другие. А в районе Сокольников и Богородского, у самого леса и даже в лесу, находилось множество дач. Это, однако, не мешало сбережению старого царского заповедника. До сих пор в Лосином острове на площади в 300 гектаров существует единственный в Подмосковье естественный липовый лес. В то же время до сих пор можно встретить рощи, высаженные человеческими руками примерно сто лет назад.

Лосиный остров и сегодня остаётся крупнейшим зелёным массивом, в котором водятся лоси, кабаны, лисы, зайцы, белки, горностаи, барсуки. Район Верхнеяузского болота обжили бобры. В заповеднике гнездится 125 видов пернатых: рябчик и фазан, серая куропатка и серый журавль, кряква и серая цапля, кулик и вальдшнеп, черный ястреб, лунь и ушастая сова. Словом, такого разнообразия не встретишь более ни в одном уголке ближнего Подмосковья.

Охрана уникального лесного массива — это охрана и замечательного исторического памятника. Несомненно, что Лосиный остров — более широкое понятие, чем природно-экологический комплекс, создававшийся веками. Именно здесь, стоя под вековыми соснами бора, начинаешь понимать ту глубинную связь с природой, которая пронизывала всю жизнь русских крестьян, осваивавших лесные чащобы и живших в гармонии с первозданной природой.

Люблино

Другой не менее известной усадьбой юго-востока Москвы являлось Люблино, по названию которой получил своё имя этот район Москвы. Первые сведения об этих местах восходят к середине XVI в., когда здесь находилась деревня Юркино на речке Голеди, получившая свое название, видимо, от первых владельцев. Сначала это было поместье Романа Полянинова, а затем подьячего Алексея Лукича Корепанова. В годы Смутного времени деревня запустела, а в 1622 г. была пожалована в поместье Григорию Ларионову, служившему подьячим в Разрядном приказе. По описанию 1624 г., здесь уже значилась его усадьба.

Григорий Ларионов умер в середине XVII в., а в дальнейшем имение перешло во владение Годуновых и получило двойное название — сельцо Годунове, Юркино тож. В 1680-е годы сельцом под названием Юркино-Люблино владел стольник Григорий Петрович Годунов, позднее офицер лейб-гвардии Семёновского полка, один из последних представителей этого рода. Его дочь Аграфена в начале XVIII в. вышла замуж за генерал-адъютанта князя Владимира Никитича Прозоровского, и на протяжении столетия это владение находилось в роду Прозоровских — сначала его сына Петра Владимировича, за которым сельцо Люблино записано по первой ревизии в 1722 г. По второй и третьей ревизиям сельцо числилось за их сыном, адъютантом Ревельского драгунского полка Петром Владимировичем, который приходился двоюродным братом фельдмаршалу А.А. Прозоровскому. Затем в середине XVIII в. Люблином, на речке Голедянке, владел князь Владимир Петрович Прозоровский (1743—1796). По описанию 1760-х годов, в сельце насчитывалось всего 5 дворов, где проживали 15 мужчин и 7 женщин. Впоследствии оно принадлежало графине М.Г. Разумовской, а позднее, в 1790-х годах — княгине Анне Андреевне Урусовой (урождённой Волковой).

От её первого брака с генералом Н.Е. Муравьёвым (умер в 1770 г.) происходил сын Николай Николаевич (1768—1840), основатель первого в России военного училища «колонновожатых», но гораздо большую известность получили внуки: нижегородский губернатор декабрист А.Н. Муравьёв, герой турецкой войны Н.Н. Муравьёв-Карский и усмиритель польского восстания виленский губернатор граф М.Н. Муравьёв-»Вешатель». Вторым мужем Анны Андреевны стал генерал А..Б. Урусов (1729—1813). Их единственная дочь Софья вышла за барона А.С. Строганова, но 26 апреля 1801 г. она скончалась вместе с новорожденной дочерью. Люблино стало Урусовым в тягость: соседство с усадьбой Кузьминки, принадлежавшей родственникам зятя, напоминало о семейной трагедии, и они поспешили расстаться с ним.

В самом конце XVIII в. Люблино переходит в руки действительного статского советника Николая Алексеевича Дурасова (1760—1818), известного московского богача, который устраивает здесь усадьбу. Своё богатство он унаследовал от матери, Степаниды Ивановны, одной из четырёх дочерей крупного горнозаводчика Ивана Семёновича Мясникова, владевшего несколькими железоделательными и медеплавильными заводами на Урале.

По легенде, он долго жаждал стать кавалером одного из российских орденов и, наконец, удостоился получить орден св. Анны. В честь этого достопамятного события он решил выстроить и действительно выстроил в 1801 г. в Люблине усадебный дом, представлявший в плане форму креста ордена Анны I степени, а на крыше воздвиг статую святой, в честь которой была учреждена награда. Казалось, трудно было ожидать, что при этом из архитектурных стараний вышло бы что-нибудь путное, а вышел дворец, один из очаровательнейших по своей красоте, оригинальности и вкусу. Во многом это произошло потому, что дом был воздвигнут по проекту московского архитектора И.В. Еготова, одного из талантливейших учеников зодчего М.Ф. Казакова, а роспись внутренних помещений на тему мифологических сюжетов выполнил известный в то время живописец-декоратор Д. К. Скотти. Послушаем современницу англичанку Кэтрин Вильмот, посетившую усадьбу Дурасова 4 октября 1806 г. во время праздника, устроенного им в честь княгини Е.Р. Дашковой: «Когда мы подъезжали к дому, — писала она, — он представился нам в виде какого-то мраморного храма, потому что весь первый этаж его покоится на мраморных колоннах за исключением одной только средней части всего здания, которая имела вид величественного купола; потолок этой залы со сводами и украшен разными аллегорическими рисунками, и в дни торжественных приёмов она служит столовою. Всё общество было собрано под колоннами, фундамент которых состоял из мраморных ступеней, покрытых благоухающими и роскошнейшими тепличными растениями и окаймленными зелёным лужком, обсаженным деревьями, и спускающимися к берегу. Со всех сторон этого очаровательного места представляются новые виды, пленяющие взор своим разнообразием и счастливым сочетанием красок и теней: тут видны и кусты, и рощи, луга и озёра, холмы и долины, а там вдали блестящие златоглавые купола московских церквей, как бы заканчивающие всю картину».

Рядом с главным домом было устроено несколько флигелей, соединённых террасами, а чуть поодаль — здание домашнего театра. За ним располагался скотный двор, оранжерея, парники и псарня. При Дурасове в Люблине существовал пансион для дворянских детей с гувернером-французом. Хозяин славился своим гостеприимством, и в усадьбе часто можно было увидеть многочисленных гостей, привлечённых сюда, главным образом, театральными представлениями, дававшимися два раза в неделю. Усадебный театр отличался роскошью декораций и постановок. Артисты, балет и оркестр состояли исключительно из крепостных. Современник вспоминал: «…эти артисты, создававшиеся барской прихотью тогдашнего времени, будучи артистами и исполнителями в спектаклях, не переставали в то же время исполнять свои хозяйственные должности при доме: официантов, лакеев, поваров, писарей, горничных и проч. Если же театры закрывались, то их отправляли в деревню».

Уровень крепостных актеров был довольно высок, и некоторым из них удалось позднее поступить на сцену императорских театров. Слава ходила и про люблинские зимние обеды. Проходили они в оранжереях с экзотическими растениями, где между деревьев накрывались столы, ломившиеся в разгар зимы от южных фруктов. После обеда для гостей обычно выступали песенники под аккомпанемент кларнета и рожка. Продуманное до мельчайших деталей освещение оранжерей превращало их в волшебное царство. Продолжим описание современником одного из подобных приёмов: «Я не стану описывать роскошный обед, хотя всё было великолепно, как в волшебном замке. По выходе из-за стола мы разделились на группы и разбрелись по парку; вечер снова соединил нас всех в театре, этой неизбежной принадлежности сколько-нибудь замечательного поместья. На сцене и в оркестре появилось около сотни его собственных крепостных людей, и хотя между большой и малой пьесами проплясали балет, и всё сошло как нельзя лучше, хозяин рассыпался в извинениях насчёт бедности всей обстановки, которую он приписывал рабочей поре и жатве, отвлекшей почти весь его народ, кроме той горсти людей, которую успели собрать для представления. Однако самый театр и декорации были очень нарядны и исполнение актёров весьма порядочное. В промежутках разносили подносы с фруктами, пирожками, лимонадом, чаем, ликёрами и мороженым, а ароматические курения сожигались в продолжение всего вечера…».

После смерти бездетного Дурасова, последовавшей в июне 1818 г., имение переходит к его сестре Аграфене Алексеевне Дурасовой. В 1835 г. Люблино достается её дочери Агриппине Михайловне, которая была замужем за Александром Александровичем Писаревым (1780—1848), попечителем Московского учебного округа, а позже Варшавским военным губернатором. В 1859 г. в Люблине насчитывалось 7 дворов и 23 души мужского пола.

Дальнейшая участь усадьбы могла сложиться печально — в это время территория к юго-востоку от Москвы начинает превращаться в промышленные пригороды первопрестольной. Но судьба миловала Люблино — во второй половине столетия его приобретают московские купцы Конон Никонович Голофтеев (1822—1896) и его родственник и компаньон Пётр Николаевич Рахманин.

К.Н. Голофтеев происходил из боровских мещан и с 1845 г. числился в московских 3-й гильдии купцах. Здесь он женился на купеческой дочери Анне Николаевне Рахманиной. Её богатые родственники помогли ему с шурином П.Н. Рахманиным создать фирму «Голофтеев и Рахманин», которая торговала модным дамским товаром и галантереей в лавке при Чижевском подворье, а затем и в пассаже «Галерея с магазинами князя М.Н. Голицына». С A.M. Писаревой он познакомился через её двоюродную сестру графиню Закревскую, жену московского генерал-губернатора, которая передала Российскому обществу любителей садоводства усадьбу «Студенец». Общество возглавлял К.Н. Голофтеев, ставший к тому времени купцом 1-й гильдии. Он вместе с шурином и приобрёл у неё сельцо Люблино.

Компаньоны приводят в порядок дворец и оранжерею, флигеля и хозяйственные постройки переоборудуют под летние дачи и сдают их дачникам. Среди них были и известные люди. В историю русской литературы Люблино вошло тем, что на одной из таких дач у своих родственников Ивановых в 1866 г. жил Ф.М. Достоевский. Позже он писал: «…нестерпимая жара, а пуще всего знойный ветер заставили меня бежать из Москвы… А в Люблине, окружённом лесами, всегда было тихо и спокойно». Впечатления от здешней жизни на даче, по свидетельству жены писателя, отразились в его романе «Вечный муж». В 1896 г. лето в Люблине проводил известный исследователь русского языка академик Фёдор Иванович Буслаев. Здесь же он и скончался летом следующего года.

Дальнейшее развитие Люблина определило строительство железной дороги Москва — Курск, начавшееся в 1866 г. Напротив деревни была выстроена платформа Люблино, позднее переименованная в Люблино-Дачное, а округа становится модным дачным местом.

Постепенно Голофтеев, ставший единственным владельцем после смерти компаньона, возводит в имении и другие постройки. После окончания Всероссийской Политехнической выставки 1872 г. Голофтеев покупает экспонировавшиеся на ней деревянные церковь и несколько павильонов выставки и перевозит их в Люблино. Небольшая деревянная летняя Петропавловская церковь (архитектор Н.А. Шохин), выполненная в модном тогда «ложнорусском стиле», ставится напротив дворца (она сохранялась до 1927 г., а службу в ней прекратили в 1924 г.). По соседству строятся новые дачи, а от железной дороги к дачным участкам прокладывается аллея, обсаженная деревьями. Люблино становится одним из лучших подмосковных дачных мест. Тогдашние московские газеты писали, что «Люблино резко выделяется из большинства подмосковных дачных местностей отпечатком изящества. Вы не встретите здесь наскоро сколоченных полуразвалившихся хибарок, которыми изобилуют наиболее известные из дачных мест: Перово, Богородское и др.» Но здешние дачи из-за дороговизны были доступны немногим, и в «этой местности сосредоточена денежная аристократия Москвы».

В 1896 г. имение унаследовал сын К.Н. Голофтеева — Николай Кононович, служивший инспектором Северного страхового общества. И хотя при нём Люблино сохраняло свой дачный характер ещё и в первые годы XX в. (в 1910-х годах здесь насчитывалось около 250 дач), позднее оно, как и окрестные селения, из-за близости к Москве начинает заселяться фабричными рабочими, и мир дачников постепенно уходит в прошлое.

Станция Москва-Товарная-Курская не справлялась с сортировкой грузов. Новую грузовую станцию решено было построить на 12-й версте близ Люблино. В 1906 г. началась укладка сортировочных путей, в 1908 г. вступила в строй первая очередь, а 5 ноября 1909 г. и вся станция. Накануне Первой мировой войны сортировочная станция обрабатывала более 500 грузовых вагонов в сутки. На пассажирской станции сооружён новый каменный вокзал удвоенной площади, имевший вестибюль, зал ожидания и небольшой зал для пассажиров 1-го и 2-го классов. У деревни Печатники соорудили крытую пассажирскую платформу, от которой к вокзалу был перекинут через 7 путей стальной пешеходный мост. Для главных путей Московско- Курской железной дороги над проезжей дорогой были перекинуты два железобетонных путепровода между нынешними улицами Курской и Батайской, на которых до нашего времени сохранились памятные даты «1907» и «1908».

Между имением Голофтеева и железнодорожной линией, вдоль аллеи, строится посёлок. Земля здесь принадлежала купцу Н.Ф. Китаеву, и новый посёлок стал называться Китаевским. После революции он был переименован в Кухмистерский, в честь Ефима Кухмистерова (1881—1922), местного жителя, участника революции и Гражданской войны, первого председателя профсоюза железнодорожников Московского узла. Первоначально он был предназначен для небогатых дачников. Здесь имелось самоуправление в виде «Общества дачников», два второразрядных ресторана, трактир и две чайные лавки. Позже около сортировочной станции и депо предприимчивый тульский крестьянин Афанасий Лаврентьевич Зоткин построил трактир и пивную лавку, а затем и «Зоткинский» посёлок в два десятка домов, переименованный после революции в «Чистовский» (в честь потомственного железнодорожника и революционера Якова Яковлевича Чистова).

В 1917 г. в Люблино был образован Военно-революционный комитет во главе со слесарем И.С. Тихоновым, а первым председателем поселкового ревкома стал бывший мастер депо И.Т. Прялочкин. Первый поссовет Люблино возглавил машинист Иван Павлович Филиппов. Отрядом рабочей милиции командовал деповский рабочий Павел Помазанов.

Был создан рабочий клуб имени III Интернационала с библиотекой, располагавшийся на северном блокпосту. Позднее он переехал в усадьбу Голофтеевых. В 1920-е годы здесь располагались школа, библиотека (до 10 тыс. томов) с читальней, техническая станция, театральный зал, где регулярно выступали артисты московских театров и демонстрировались кинофильмы, устроен спортивный павильон со спортплощадкой и двумя детскими площадками, где работали опытные массовики. Во дворе установили громкоговоритель, на танцплощадке по выходным играла музыка. В 1933 г. для Дома культуры в центре посёлка выстроили новое здание.

В начале 1920-х годов Люблино ещё сохраняло черты дачной местности. «Толстые стволы вековечных сосен окружают Люблино. Реже попадается берёза… Люблино состоит из 350 дач в большинстве частновладельческих… сдававшихся по цене 200 рублей за сезон». Население не превышало 3 тыс. человек. Но с середины 1920-х годов рядом с дачами вырастают рабочие посёлки различных предприятий столицы, позже появились и ряды деревянных бараков, «совершенно сливаясь с Люблином, образуя с ним одно целое». Леса исчезают, «в большинстве случаев новые домики стоят на совершенно открытом месте, без всякой зелени, что мало привлекает дачников».

В 1925 г. посёлок Люблино, насчитывавший несколько тысяч жителей, был преобразован в город. Сохранилась его характеристика того времени: «Это городок с тесно прижавшимися друг к другу домами, окружёнными верандами и небольшими садиками, вернее палисадниками, с улицами, обсаженными по обе стороны липами. Стоит он в сухой песчаной местности, имея ближайший лес лишь в 2,5 км, около усадьбы Кузьминок». Церковь была закрыта, а в её алтаре устроили «уголок безбожника». Впрочем, в 1928 г. верующие перенесли её в село Рыжево под Егорьевском, где она действует до сих пор.

В 1931 г. в городе началось строительство завода, призванного обеспечить потребность транспорта в запасных частях для паровозов. В 1932 г. были пущены чугунолитейный, сталелитейный, кузнечный цеха, а в ноябре 1933 г. строительство Люблинского литейно-механического завода было закончено. В 1939 г. в городе насчитывалось более 63 тыс. человек. К нему присоединяются посёлок Кухмистерский, деревня Печатники, Поля орошения, посёлки Люблинский (при комбинате очистки вод), Перерва.

В 1947 г. был принят генеральный план застройки Люблина. Но он практически не выполнялся. Кроме издавна существующих посёлков, как грибы, возникали новые. Каждое ведомство создавало свой посёлок со своей инфраструктурой. Так возникли посёлки треста Высотстрой, треста Мосграждануглестрой, треста Росотделстрой и др.

В 1960 г. Люблино с почти 86 тыс. жителей было включено в состав Москвы. Вскоре началась массовая жилищная застройка, а поля орошения были отданы под промышленную зону.

Марфино

Своё название этот московский район получил по располагавшейся когда-то здесь деревне Марфино, входившей в состав владений соседнего села Вельяминова, позже названного Владыкином.

В сохранившихся источниках она впервые упоминается как владение московского Богоявленского монастыря в межевой грамоте 1560 г. Однако его история, очевидно, древнее на два столетия. По вероятному мнению В.Д. Назарова, село Вельяминово получило своё название от последнего московского тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова, скончавшегося в сентябре 1373 г. и погребённого в Богоявленском монастыре. Перед смертью он принял постриг. Имя его жены было Мария, и по аналогии с мужем вполне правдоподобно предположение о принятии ею схимы и соответственно монашеского имени Марфы. Отсюда и название деревни. Если ход этого рассуждения верен, то вклад в монастырь этой деревни был произведён вдовой или кем-то из сыновей Василия Васильевича Вельяминова в последней четверти XIV в.

К концу XVI в. Марфино запустело, превратилось в пустошь (в которой по описанию 1576 г. числилось 30 четей заросшей лесом пашни и 40 копен сена) и в 1595 г. было обменено игуменом обители Иосифом вместе с сельцом Вельяминово на соседние село Топорково и пустоши Игнатовское н Коптево, принадлежавшие князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому. Новый владелец Марфина был боярином и младшим братом Василия Ивановича Шуйского, ставшего в начале XVII в. русским царём.

В 20-30-е годы XVII в. владельцем Марфина оказался его сын, князь Иван Иванович Шуйский, который, не имея потомства и будучи последним в роде Шуйских, по своей духовной грамоте 1637 г. отдал всё тому же Богоявленскому монастырю сельцо Вельяминовское с деревней Марфино и половиной слободки на «большой» Дмитровской дороге, «которая к Вельяминовской стороне».

Менее чем через два десятилетия монастырские власти вновь вынуждены были расстаться со своим старинным владением, которое приглянулось всесильному тогда патриарху Никону. В 1653 г. они получили взамен два села в Московском и Коломенском уездах. С этого времени Вельяминово и стало именоваться Владыкином. Но обмен этот был произведен явно под давлением патриарха, и сразу после падения Никона власти Богоявленского монастыря стали хлопотать о расторжении навязанной им сделки. Однако в 1688 г. им удалось вернуть только Марфино (в обмен на село Федоскино на Клязьме), и с тех пор деревня находилась во владении обители вплоть до секуляризации монастырских имуществ в 1764 г.

Согласно переписной книге 1704 г., она именовалась как сельцо Богоявленское, Марфино тож. Из этого источника узнаём имена живших тут работных монастырских людей: Парфён Михайлов сын Старков с сыном, Сергей Фёдоров с пасынком, садовник Фёдор Петров с тремя детьми, Василий Иванов. В скотном дворе также жили работные люди: Селиверст Степанов с двумя детьми, Ананья Еремеев с двумя детьми, скотник Савелий Леонтьев, вдова Прасковья Емельяновекая жена Ларионова с сыном. Всего же в монастырском и скотном дворе значилось 17 человек. Все они находились на жалованье.

Судя по ревизии 1744 г., в сельце Марфине значилось 32 ревизских души, земли 30 четвертей в поле, «а в дву потомуж», 200 копен сенных покосов, лесу две десятины. Здесь же имелось три копаных пруда с рыбой и скотный двор. В 1763 г. это хозяйство обслуживали 10 работников, получавших от монастыря жалованье по 2 рубля в год и по 6 четвертей хлеба. Подушные деньги за них платила монастырская казна.

Несмотря на секуляризацию 1764 г., монастырь всё же сумел удержать за собой в Марфине 11 с небольшим десятин земли, к которым в 1785 г. по указу Коллегии экономии было добавлено еще около 2 десятин огородной земли. Сами же марфинские крестьяне стали числиться государственными. Согласно данным середины XIX в., в сельце Марфина слободка их значилось 61 душа мужского и 74 женского пола. Местные жители, однако, страдали от малоземелья. По сведениям конца XIX в., тут было всего 78 десятнн пашни. Если в целом по Ростокинской волости на душу приходилось по 2,2 десятины земли, то в Марфине — по 1,19. Неудивительно, что в 1852 г. между местными крестьянами и монастырём возник земельный спор. Тяжба тянулась в общей сложности 16 лет, и в итоге за обителью здесь осталось всего чуть более 5 десятин земли.

По данным 1884 г., в сельце находилось 27 дворов, в которых проживало 167 человек. Дача Богоявленского монастыря располагалась при Монастырском пруде, а поблизости имелся смоляной заводик. В том же году на средства обители здесь был основан Александро-Мариинский приют, при котором находилась начальная школа для мальчиков, сирот из семей духовного звания. Их обучали столярному и переплетному ремеслу, а позднее готовили к должности псаломщиков, обучая регентскому искусству и игре на скрипке. В 1885 г. при нём был выстроен и освящён храм во имя иконы «Утоли моя печали».

Рубеж XIX-XX вв. стал временем быстрого увеличения численности населения в сельце. По данным 1912 г., здесь уже значилось 45 дворов. Почти четвёртая часть жителей была пришлыми, работавшими на предприятиях Москвы. Появляются небольшие ремесленные заведения и в самом Марфине. Крестьянские занятия всё более и более переориентируются на нужды московского рынка за счёт продажи в соседнюю Москву овощей, молока, молочных продуктов, позже — ягод. Из подсобных промыслов особенно процветает извоз.

В 1923 г. монастырский приют закрывается, и здание было предназначено под детский сад. В декабре 1929 г. в Марфине создается совхоз для снабжения столицы свежими овощами. Помимо местных жителей в нём работало много выходцев из других регионов страны — Орловской, Тамбовской и других губерний.

После Великой Отечественной войны в Марфине, на месте бывшего приюта был организован лагерный НИИ ядерной физики, где работали специалисты из числа заключенных. Условия их жизни и работы описал очевидец — писатель Александр Исаевич Солженицын в романе «В круге первом», который, начиная с 1947 г., заведовал тут библиотекой. Вместе с ним отбывал срок и писатель Лев Копелев, переводивший немецкую техническую литературу. А.И. Солженицын пробыл здесь до 1950 г., а сама же «шарашка», как называли её заключенные, действовала до 1953 г.

В апреле 1945 г. было принято решение об организации в Москве Ботанического сада Академии наук СССР. Идея его вписания в уже существующий лесной массив принадлежала академику Н.В. Цицину, его первому и бессменному директору до 1980 г. Из 360 гектаров бывшего Шереметевского лесопарка 160 гектаров были отведены непосредственно под Ботанический сад. Всего за десять лет было создано одно из крупнейших в Европе подобных учреждений. Поначалу для пальм и других теплолюбивых культур арендовались марфинские теплицы, но уже в конце 1950-х годов у сада появилась собственная оранжерея площадью 3 тыс. кв. м. Всего же в Ботаническом саду собрано свыше 11 тыс. видов и разновидностей растений со всех уголков мира. В лучшие годы отсюда расходилось до 300 тыс. экземпляров сортового посадочного материала цветочных культур и до 70 тыс. саженцев и сеянцев древесных растений.

Что касается совхоза «Марфино», он славился своим тепличным хозяйством и продолжил свою работу даже после того, как Марфино вошло в черту Москвы. Последние дома деревни снесли в конце 1960-х годов, и ныне название сельца сохранилось лишь в названии Большой Марфинской улицы.

Марьина роща

Топоним Марьина Роща, ставший названием этого московского района, возник на карте в первой половине XVIII в., указывая на то, что эта роща находилась вблизи деревни Марьнно. Она издавна входила в состав владений села Останкино и располагалась там, где сейчас проходит Калибровская улица, до 1953 г. именовавшаяся Марьина деревня. В конце XVI в. — это пустошь на речке Копытовке, правом притоке Яузы. Позднее, после бедствий Смутного времени начала XVII в., при боярине Иване Борисовиче Черкасском здесь возникает слободка Марьино, Бояркино тож, в которой в 20-е годы XVII в. уже числилось 12 крестьянских дворов.

Вскоре поселение разрастается и по описанию 1646 г. за его племянником Яковом Куденетовичем Черкасским значится «деревня Марьина слобода, а в ней бобыли беспашенные, кормятся на Москве всякими промыслы и работою, 80 дворов, людей в них 202 человека». Столь быстрый рост населения в слободке Марьино объяснялся весьма просто. Во владениях Я.К. Черкасского поселились ремесленники различного рода: квасники, холщевники, овчинники, котельники и другие (одних только кузнецов в слободке числилось 8 человек). Все они торговали своими изделиями в столице, но при этом, пользуясь покровительством всесильного князя, не платили налогов в отличие от других горожан из московских «чёрных сотен».

Городские ремесленники с неприязнью смотрели на своих конкурентов, и не случайно, что одним из требований московского восстания 1648 г. стало требование вывода ремесленников из подобных «белых» (т.е. не плативших городские налоги) слобод, с тем чтобы повинности распределялись между всеми налогоплательщиками. Это решение было оформлено на состоявшемся в 1649 г. специальном Земском соборе, собравшемся в Москве. Как ни противился этому требованию Яков Куденетович, но в итоге в 1651 г. всех ремесленников, живших в Марьине, переселили в столицу.

Переписная книга 1678 г. при новом владельце этих мест князе Михаиле Яковлевиче Черкасском в слободе Марьино, Бояркино, застаёт 2 двора «дворовых служних», 20 дворов бобыльских (71 человек), «да в тех же дворах 8 семей захребетников, людей в них 20 человек» и двор скотный. Наряду с крестьянами отмечены и ремесленники: резчики, иконописцы, шорники.

Эпоха петровских преобразований с её многочисленными войнами потребовала значительных рекрутских наборов, и, как следствие этого, численность населения во многих подмосковных сёлах и деревнях довольно заметно уменьшилась. Не избегло этой участи и Марьино. По документам 1709 г. на 35 дворов Марьина пришлось только 53 души мужского пола, 6 дворов пустых и 2 двора нищих.

Мужская линия князей Черкасских, владельцев Марьина и Останкина, закончилась на князе Алексее Михайловиче. Его единственная дочь Варвара Алексеевна вышла замуж за графа Петра Борисовича Шереметева, и с 1743 г. на протяжении полутора столетий эти земли числились за родом Шереметевых.

В их огромной останкинской вотчине Марьино имело подчинённое значение: здесь жили различные ремесленники, обслуживавшие хозяйство Останкинского дворца: резчики, позолотчики, иконники, котельщики, слесари, столяры, оловянишники, точильщики шпаг, сапожники, чеканщики, среди женщин — ткачихи и вязальщицы. Судя по материалам XVIII в., число дворов в деревне колебалось от 27 до 12, а население деревни от 148 до 62 душ. Половина крестьян находилась на барщине, а другая половина (в основном мастера) — на денежном оброке. Когда в конце XVIII в., уже при Николае Петровиче Шереметеве, строился знаменитый Останкинский дворец, его высокохудожественные паркеты, резные двери и мебель делали марьинские крестьяне Иван Мозжухин, Пряхин и Мочалин. Известны и другие фамилии здешних крестьян этого времени. Самой распространённой среди них была фамилия Годовиковых, которую носила почти половина жителей деревни.

Значительную прослойку населения Марьина составляли дворовые люди Шереметевых. В 1800 г. в деревне числилось 102 жителя (из них 87 крестьян и 15 дворовых), в 1848 г. — 210 человек (160 крестьян и 50 дворовых), в 1861 г. — 169 человек (131 крестьянин и 38 дворовых). К концу XIX в. население деревни составляло 358 человек.

Сохранившиеся материалы московской вотчинной конторы Шереметевых дают представление о быте крестьян Марьина. Помимо выполнения барщины и уплаты оброка им приходилось делать и другие работы. Так, в 1768 г. марьинцев заставили обустраивать три версты Троицкой дороги — необходимо было обкопать её рвом шириной полтора аршина и насыпать аршинный слой грунта. Задание это было настолько непосильным, что крестьяне обратились с просьбой освободить их от этой работы «в виду их бедности». То, что это были не пустые слова, показывает рост недоимок по Марьину. Если в 1835 г. они составили 335 рублей, то к 1857 г. — 733 рубля, а вместе с накопившимися штрафами — 1718 рублей.

В начале XIX в. деревня на некоторое время становится довольно модным дачным местом. Помимо издавна распространенного здесь перчаточного промысла (им были заняты в основном женщины) крестьяне начали сдавать свои избы московским дачникам. Среди них были и довольно известные люди. Так, здесь бывал композитор А.Е. Варламов, автор популярных в то время романсов и песен. Считается, что именно в Марьине он написал свою песню «Красный сарафан».

Своей популярностью среди дачников Марьино было обязано близостью к первопрестольной и знаменитой Марьиной роще, располагавшейся к югу от деревни. Здесь издавна располагался густой лес, где ещё в XVII в. бывала царская охота. Наиболее ранние сведения о нём относятся к первой половине XVII в., когда тут упоминается Князь Яковлевская роща, названная так по имени Якова Куденетовича Черкасского. Позднее, уже в XVIII в. она стала именоваться Марьиной рощей.

На западе роща граничила с землями Бутырской слободы, на юге — с выгонными землями Переяславской ямской слободы и села Сущёва. В конце XVII — начале XVIII в. начинается весьма своеобразное освоение городом этих мест.

Близ западной окраины рощи на земле Бутырской слободы в XVII в. возникает так называемое «немецкое кладбище», где хоронили служивших в полку иностранцев-офицеров. В частности, здесь были похоронены командир Бутырского полка известный генерал Патрик Гордон, шотландец по происхождению, выходец из Прибалтики пастор Глюк, служанкой которого одно время была Марта Скавронская, будущая императрица Екатерина I.

В последующем число могил здесь увеличивается. В Средневековье горожан обычно хоронили близ приходских церквей. Позднее ситуация меняется. Европейские правительства, исходя из санитарных соображений, стали в XVII и особенно в XVIII в. запрещать захоронения людей в городской черте, вынося кладбища за пределы города. Не стала исключением в этом плане и Россия. Во второй четверти XVIII в. сюда, в район выгонной земли, переносят божедомку — место погребения неопознанных трупов, найденных на улицах Москвы, а в 1750 г. по указу императрицы Елизаветы Петровны в южной части Марьиной рощи возникает первое московское общегородское кладбище, получившее название Лазаревского (по церкви Святого Духа, имевшей приделы св. Лазаря и евангелиста Луки).

Примерно с этого времени Марьина роща становится местом гуляний москвичей, не имевших возможности выезжать на лето в свои подмосковные усадьбы. Самым известным было гулянье в Семик — четверг на седьмой неделе после Пасхи. Эта традиция возникла не случайно. Именно в этот день было принято хоронить все неопознанные трупы, поминая всех пропавших без вести, и москвичи приходили к божедомкам, надеясь, что именно тут были похоронены их близкие или друзья. Несмотря на то что на новом кладбище захоронения производились не раз в году, а регулярно, традиция посещения кладбищ именно в этот день оказалась очень устойчивой. Родственники умерших и многие посторонние люди, приходившие на кладбища, затем на целый день отправлялись в соседнюю рощу, где поминки сопровождались возлияниями, песнями и хороводами, плясками и игрой на музыкальных инструментах. Так, поминальные праздники в Семик постепенно превратились в гулянья, собиравшие массы мещан, ремесленников и другой публики. Позднее здесь появились трактиры, балаганы, где давали свои представления музыканты, певцы, плясуны, входившие в моду цыганские хоры.

К началу XIX в. марьинорощинское гулянье стало настолько популярным у москвичей, что в 1809 г. молодой ещё тогда поэт-романтик В.А. Жуковский, в подражание Н.М. Карамзину, пишет сентиментальную повесть «Марьина роща», над которой проливали слезы тогдашние красавицы.

Наибольший размах гулянья в Марьиной роще получили после изгнания французов из Москвы. Они достигли такой известности, что стали темой театрального спектакля-дивертисмента «Семик, или Гулянье в Марьиной роще», впервые поставленного 25 января 1815 г. на сцене театра С.С. Апраксина на Знаменке. Успех был настолько велик, что современник вспоминал: «Публика не могла насмотреться, и потому сделано было распоряжение давать этот дивертисмент не в счёт абонемента (т.е. вне объявленного репертуара; в первый же месяц после премьеры он был повторен 15 раз. — Авт.). Лучшие певцы и певицы в нём участвовали; большое число красавиц, на выбор, рисовались в русской пляске в богатых сарафанах; тут же знаменитый песельник Лебедев восхищал своим хором; первые певцы — артисты и русские солдаты славили подвиги оружия».

Путеводитель 1827 г. сообщал: «На разных местах сей рощи расставлены палатки, там ресторация, здесь комедия, тут горы, в другом месте красиво устроенный домик… Несколько вёрст в окружности со всеми прелестями неподкрашенной природы составляют место прогулки. Любители рассеянности, подите в толпы около шатров, там найдете пищу оной; любители скромных картин семейственного удовольствия, подите несколько далее, и глазам вашим представятся группы сидящих около самоваров или около вкусных пирогов… Подите теперь ещё далее в рощу, и другие уже картины рисуются в глазах ваших: тут буйная юность пирует кругами за полными чашами, вино пенится в бокалах». Именно в этом году, 19 мая 1827 г. здесь побывал А.С. Пушкин. Упоминает эту традицию и М.Ю. Лермонтов в своём романе «Княгиня Лиговская». По рассказам известной мемуаристки XIX в. Е.П. Яньковой, «гулянье в Семик бывало очень большое в Марьиной роще… в особенности же, если гулянье 1 мая (в Сокольниках. — Авт.) от дурной погоды не бывало или не удалось, то в Семик в Марьиной роще народа бывало премножество и катались в каретах».

Но уже ближе к середине XIX в. характер гуляний в Марьиной роще заметно изменяется. Ко второй половине 1830-х годов относится очерк М.Н. Загоскина «Марьина роща», описывающий обычное воскресное гулянье: «Как это странно, в Москве самые любимые гулянья простого народа — Ваганьково и Марьина роща; Ваганьково — кладбище за Пресненской заставой, Марьина роща — также старое кладбище в двух шагах от Лазаревского кладбища; одним словом, это место самых буйных забав, пьянства и цыганских песен окружено со всех сторон кладбищами. В этой Марьиной роще все кипит жизнию и все напоминает о смерти. Тут, среди древних могил, гремит разгульный хор цыганок; там, па гробовой плите, стоят самовар, бутылки с ромом и пируют русские купцы…»

В 50-60-е годы XIX в. гулянья в Марьиной роще ещё продолжались, но сама она, прежде привлекавшая публику тенистыми деревьями и кустарниками, превратилась, но выражению современника, «в какую-то пародию леса». По его свидетельству, с постройкой Николаевской железной дороги, прошедшей к 1851 г. через рощу, «много вырублено дерев, а посадок других, молодых, не было; земля в ней вся вытоптана, редко где показывается недоросток бледной травки; к тому же там старые деревья год от году все более и более падают трупами; поэтому и остался какой-то остов рощи…».

Эти перемены отразились и на самом Марьине. Известный бытописатель того времени С.М. Любецкий писал в 1870-е годы: «В старину Марьина деревня переполнена была дачниками, по причине близости её к городу и по соседству с густой обширной рощей, где можно было набрать грибов и ягод… В настоящее время она стоит обнаженная на солнцепеке; кое-где около неё высятся тощие березы, рябинник и запыленные акации, а сзади пролегает Николаевская железная дорога, оглашаемая пронзительными свистками и пыхтеньем огнедышащих паровозов».

В 1880-е годы Шереметевы вырубают остатки Марьиной рощи. Земля была разбита на участки и стала сдаваться в аренду под застройку. Тогдашняя планировка в основном сохранилась до сих пор: пять прямых улиц были проведены с юга на север, семнадцать проездов пересекали их под прямым углом. Все улицы, кроме одной, Александровской (ныне Октябрьская), и проезды носили номерные названия: 1-я улица Марьиной Рощи, 2-я улица Марьиной Рощи, 1-й проезд Марьиной Рощи, 2-й проезд Марьиной Рощи и т.д. Проведение соединительной ветки между Николаевской и Александровской железными дорогами в 80-е годы XIX в. ограничило Марьину Рощу с севера, и её территория включается в зону городского строительства. До 1917 г. большая часть этого района по прежнему продолжала принадлежать Шереметевым, которые передали землю в долгосрочную аренду Шереметевскому поземельному обществу. Последнее разделило земли под участки и раздавало их под застройку.

Вскоре здесь появляются первые промышленные предприятия: кондитерская фабрика Марии Струккен (позднее Соловьёва) со 150 рабочими, столярно-мебельная фабрика B.C. Савельева, бахромная фабрика А.Л. Николаевой и льнопрядильная фабрика М.С. Дымшица. Типолитографическая фабрика товарищества В.В. Чичерина (286 рабочих), созданная в 1898 г., изготавливала конторские книги и прочие писчебумажные изделия. В 1891 г. возникли бумажнокрутильная и шерсторазмоточная фабрика Торгового дома Зотова и Помельцова (150 рабочих), фабрика резиновых изделий К. Вейербуша и К°, в 1900 г. — кожевенная фабрика В.Б. Антипенкова. Всего в Марьиной Роще находилось 29 промышленных предприятий. Крупнейшим из них были чугунолитейный завод Густава Листа и предприятие Анонимного общества русско-бельгийских патронных заводов.

Всё это привело к тому, что на рубеже XIX-XX вв. население Марьиной Рощи росло чрезвычайно быстрыми темпами. Если в 1897 г. в ней проживало 7,9 тыс. человек, то к 1912 г. насчитывалось уже 39 тыс. С этого времени Марьина Роща становится одной из фабричных окраин Москвы. Среди остальных пригородов она отличалась своей худой славой. Подавляющее большинство рабочих здешних предприятий не имело своего угла, и сдача жилья стала очень распространенным промыслом, причём не только среди домовладельцев: снявшие квартиру, сдавали уже от себя комнаты, а хозяева комнат пускали коечников. Зачастую тут находили убежище воры, грабители, скупщики краденого и прочие подобные элементы. Недаром здесь в это время бытовала поговорка: «В Марьиной Роще — люди проще».

Район Марьиной Рощи мог служить эталоном неблагоустроенности московских рабочих окраин. «Канализации нет. Очистка нечистот производится примитивным способом — тянутся обозы «золотарей», вывозящие нечистоты, распространяя невозможный смрад», — писал в 1912 г. посетивший Марьину Рощу корреспондент газеты «Московский листок».

Что касается самой деревни Марьино, она продолжала существовать вплоть до советского времени. После отмены крепостного права у местных крестьян оказалось в распоряжении всего 175,5 гектаров земли (из них сенокосы занимали 130,8 гектаров, под пашней было 24 гектара, а под усадьбами — 20,7 гектаров. Временнообязанные отношения сохранялись до 1882 г. Близость к столице заставила перейти с хлебопашества на более доходную торговлю молоком. «Когда вышли на волю, — передаёт слова одного из местных крестьян участник земского обследования 1881 г., — то всю пашню запустили под покосы и завели много скота». Продажа молока давала довольно хороший достаток, однако постепенно владения крестьян всё более и более сокращались за счет продажи земли под застройку промышленными предприятиями. В итоге после Октябрьской революции у крестьян осталось всего 18,5 гектаров земли. Выход они находили за счёт отходничества. Многие из них устраивались золотарями и вывозили нечистоты из московских домов, другие уходили на работу в Москву половыми и чернорабочими, третьи устраивались на близлежащие фабрики. Из сельскохозяйственных занятий большое развитие получил цветочный промысел. В 1929 г. из 63 домов деревни цветоводством занимались 47 хозяйств, а всего под цветочными плантациями было занято 4,1 гектара. Тогда в селении насчитывалось 874 человека. В 1926 г. Марьино было электрифицировано.

Но определяющим в развитии здешних мест стала индустриализация. В начале 1931 г. около южной окраины деревни развернулось строительство завода «Калибр» — первого крупного специализированного предприятия по производству точных измерительных приборов, который был сдан в эксплуатацию в 1932 г. В этот период деревня уже официально вошла в состав Москвы. После 1917 г. она значилась сначала в Ростокинском, а затем в Сокольническом районах столицы. Тем не менее еще пару десятилетий здесь продолжал действовать колхоз, позднее вошедший в укрупненный колхоз им. Сталина, функционировавший еще в 1950-е годы.

Марьино

Своё название этот московский район получил от деревни Марьино, о существовании которой ныне напоминают одноимённая станция метро и Марьинский бульвар.

Возможно предположить, что она получила своё название в XV в. по имени княгини Марии Ярославны, матери Ивана III, видимо, организовавшей здесь поселение.

В XVII в. деревня входила в состав Коломенской дворцовой волости и здесь жили рыбаки, ловившие рыбу в озёрах поймы Москвы-реки. На берегу одного из них — озера Нохтево и располагалась деревня.

В XIX в. деревня числилась в Удельном ведомстве и в середине столетия в её 23 дворах числилось 170 душ мужского пола и 159 женского. К концу века население Марьина составило уже 517 человек.

В дальнейшем история этих мест была достаточно типичной для всего ближайшего Подмосковья. Единственным отличием стало то, что в конце XIX в. близ Марьина, на Марьином и Красном лугах, задумали строить канализационные сооружения — поля орошения. Крестьяне долго противились этому, но после того как город заплатил за эти земли большие деньги, в 1892 г. развернулось строительство, и уже в 1898 г. начала действовать первая очередь городской канализации. Она обошлась Москве в огромную по тем временам сумму в 2 млн. 879 тыс. рублей. Сами же Люблинские поля фильтрации заняли огромную территорию — более тысячи гектаров земли. В 1978 г. после ввода в действие Курьяновской станции аэрации поля постепенно были засыпаны и на их месте началось массовое строительство жилья.

Медведково

В сохранившихся источниках оно впервые упоминается писцовой книгой 1623 г. в качестве владения боярина князя Дмитрия Михаиловича Пожарского как «старинная отца его вотчина».

Село Медведково, вошедшее в состав Москвы, дало название двум районам столицы: Северному и Южному Медведкову. В сохранившихся источниках оно впервые упоминается писцовой книгой 1623 г. в качестве владения боярина князя Дмитрия Михаиловича Пожарского как «старинная отца его вотчина». Существует довольно распространённое мнение, что своим названием Медведково обязано дремучим лесам, где водилось множество медведей и других зверей. Но подобная этимология ошибочна, а само название села Медведево (так оно первоначально называлось), вероятно, происходит от его первого владельца князя Василия Федоровича Пожарского, по прозвищу Медведь, жившего в первой половине XVI в. Сведений о нём практически не сохранилось — известно лишь, что он умер бездетным и его владения перешли к младшей линии рода (от его двоюродного брата Фёдора Ивановича Немого).

Род князей Пожарских представлял собой ветвь князей Стародубских, происходивших в свою очередь от одного из младших сыновей великого князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. Непосредственным родоначальником рода стал Василий Андреевич, старший сын удельного князя Стародубского — Андрея Фёдоровича, получившего во владение удел с центром в селе Пожар. Он жил в XV в., и в дальнейшем все его потомки стали писаться князьями Пожарскими. В XV-XVI вв. этот род не играл никакой политической роли, обладая, впрочем, довольно большими земельными владениями.

Князь Фёдор Иванович Немой, которому досталось Медведково, был дедом знаменитого Дмитрия Михайловича. О нём известно немногое. В 1550 г. он записан сыном боярским 3-й статьи в составе «Избранной тысячи» слуг и детей боярских царя Ивана IV. В 1555 г. он упомянут городничим в Свияжске. В 1573 г. с сыном Михаилом он сделал вклад в Троице-Сергиев монастырь, где позднее постригся под именем Феодорит и был похоронен вместе с женой Маврой.

Его сын Михаил Фёдорович ничем особым себя не проявил и скончался в 1588 г. будучи ещё довольно молодым человеком. Его супруга Евфросинья Фёдоровна (урожденная Беклемишева) надолго пережила мужа — она была жива ещё в 1615 г., а ранее была «верховой» боярыней при царице Марье Григорьевне Годуновой.

Знаменитый освободитель Москвы от поляков в 1612 г., князь Дмитрий Михайлович Пожарский родился 1 ноября 1578 г. ещё ребенком, оставшись без отца, он благодаря связям матери достаточно рано попал на придворную службу и в начале XVII в. был стольником. Его военная карьера началась в 1608 г., когда он был послан для защиты Коломны. В следующем году он разбил шайку разбойников атамана Салькова в окрестностях Москвы на реке Пехорке. В 1610 г. его назначают воеводой в Зарайск. Здесь он получает от Прокопия Ляпунова грамоту, призывавшую свергнуть царя Василия Шуйского. Но верный данной присяге, Пожарский отказался от его предложения и выгнал посланника. В следующем году, участвуя в нападении на поляков, овладевших Москвой, был ранен на Лубянке и отправился для лечения в свою нижегородскую вотчину.

Сюда, по указанию Козьмы Минина, к нему явились послы с предложением принять начальство над нижегородским ополчением, поднявшимся для спасения Москвы и всей страны. После некоторых раздумий Пожарский согласился, но потребовал со своей стороны, чтобы выборным человеком при ополчении от посадских людей стал Минин. Возглавив ополчение, Дмитрий Михайлович в своём лице вмещал всю верховную власть в стране и в документах того времени писался «у ратных и земских дел по избранию всех чинов людей Московского государства».

Ситуация была сложной, и князь Пожарский в деле освобождения Москвы избрал осторожную тактику. Остановившись в Ярославле, целое лето он собирал силы, не поддаваясь на призывы своих сторонников не медлить. Выступив наконец с Волги, где он обеспечил себе прочный тыл, Дмитрий Михайлович медленно пошёл к столице, присоединяя по дороге всё новые и новые отряды.

Медведково также вошло в историю освобождения Москвы. Именно здесь, около Медведкова, на реке Яузе была последняя стоянка ополчения Минина и Пожарского перед его вступлением 20 августа 1612 г. в Москву. Далее последовали знаменитые действия ополчения по освобождению города от поляков.

Менее известна дальнейшая жизнь Дмитрия Михайловича. В 1613 г. при венчании на царство Михаила Романова, первого царя новой династии, Пожарский был пожалован боярством, а во время обряда коронации нёс державу. В 1618 г. он активно участвует в отражении похода польского королевича Владислава, не оставлявшего надежд занять русский престол. В 1619 г. под ведением Пожарского учреждается Ямской приказ, а с 1624 по 1628 г. он состоял руководителем Разбойного приказа. В августе 1628 г. Дмитрий Михайлович назначается воеводой в Новгород. Затем он участвует в Смоленской войне и мирных переговорах с поляками, позднее является начальником Московского Судного приказа. В 1638 г. видим его воеводой в Переяславле-Рязанском. Скончался он 20 апреля 1642 г.

В период Смутного времени начала XVII в. Медведково было разорено и превратилось в пустошь. Но уже к началу 1620-х годов оно возродилось вновь. После освобождения Москвы от интервентов Пожарский делает Медведково своей основной подмосковной резиденцией. Он ставит здесь боярский двор, людской двор, где жили конюхи и «деловые» люди, две мельницы на реках Яузе и Чермянке, и пустошь превращается в село. Была воздвигнута и деревянная шатровая церковь, для которой Дмитрий Михайлович повелел отлить особый колокол в память освобождения Москвы. Кроме самого села Медведкова князь Пожарский владел и несколькими деревнями, которые были пожалованы ему из дворцовой Тайнинской волости в 1620 г. за участие в борьбе против польского королевича Владислава.

Ближе к концу жизни, в 1634—1635 гг., он выстроил в Медведкове каменную Покровскую церковь, сохранившуюся до сих пор как памятник этому выдающемуся человеку, её строительство Дмитрий Михайлович начал после преждевременной смерти в 1633 г. своего среднего сына Фёдора, на которого он возлагал немало надежд.

Церковь представляет собой один из интереснейших образцов средневековой русской архитектуры, без упоминания которой не обходится ни один учебник. Первоначально храм имел приделы во имя Знамения Пресвятой Богородицы, Варлаама Хутынского и Антония Римлянина. К десятой годовщине со дня смерти знаменитого воеводы, в 1652 г., его наследнику была выдана благословенная грамота на освящение престола нового придела во имя девяти мучеников Кизических.

Медведковский храм строился одновременно с другой важнейшей постройкой Дмитрия Михайловича — в 1636 г. он закончил сооружение Казанского собора на Красной площади в Москве (в 1930-е годы он был разрушен и восстановлен лишь в 1993 г.). В этих двух сооружениях была увековечена память о победе над польско-литовскими захватчиками.

После смерти Дмитрия Михайловича Пожарского Медведково досталось его сыновьям Петру и Ивану Дмитриевичам. Сыновья знаменитого воеводы особыми талантами не блистали и своей карьерой были обязаны не столько своим способностям, сколько тому положению, которое занимал их отец.

Старший брат Пётр, сравнительно рано начавший службу при дворе, смог достичь лишь звания стольника, и после смерти отца он, очевидно, совсем перестаёт бывать при дворе. Умер он в 1647 г. Младший сын Дмитрия Михайловича Иван упоминается в 1644 г. рындой при приёме иноземных послов, при царе Алексее Михайловиче служит стольником и воеводой, участвует в походах на Смоленск и Ригу. В 1658 г. он дослужился до чина окольничего, был новоторжским наместником, ведал Челобитный приказ.

В 1669 г. Медведково достается вдове Ивана Дмитриевича княгине Прасковье Михайловне с сыном Юрием и дочерями Аграфеной и Анной. При Юрии Ивановиче Пожарском переписная книга 1678 г. отметила находившиеся в Медведкове двор вотчинника, где жили пять человек конюхов и «деловых» людей, двор приказчика, два двора задворных и скотный двор, где числилось 12 человек. Окольничий Юрий Иванович Пожарский, служивший первоначально стряпчим, а с 1676 г. — стольником, скончался в 1685 г., а вместе с ним угас в мужском колене и знаменитый род князей Пожарских.

Владение, за отсутствием прямых наследников, оказалось выморочным и вскоре попало в руки князя Василия Васильевича Голицына. Основой для передачи ему села послужил тот факт, что сестра последнего владельца Медведкова из рода князей Пожарских Аграфена в своё время вышла замуж за князя Дмитрия Алексеевича Голицына.

Князь Василий Васильевич Голицын родился в 1643 г. и свои молодые годы провёл при дворе царя Алексея Михайловича в званиях стольника, чашника, государева возницы и главного стольника. В1678 г. он, уже в звании боярина, был направлен на Украину, чтобы принять меры против набегов турок и крымских татар, и участвовал в знаменитых Чигиринских походах. Для своего времени он был выдающимся человеком. Получив прекрасное домашнее образование, он знал немецкий, греческий и латинский языки, причём последним владел с таким совершенством, что свободно вёл на нём устную речь.

Прекрасно видя отсталость Руси от европейских держав, он считал главной задачей всемерное сближение с Западом. Майский переворот 1682 г. поставил Голицына во главе Посольского приказа. В течение семилетнего правления царевны Софьи (1682—1689) Голицын занимал роль первого человека в государстве. Этому он был обязан, помимо личных дарований, своей близостью к царевне, которая страстно его любила. В звании новгородского наместника и ближнего боярина Василий Васильевич кроме иностранных дел заведовал приказами: Рейтарским, Владимирским Судным, Пушкарским, Малороссийским, Смоленским, Новгородским, Устюжским и Галицкой четвертью. В 1683 г. он жалуется титулом «Царственныя большия печати и государственных великих посольских дел оберегатель». Во внешней политике Голицын добился в 1686 г. выгодного «вечного мира» с Польшей, согласно которому за Россией навечно закреплялся Киев и признавалась свобода вероисповедания за православными в Польше.

Но Василий Васильевич — человек, прекрасно разбиравшийся в тонкостях и хитросплетениях дипломатии и внешней политики, был начисто лишён способностей и талантов военачальника. Организованные им два Крымских похода 1687 и 1689 гг. окончились фактической неудачей. Войско дошло только до Перекопа, так и не вступив на Крымский полуостров. Софья, несмотря на явные провалы организованных её любимцем походов, всячески хотела создать ему славу полководца. Именно по её настоянию результаты этих походов были объявлены в Москве победами. В русле этих действий Софьи передача Медведкова князю Голицыну также могла иметь определенное символическое значение. Переход бывшей вотчины освободителя столицы князя Пожарского в руки Голицына по-своему утверждал преемственность такой славы.

Сохранилось подробное описание села этого времени, свидетельствующее о том, что, несмотря на очень небольшой срок, Голицыну удалось весьма прочно и с размахом устроить здешнюю усадьбу. Боярские хоромы стояли на высоких подклетах, служивших кладовыми. Украшением палат являлись печи, облицованные цветными узорчатыми изразцами и расписанные красками, наподобие витражей, стеклянные и слюдяные окна. Двери и ставни были обиты изнутри красным сукном, имели железные луженые крюки и скобы. В столовой горнице, по данным искусствоведа Н.М. Молевой, на особом возвышении-рундуке стоял большой орган, на котором играли во время частых парадных застолий. От хором крытый переход вёл к бане. В зависимости от назначения строения были покрыты гонтом, тёсом или дранкой. В усадьбе описание отмечает людскую избу, многочисленные погреба и ледники для провизии и других съестных припасов. Рядом находились двор приказчика, две конюшни на 18 и 10 стойл, сушило, два сарая, житницы, гумно, овин, амбары. Все строения были окружены крепким забором с воротами.

Рядом с домом располагался сад с плодовыми деревьями. На Яузе стояла мельница с двумя жерновами, а на Чермянке был устроен большой пруд со специально заведенной «саженой» рыбой. Описание упоминает в нём осетров и стерлядей, лещей, щук, судаков, окуней, плотву и линей. Кроме того, имелось три копаных пруда. К селу «тянули» деревни Поповская, Выползово тож, с двумя крестьянскими дворами, и Филина с шестью бобыльскими и крестьянскими дворами и пустоши Щеголева и Панкина.

Особое внимание Голицын обращает на украшение Покровской церкви. Он постарался избавиться от колокола, напоминавшего о прежнем владельце, и заказал несколько новых. На одном из них было отлито: «Лета 7195 (1687. — Авт.) по указу великих государей дана вотчина царственныя больший печати и государственных великих посольских дел оберегателю ближнему боярину и наместнику новгоротцкому князю Василию Васильевичу Голицыну в Московском уезде село Медведково з деревнями…» Другой колокол имел подпись представителя знаменитой династии русских колокололитейных мастеров Дмитрия Моторина.

Большую ценность, по мнению искусствоведов, представляло так называемое Медведковское напрестольное Евангелие 1681 г. с миниатюрами, согласно преданию, выполненными царевной Софьей. Позднее его следы теряются. Иконостас храма был также сделан, по-видимому, в 80-е годы XVII в. по заказу В.В. Голицына и переделан в XIX в. При этом, по словам историка И.М. Снегирёва, древние царские врата из Медведковской церкви были взяты во дворец великого князя Сергея Александровича в Петербург.

Но блестящий вельможа недолго владел селом. В 1689 г. правительство Софьи пало, Голицын был отправлен в далёкую ссылку, а все его вотчины отписаны «на государей». Именно из Медведкова всесильного фаворита вместе с его старшим братом отвезли в Троице-Сергиев монастырь, где, по свидетельствам очевидцев, 9 сентября 1689 г. при огромном стечении народа им был зачитан указ о лишении их обоих боярского сана, конфискации владений и ссылке вместе с женами в Каргополь. Но на этом несчастья Голицына не окончились.

Из Каргополя Голицына перевели в Яренск, в ту пору глухую зырянскую деревню. Донос Шакловитого, что Голицын будто бы принимал активное участие в заговоре стрельцов на жизнь Петра I в ночь на 8 августа 1689 г., подкреплённый новым изветом о сношениях Голицына с Софьей уже после ссылки, ещё более отягчил его судьбу. Был отдан приказ везти Голицына с семьёй в Пустозерскнй острог в низовьях Печоры. Непогода на море помешала в 1691 г. ехать далее Мезени. Трудность пути и челобитные Голицына оказали своё действие: опальной семье дозволили остаться в Мезени. Последним этапом ссылки стало село Кологоры на Пинеге, где он и умер 21 апреля 1714 г. После смерти Василия Васильевича его семью возвратили из ссылки.

Двумя годами позже опалы Голицына, в 1691 г., Медведково было пожаловано Фёдору Кирилловичу Нарышкину, дяде Петра I Это был представитель рода, не отличавшегося особой древностью и заслугами, ничем не выделявшегося из рядов многочисленного служилого сословия.

О происхождении Нарышкиных существуют различные предания. В конце XVII в. они подали в Разрядный приказ роспись, где выводили себя от выходца из Крыма по имени Нарышко, выехавшего в Москву в середине XV в. Одного происхождения с ними считались дворяне Морткины и Сафоновы. Когда же Нарышкины достигли зенита славы, они стали выдавать себя за потомков старинного рода Нарцисси — владетелей города Эгры в Богемии. Впрочем, среди современников уже в то время ходил генеалогический пасквиль о том, что первоначально они именовались Ярышкиными и были простыми земледельцами в деревне Старое Кирикино, неподалеку от города Михайлова позднейшей Рязанской губернии. И якобы лишь в XVII в. они переменили родовую фамилию на более благозвучную. Согласно генеалогическим исследованиям позднейших историков, их корни следует искать в Козельском и Тарусском уездах, где они владели вотчинами уже в конце XV в.

Возвышение Нарышкиных относится к 1670 г., когда царь Алексей Михайлович женился вторым браком на Наталье Кирилловне, дочери Кирилла Полуектовича Нарышкина. После рождения от этого союза царевича Петра государь пожаловал своему тестю чин окольничего, а затем боярина. Три брата царицы Натальи Кирилловны также стали боярами.

Фёдор Кириллович скончался, будучи ещё не старым человеком, и Медведково в 1698 г. перешло к его родному брату Льву Кирилловичу Нарышкину. При нём в 1704 г. в селе находились двор вотчинника, конюшенный и скотный двор, где было 8 человек, и 3 двора, где числилось 9 человек солдат. Также округляются и земельные владения Нарышкина, в состав которых вошли деревни Раево, Сабурово, Юрлове, Подушкино и целый ряд пустошей, доходивших до Вёшек и Алтуфьева.

Лев Кириллович, родной брат царицы Натальи Кирилловны, родился в 1664 г. и во время знаменитого стрелецкого бунта 1682 г. был уже стольником. Едва спасшись от смерти, он был вынужден отправиться в ссылку, из которой, впрочем, довольно быстро вернулся. После падения Софьи Лев Кириллович становится одним из первых лиц, стоявших во главе государства. В 1690 г. его назначают руководителем Посольского приказа, которым он управлял до 1702 г. В 1697 г., когда Пётр I уехал в своё первое заграничное путешествие, для управления страной был учрежден совет из четырех бояр, одним из членов которого царь назначил Льва Кирилловича. Скончался он 28 января 1705 г.

Льву Кирилловичу принадлежало огромное количество земель и состояние в 40 тыс. душ крепостных. После его смерти Медведково было выделено его дочери Аграфене Львовне, которая вышла замуж за князя Алексея Михайловича Черкасского.

Новый владелец села происходил из знатного рода князей Черкасских, потомков кабардинского владетеля Инала, и был сыном боярина князя Михаила Яковлевича Черкасского. Он родился в Москве в сентябре 1680 г. и свои детство и юность до 21 года провёл в столице. Достаточно рано он был назначен на придворную службу и в сентябре 1702 г., в звании стольника, был послан помощником к своему отцу, который в то время был воеводой в Тобольске. Под руководством отца он выказал себя деятельным администратором и уже в январе 1703 г. вместе с отцом получил письменную похвалу от Петра I «за прилежное и неусыпное исполнение государственных дел, приумножение денежных доходов и хлебных запасов, улучшение состояния сибирских жителей, беспристрастное и бескорыстное управление, учреждение железных заводов для отливки пушек, мортир, гаубиц, за делание в Тобольске фузей, тесаков и других орудий, необходимых к обороне не только Сибирского, но и Московского и прочих государств, подвластных великому государю, также за отыскание в Сибири селитры и за верность и усердие по службе в самом Тобольске».

На службе в Сибири князь Алексей Михайлович Черкасский пробыл несколько лет. От непривычного сурового климата его супруга скончалась, и после её смерти в 1710 г. селом Медведковом стали владеть её родные братья Александр и Иван Львовичи Нарышкины. По семейному разделу в 1732 г. Медведково пришлось на долю Александра.

Братья родились в самом конце XVII в. (Александр появился на свет 26 апреля 1694 г.) и приходились двоюродными братьями царю. В 1708 г. Пётр I посылает их за границу для обучения мореплаванию. Вот что писал в июле 1708 г. английский посланник в Лондон статс-секретарю Бойлю: «Между молодыми людьми, которые отправляются в Голландию и Великобританию, находятся два сына дяди государева, Нарышкина, прежнего первого министра, умершего незадолго до моего приезда в Россию. Меня настоятельно просили поручить их вашей особенной благосклонности и вашему покровительству. Они очень молоды: старшему (Александру. — Авт.) не более 14 лет, младшему (Ивану. — Авт.) не более 8 лет; но оба говорят по латыни и отличаются умением держаться скромно, прекрасно не по летам, и не по обычаю своей родины. Они предполагают прожить в Англии довольно долго для обучения, и всякое внимание, которое вы окажете им при случае, будет — я уверен — оценено их родственниками с признательностью и окажется полезным интересам Англии и в настоящем, и в будущем». Королева и высшее английское общество приняли их чрезвычайно приветливо и даже с почётом как родственников царя. Братья несколько лет пробыли в Европе. Из Голландии, куда они перебрались после Англии, Александр плавал на голландских и английских кораблях в Испанию и по Средиземному морю в Сицилию. Затем они обучались в Саардаме оснастке кораблей, и Александр служил на голландском флоте в чине поручика. Позднее братья жили в Италии и Франции. Описание их пребывания сохранилось в дневнике, который вёл Иван и который «любопытен в том отношении, — писал академик И. Пекарский, — что писавший его русский принадлежал к светским людям, посещал в городах театры, бывал на балах, делал визиты знаменитым и т.п.».

Возвратившись в Россию, Александр Львович был определён на службу в Адмиралтейскую контору по экипажеским делам и находился здесь под непосредственным началом Петра I, который его очень любил и называл его не иначе, как «Львовичем». Затем он становится директором Морской академии, президентом Камер-коллегии.

После смерти Екатерины I Александр Нарышкии был обвинён в заговоре против Петра II и предполагавшегося брака юного императора с дочерью всесильного временщика Александра Даниловича Меншикова и сослан в тамбовскую деревню.

При Анне Иоанновне в сентябре 1731 г. он был возвращён из ссылки и сделан президентом Коммерц-коллегии, затем получил чин тайного советника и назначен президентом Дворцовой строительной канцелярии. При Елизавете Петровне, будучи уже действительным тайным советником, он заседал в сенате, пользуясь большим почётом и уважением, находясь даже, по выражению иностранцев, на положении «принца крови».

После его смерти 25 января 1746 г. Медведково перешло к его вдове Елене Александровне, урожденной графине Апраксиной, и 13 — летнему сыну Льву Александровичу Нарышкину. Будучи молодым человеком, Лев Александрович был назначен камер-юнкером ко двору наследника престола, будущего императора Петра III, с которым близко сошёлся. До самой смерти Петра III он находился безотлучно при нём, за что был арестован после дворцового переворота в пользу Екатерины II. Но арест был непродолжительным, и вскоре Нарышкин снова появляется при дворе, где провёл всю оставшуюся довольно долгую жизнь. Его весёлый добродушный характер, общительность и остроумие делали его желанным собеседником в придворном обществе. Императрица писала о нём в своих письмах: «Он мог произнести, не приготовляясь, диссертацию о каком угодно искусстве или науке; при этом он употреблял надлежащие технические термины и говорил безостановочно с четверть часа или долее; кончалось тем, что ни он, ни другие не понимали ни слова из его, по-видимому, складной речи и в заключение раздавался всеобщий хохот».

Как истинный вельможа «золотой» екатерининской эпохи Лев Александрович отличался необыкновенным хлебосольством и страстью устраивать великолепные и шумные балы, маскарады и пикники. Один из маскарадов, данных им в честь Екатерины II в 1772 г., стоил ему 300 тыс. рублей. Его дом был всегда с утра до вечера открыт для посетителей, причём хозяин не знал многих своих гостей не только по фамилии, но и в лицо, однако всех принимал с одинаковым радушием.

Особое внимание, помимо принадлежавшего ему Кунцева, он обращает на Медведково — другую свою подмосковную. При нём начинается переустройство усадьбы, строится новый дом, разбивается расположенный террасами парк.

После его смерти, последовавшей 9 ноября 1799 г., Медведково досталось его сыну Александру Львовичу, названному так в честь деда. Молодой гвардейский офицер при Павле I делает блестящую придворную карьеру. Ордена Анны, Александра Невского, Иоанна Иерусалимского, Андрея Первозванного буквально сыплются на него. Сделавшись обладателем крупного наследства от отца, при Александре I он дал полный простор своей врожденной страсти к шумной, расточительной жизни. Праздники, устраиваемые им, отличались необыкновенной роскошью и великолепием, стоили громадных денег и нередко делали его должником. Среди прочего он возобновил очень распространенные при Екатерине II так называемые петербургские серенады. Они состояли из ежедневных концертов роговой и духовой музыки, которые в течение трёх летних месяцев с шести вечера до поздней ночи разыгрывались его домашними музыкантами, разъезжавшими по Неве перед роскошным дворцом Нарышкиных на Английской набережной.

Долго это продолжаться не могло, и в 1809 г. он был вынужден продать Медведково с 2051 десятиной земли Карлу Яковлевичу Шмиту, который сразу же перепродал его с 203 душами крепостных за 146 тыс. рублей в общее владение надворному советнику Александру Родионовичу Сунгурову и дворянину Николаю Михайловичу Гусятникову.

В годину Отечественной войны 1812 г. из Медведкова на борьбу с французскими захватчиками ушёл 21 ополченец из местных крестьян. Само же село во время пребывания войск Наполеона в Москве не пострадало.

В 1842 г. у обоих владельцев Медведкова оставалось 1600 десятин, и в это время они разделились. Елене Яковлевне Сунгуровой (она стала вдовой с 1830 г.) достались Медведково, деревня Сабурово и половина Юрлова с 122 крепостными. Николай Михайлович Гусятников получил деревни Филино, Раево, половину Юрлова и 117 душ крестьян. Тогда же Гусятников продал свою часть (795 десятин) коллежскому советнику Ивану Николаевичу Иванову за 23 тыс. рублей, от которого по наследству имение перешло в 1860 г. его сестре Александре Николаевне Рихтер, а затем Николаю Фёдоровичу Рихтеру.

Медведково, Сабурово и половина Юрлова от Сунгуровой достались по завещанию в 1851 г. её внучке Наталье Васильевне Бланк, ставшей владелицей около 825 десятин. За выделом земли крестьянам по реформе 1861 г. оставшиеся 475 десятин были проданы в 1884 г. московской мещанке Татьяне Куприяновне Капыриной, от которой по наследству в 1887 г. перешли к Николаю Михайловичу Шурупенкову. Часть земли (175 десятин) Шурупенков продал за 18 тыс. рублей владельцу села Вёшек Константину Владимировичу Третьякову.

Со второй половины XIX в., после прокладки Северной железной дороги, Медведково становится дачным местом. Это сопровождалось уменьшением численности местного населения. Если в 1812 г. здесь жили, не считая пяти дворовых людей, 160 мужчин и 181 женщина, то к 1884 г. тут остаётся всего 37 мужчин и 46 женщин при 14 крестьянских дворах.

Как место отдыха Медведково пользовалось значительной популярностью. В 1880-х годах здесь жил поэт В.Я. Брюсов, оставивший восторженный очерк о Медведкове. В 1890—1891 гг. в этих местах работает живописец Константин Коровин. В полосу тяжёлых неудач художник принимает приглашение от своего бывшего домохозяина Шурупенкова, у которого жил на Селезнёвке во время учебы в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. В Медведкове у Коровина бывал М.А. Врубель. В рабочем альбоме К.А. Коровина рядом с набросками пейзажей Медведкова сохранилось и несколько записей о нём.

В советское время в Медведкове создается колхоз, а в 1960 г. после строительства Московской кольцевой автомобильной дороги оно вошло в черту столицы. После 1917 г. в усадебном доме были различные учреждения, а позднее — магазин. В 1970-е годы были снесены последние остатки села, и здесь начинает развёртываться массовое жилищное строительство. Храму повезло больше. В начале 1970-х годов он был отреставрирован под руководством архитектора Н.Д. Неговича.

Раево

На правом берегу Яузы, неподалёку от нынешней станции метро «Медведково» (ныне это территория района Северное Медведково), располагалось село Раево. В сохранившихся источниках первые сведения о нём дошли только начиная с XVII в., когда оно входило в состав дворцовых владений села Тайнинского. Однако несомненно, что селение существовало здесь ещё раньше, о чём говорит упоминание «церковного места» имевшегося тут прежде храма Пресвятой Богородицы, сожжённого в период Смутного времени начала XVII в.

По описанию 1646 г., деревня Раево с 23 крестьянскими дворами значилась присёлком села Тайнинского. По данным 1680 г., здесь числилось 26 крестьянских и один бобыльский двор. В следующем году местные крестьяне во главе с Иваном Феопентовым обратились к духовным властям с просьбой разрешить построить храм, и в 1682 г. здесь была возведена деревянная Покровская церковь. С этого времени Раево стало значиться в официальных документах как присёлок «государева дворцового села Тайиииского».

С приходом к власти Петра I, щедро раздававшего дворцовые владения своим родичам, Раево вместе с Медведковом было пожаловано в 1691 г. Фёдору Кирилловичу Нарышкину, а от него перешло в 1698 г. родному брату последнего Льву Кирилловичу Нарышкину. При нём, по описанию 1704 г., в селе находилось 32 крестьянских двора.

После смерти Льва Кирилловича в 1705 г. это владение досталось его старшей дочери Аграфене Львовне, которая в 1708 г. вышла замуж за князя Александра Михайловича Черкасского. Но брак этот был не слишком удачен: в следующем году в младенчестве умирает родившийся от этого брака ребёнок, а в 1710 г. за ним последовала и мать. По тогдашнему законодательству в подобных случаях приданое возвращалось родичам жены, и Раево возвращается к Нарышкиным. Они владели им на протяжении почти века: сначала в общей собственности Ивана и Александра Львовичей, а затем по разделу 1732 г. оно пришлось на долю последнего. С 1746 г. им владел младший сын Александра Львовича — Лев Александрович Нарышкин.

Хотя Лев Александрович Нарышкин бывал довольно часто в Москве, в основном он жил в своём любимом Кунцеве. Медведковской вотчине и селу Раеву уделялось намного меньше внимания. Об этом довольно красноречиво свидетельствуют данные ревизий. В 1763 г. население Раева составляло 43 души мужского и 46 женского пола. За последующее десятилетие пять мужиков было отдано в солдаты, столько же женщин было отпущено на волю. Во время эпидемии чумы 1771 г. в селе умерли 19 человек. Всё это привело к тому, что к 1775 г. число жителей Раева сократилось в полтора раза и составило 23 души мужского пола и 32 женского.

После смерти Льва Александровича Раево достаётся его сыну Александру Львовичу Нарышкину. Тот постоянно жил в Петербурге и, как следствие этого, в 1809 г. продал Раево Александру Родионовичу Сунгурову и Николаю Михайловичу Гусятникову. При этом 11 дворов числилось за Гусятниковым, а 17 дворов — за Сунгуровым.

Во время войны 1812 г. в селе хозяйничали французы. Деревянная церковь была сожжена, при этом был убит один крестьянин. Трое ополченцев, ушедших из села на войну, обратно уже не возвратились.

По данным 1852 г., сельцо Раево с 25 дворами и 316 жителями обоего пола состояло во владении надворной советницы Елены Яковлевны Сунгуровой и действительного статского советника Ивана Николаевича Иванова, который приобрёл долю Гусятникова в 1842 г.

В 1860 г., накануне крестьянской реформы, имение приобретают Рихтеры. При освобождении крестьян бывшим крепостным были отданы земли по речке Чермянке, а все владения по левому берегу Яузы помещики оставили за собой. Здесь возникает их усадьба.

Пореформенные годы прошли для деревни под знаком оттока её жителей в Москву: многие подались на работу в город. По данным 1899 г., здесь числилось 264 жителя, но фактически жило только 219 человек. В деревне имелась земская школа, где учились дети из соседних деревень Казеево, Подушкино и Юрлово. Однако грамотными или учащимися числились только каждый четвёртый из мужчин и каждая седьмая из женщин. Относительный достаток жителей обеспечивался не столько сельским хозяйством, сколько за счёт промыслов, в которых были заняты практически все семьи, хотя преобладали мало оплачиваемые размотка нитей и ткачество.

К 1927 г. количество жителей возросло до 376 человек, произошли значительные перемены в хозяйстве: на 60 дворов приходились 74 лошади и 146 голов крупного рогатого скота. По-видимому, сказалась близость быстро растущего дачного посёлка Лосиноостровская, где можно было выгодно продавать молоко. 20 хозяев занимались извозом и только 3 человека работали на фабрике. Позднее дачный промысел сменился содержанием постояльцев, и население уже к 1939 г. составило 730 человек.

Как и остальные окрестные селения, Раево с постройкой Кольцевой автодороги вошло в 1960 г. в состав столицы, и вскоре здесь возникают кварталы массовой застройки. К сожалению, в современной московской топонимике память о Раеве не сохранилась.

Ватутино

Ещё одной деревней, когда-то располагавшейся на территории современного района Северное Медведково, являлась деревня Ватутино. Судя по переписной книге 1646 г., деревня Ватутина на реке Яузе с 30 крестьянскими и 4 бобыльскими дворами входила в состав дворцовой Тайнинской волости. Описание 1678 г. сообщает, что в деревне к этому времени имелось 24 крестьянских двора, а сама она располагалась «с версту от Танинского».

В 1719 г. в ней было записано 155 душ мужского пола, а сама она принадлежала со всей Тайнинской волостью жене Петра I императрице Екатерине Алексеевне. Согласно описи Тайнинской волости середины XVIII в., о ватутинских крестьянах говорится: «…лесу строевого и дровяного крупного в даче своей не имеют и на строение справляют покупкою… Промыслы они имеют хлебопашеством, покосом, а более по свободному между рабочей поры времени… на своих лошадях извозничают, а кроме сего других промыслов и художеств они не имеют». На Яузе имелась большая мельница о 9 поставах, с двумя амбарами и двором с мельничной избой. Мельница работала круглый год и производила высоко ценившуюся крупчатую муку. Принадлежала она дворцовой конторе и сдавалась в аренду московскому купцу, который платил в казну 200 рублей и, кроме того, должен был молоть ежегодно 200 четвертей (более 25 тонн) казённой муки. В 1764 г. в Ватутине числилось 47 дворов и 119 мужчин и 145 женщин.

Конец XVIII — начало XIX в. стали временем серьёзных испытаний для деревни. Чума 1771 г. нанесла урон, который был восстановлен лишь через четыре десятилетия: в 1811 г. в 41 дворе числились 117 душ мужского пола. Столь же тяжёлые последствия имело и вторжение французских захватчиков в 1812 г. На период оккупации и последовавшую голодную зиму приходится 26 умерших жителей мужского пола — гораздо больше, чем в любом из окрестных селений. Неудивительно, что к середине XIX в. количество населения в деревне ещё более сократилось: по сведениям 1852 г. в 32 дворах оно составило 103 души мужского и 140 женского пола.

После реформы 1861 г. деревня вошла в состав вновь образованной Мытищинской административной волости. В 1871 г. на месте мучной мельницы появляется ткацкая и красильная фабрика московского 2-й гильдии купца Алексея Николаевича Медникова, на которой производили и красили различные виды низкосортной пряжи, искусственный барашек и небольшое количество сукна. На фабрике трудились от 46 до 55 человек, в том числе многие жители деревни Ватутино. При проведении санитарного обследования в феврале 1880 г. профессор Ф.Ф. Эрисман отмечал, что в покосившихся корпусах теснота, пыль и грязь дополнялись полным отсутствием какой-либо вентиляции, даже форточек. Подростки составляли третью часть всех работников. Хозяином был установлен 14-часовой рабочий день: работа начиналась в 4 часа утра и продолжалась до 8 часов вечера с перерывами на чай и обед. Пришлые из дальних мест рабочие спали на двухъярусных нарах без всякой подстилки в артельской, которая днём служила кухней и столовой, или укладывались на полу прямо в производственных помещениях. Зарплата выдавалась только 4 раза в году — на Рождество, Масленицу, Пасху и в Петров день. Часть продуктов давал хозяин, вычитая затем долг из заработной платы, а за остальными приходилось отправляться за несколько вёрст в Ростокино.

Урожай у ватутинцев был едва ли не самый низкий в округе: сам-три для пшеницы и сам-два для овса. Заметная часть мужчин, видимо, уже в молодые годы расставалась с родной деревней: в 1899 г. в Ватутине числилось 50 наличных крестьянских семей (131 мужчина и 176 женщин) и 5 семей отсутствующих, то есть окончательно ушедших из деревни. Из 55 приписных хозяйств 7 уже не имели надельной земли, отсутствующие семьи и три остававшихся в деревне не имели собственных изб.

В начале XX в. фабрику А.Н. Медникова сменила канатная, но главным подспорьем для крестьян стало развитие соседней дачной местности Лосиноостровской. Более 20 участков крестьянское общество сдавало в аренду строителям дач, много постояльцев принимали в крестьянских домах.

По переписи 1926 г., в Ватутине числилось 77 крестьянских домов и 33 прочих с населением более 500 человек. Следует отметить, что деревня в это время была одной из самых зажиточных в округе. Причиной этого стало во многом то, что по сравнению с 1899 г. количество земли у крестьян к 1927 г. увеличилось на 80%. Значительная часть жителей занималась промыслами, в основном извозом.

Несмотря на некоторый рост материального достатка, в жизни крестьян переплетались черты старого и нового быта. Обследование деревни Ватутино научной экспедицией в 1927 г. под руководством исследователя Феноменова показало, что в деревне преобладали дома старого типа с пристроенными к ним сбоку дворами, вода с двухскатных крыш стекала в разделяющее их пространство; непосредственно под избой размещался подвал для хранения картофеля и других припасов. Во всей деревне отмечен лишь один пятистенок, остальные дома отмечены как приземистые и небольшие, в большинстве имевшие лишь три маленьких окна размерами 0,65 на 0,98 аршина. Много места занимали русские печи, но почти везде было дымно и угарно. И при этом в деревне было около 150 постояльцев, что создавало значительное перенаселение.

Соседство городов Бабушкина и Мытищ содействовало ускоренному росту деревни Ватутино. Уже в 1939 г. её население составило 1042 человека, а в дальнейшем она практически слилась с городом Бабушкиным. Вместе с ним она вошла в состав Москвы в 1960 г.

Метрогородок

Своё название этот московский район получил от городка метростроителей, возникшего в 1930-е годы, когда началась прокладка первой линии столичного метрополитена.

Первые планы строительства метро в Москве появились еще в начале XX в. В частности, в 1902 г. инженером Балинским был предложен проект, который Московская городская дума отвергла. Затем появилось еще несколько проектов прокладки линий метрополитена, но они также остались неосуществленными. К ним возвратились лишь после революции.

Сделать это заставила сама жизнь. Рост населения в Москве привел к тому, что его подвижность резко выросла. Если в 1914 г. на каждого москвича в среднем приходилось 152 поездки в год, то в 1924 г. на одного жителя приходилось 167 поездок, в 1928 г. — 309, а к 1932 г. число поездок на одного человека возросло до 520. Рост подвижности населения обозначил со всей остротой проблему городского транспорта. Даже несмотря на увеличение числа трамваев, ввод новых автобусных и троллейбусных линий, городской транспорт столицы не справлялся с перевозками. Достаточно привести несколько цифр. За 1934 г. московский трамвай, являвшийся главным средством передвижения по городу, перевёз в общей сложности около 2 млрд. пассажиров. При этом на долю каждого трамвайного вагона приходилось свыше 700 тыс. пассажиров в год. Для сравнения в тогдашней Вене трамвайный вагон перевозил в год около 180 тыс. человек, а в Берлине — 240 тыс. человек.

Со всей очевидностью встала необходимость создания в Москве метрополитена. Однако самостоятельно справиться с этой проблемой московские власти не могли: для новой стройки требовались огромные средства — по тогдашним ценам около 800 млн. рублей. Чтобы представить себе размеры этой суммы, укажем, что в это время квалифицированный рабочий в среднем получал около 30—40 рублей в месяц. Неудивительно, что Московский комитет партии и Моссовет обратились за поддержкой наверх. Это предложение было поддержано, и состоявшийся в июне 1931 г. пленум ЦК ВКП (б) принял решение о начале строительства метро в столице в 1932 г.

В сентябре 1931 г. Московским комитетом партии во исполнение этого решения было организовано управление Метростроя, которое приступило к проектированию линии метро, длиной около 12 км. Ее было предложено соорудить от Сокольников до Крымской площади, с ответвлением от Охотного ряда до Смоленской площади. На все это ушли конец 1931 и весь 1932 г.

Одновременно с проектированием в декабре 1931 г. начались первые работы по строительству линии метро. В начале 1932 г. были выстроены первые городки для строителей. К концу 1932 г. на строительстве метро было занято 9 тыс. человек. Сама же проходка метрополитена началась в 1933 г.

Эта дата стала неслучайной. К этому времени уже заканчивались работы по строительству Беломорско-Балтийского канала, построенного во многом благодаря труду заключенных — «раскулаченных» и иных «контрреволюционных элементов». 20 июня 1933 г. Беломорско-Балтийский канал был осмотрен лично И.В. Сталиным вместе с С.М. Кировым и К.Е. Ворошиловым. По мере завершения земляных работ НКВД перебрасывало контингенты заключённых на новые стройки, одной из которых и должно было явиться строительство московского метрополитена.

Однако оказалось, что подневольным малоквалифицированным трудом, с одной лопатой и кайлом построить метро невозможно. Несмотря на то что к январю 1934 г. на стройке было занято уже 36 тыс. человек, план работ оказался практически невыполненным. По официальным сведениям, он был выполнен всего на 10%, по другим, более реальным данным лишь на 6%.

Главным тормозом являлись крайне плохие бытовые условия жизни строителей, низкая оплата их труда. Весной 1933 г. МК ВКП (б) и Моссовет принимают специальное постановление о повышении оплаты и улучшении бытовых условий ведущих профессий подземных рабочих. Тем не менее эти меры не дали ожидавшихся результатов.

Затягивание сроков строительства из чисто технической проблемы перерастало в политическую. Сомнению подвергался главный лозунг тех дней: «Нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики», а это грозило московскому руководству уже соответствующими «оргвыводами». Неудивительно, что первый секретарь Московского комитета партии A.M. Каганович, курировавший стройку, буквально дневал и ночевал на ней. Тем не менее к началу 1934 г. становилось ясно, что, несмотря на все старания, мог быть провален и новый годовой план строительства. В этих условиях МК ВКП (б) принимает отчаянные усилия для выправления дел.

29 декабря 1933 г. созывается специальный пленум Моссовета совместно с ударниками Метростроя и руководством московских заводов. Решением пленума за каждым московским предприятием был закреплён отдельный участок линии метро. Рабочих московских заводов и фабрик в добровольно-принудительном порядке направляли на многотысячные субботники. Московскому комитету комсомола было поручено послать на строительство 10 тыс. комсомольцев. Все это привело к тому, что на стройке стали нарастать темпы. Кривая выемки грунта росла день ото дня. Строители, по колено утопая в жидком грунте, метр за метром прокладывали пути.

И хотя темпы стройки возросли, серьёзно встала проблема качества работ. В мае 1934 г. МК ВКП (б) и президиум Моссовета вынуждены были принять специальное постановление о безобразном качестве бетонных работ на строительстве. МК партии прикрепил шахты и дистанции строительства к московским райкомам. На постоянную работу в шахты были посланы партработники в качестве секретарей парткомов шахт и т.п. Но главное было в том, что на стройке начали появляться квалифицированные кадры. Были организованы специальные наборы шахтёров Донбасса, тоннельщиков из грузинской Риони-ГЭС, других специалистов. К маю 1934 г. на стройке было занято уже 75 тыс. человек (из них 20 тыс. было снято с других московских заводов). В Англии был заказан и доставлен специальный горно-проходческий щит, по образцу которого на московских заводах был создан второй аналогичный. Все это дало свои результаты. Привлечение техники и квалифицированных рабочих привело к тому, что темпы земляных работ были увеличены в 5 раз, бетонных — в 8—9. В итоге за 1934 г. было выполнено 85% общего объема земляных работ и 90% бетонных.

К началу 1935 г. строительство было в основном завершено. 6 февраля 1935 г. построенные станции осмотрели члены Политбюро и правительства. В марте началось пробное движение поездов, а 15 мая 1935 г. открылись первые 13 станций московского метрополитена.

Мещанский

Мещанская слобода

Своё название этот московский район получил по Мещанской слободе, располагавшейся в начале нынешнего проспекта Мира и улице Гиляровского (ранее они именовались 1-й и 2-й Мещанскими). Ее история восходит ко второй половине XVII в., когда в результате русско-польской войны в Москве появилось много пленных и насильственно переселенных с захваченных территорий в Россию людей. После заключения Андрусовского перемирия 1677 г. многие из них возвратились обратно, но некоторые пожелали остаться. В Москве их стали расселять в особой слободе, названной Мещанской, от польского слова mieszczanin, т.е. горожанин. Для слободы отвели выгонную городскую землю за Сретенскими воротами Земляного города, а также отрезали часть угодий у соседних Напрудной и Троицкой слобод. До этого здесь располагалось стрельбище для пушечной стрельбы. Земля передавалась мещанам безвозмездно, а за постройки, которые оказались на отведенной земле, они должны были платить прежним владельцам. Наделение землей от казны вело за собой ограничение права распоряжения земельным участком: мещанин мог продать, заложить, обменять только дворовое строение, а землю мог уступить только обитателю Мещанской слободы.

Официально слобода была учреждена в конце 1670 или в начале 1671 г. В первые годы своего существования она сначала подчинялась Малороссийскому приказу, затем — Приказу Владимирской четверти, и снова Малороссийскому приказу. С 1676 г. всеми ее делами заведовал Посольский приказ, во главе которого стоял видный боярин того времени Артамон Матвеев. В 1684 г. в Мещанской слободе значилось 206 дворов.

Сразу после основания слободы мещане в 1672 г. выстроили в ней деревянную церковь святых мучеников Адриана и Натальи. Она была одной из самых богатых в Москве, о чем свидетельствует тот факт, что когда в 1674 г. в нее проникли воры, им удалось унести оттуда имущества на значительную по тем временам сумму в 160 рублей. Правда, на этом злоключения храма не закончились — вскоре он сгорел и был возобновлен в камне в 1688 г.

Жители Мещанской слободы занимались различными ремеслами и торговлей. Первое место в ней занимали ремесленники по изготовлению одежды. Среди них было немало тех, кто шил различные предметы гардероба «на немецкую руку», т.е. по западноевропейским образцам. Вероятно, портные удовлетворяли спрос на польское платье, входившее в моду в дворянских кругах. В слободе отмечены ремесленники, занимавшиеся металлическим производством (изготовители ножей, оловянных стаканов и т.п.). Немалое количество мещан занималось золотым и серебряным делом. В слободе было несколько каретников, работавших на двор и по частным заказам. Слобода дала несколько представителей свободных профессий — артистов, живописцев, певцов, принимавших участие в «потехах» царя Алексея Михайловича. Встречается и такая профессия как лекари.

Несколько слобод района располагалось в пределах Белого города.

Звонарная слобода

Звонарский переулок близ современной улицы Рождественки напоминает о Звонарной слободе, существовавшей здесь в XVI— XVII вв., в которой жили кремлевские звонари.

Колокольный звон является одной из существенных принадлежностей христианского богослужения. По церковному преданию, введение колоколов при богослужениях приписывается ноланскому епископу Павлину, жившему на рубеже IV—V вв., который однажды заслушался мелодичным шелестом колокольчиков. Однако вероятнее всего подобная практика возникла под влиянием небольших колокольчиков, бывших в употреблении у римлян (а еще раньше у египтян) для призыва домашней прислуги и для подачи сигналов в общественных собраниях. Согласно церковным правилам, он служит, во-первых, для призыва верующих к службе, во-вторых, для возвещения неприсутствующим в храме о моменте совершения во время литургии наиболее важных молитвословий и священнодействий и, наконец, для выражения праздничного торжества. В соответствии с этим колокольный звон бывал четырех видов: благовест — мерные удары в один колокол, служащие для призыва верующих к службе; перезвон, когда ударяли по очереди во все колокола (перед водосвятием или литургией в храмовые праздники); собственно звон, когда ударяли одновременно в два или во все колокола; трезвон, когда звонили в несколько колоколов или во все колокола ( «во вся тяжкая»). Наконец, особо выделялся набат, предупреждавший горожан о пожаре или нашествии неприятеля. В средневековой Москве колоколов было настолько много, что когда Петр I зимой 1700 г. после поражения под Нарвой велел снять с московских церквей лишние колокола, из собранного металла отлили 100 больших и 143 малых пушки, 12 мортир и 13 гаубиц.

Центром слободы являлся храм Николы, «что в Звонарях», упоминаемый как деревянный с 1619 г., а с 1657 г. каменными. Существующее ныне его здание было выстроено в 1781 г.

Кисельная слобода

Расположенные по соседству Большой, Малый и Нижний Кисельные переулки хранят память о Кисельной слободе, где жили кисельники, готовившие различные кисели и другие подобные напитки. Помимо привычных нам фруктовых киселей (клюквенный, вишневый, черно- и красносмородиновый, малиновый, яблочный) в старину готовились овсяные, ржаные и пшеничные кисели (они ставились на опаре и закваске), а также гороховый (пресный).

Псковичи

Название Большой и Малой Лубянки напоминает о слободе псковичей, поселенных здесь после присоединения Пскова Василием III. В Москве псковичи образовали особый квартал. По замечанию летописца, Василий III «подавал им дворы по Устретенской улице, всю улицу дал за Устреньем, а не промешал с ними ни одного москвитина». Его внук Иван IV свел в Москву в 1569 г. еще 500 человек из Пскова.

Другие слободы расположились в пределах Земляного города, между нынешними Бульварным и Садовым кольцами.

Располагавшаяся на Трубной улице церковь Николая Чудотворца носила определение «в Драчах». В литературе было высказано мнение, что здесь в XVI в. находилась слобода мастеров, «дравших» пшено. Правда, более вероятно другое предположение. Очевидно, здесь находилась монастырская слобода монастыря Николы в Драчах, который сгорел в 1597 г. и более не восстанавливался.

Печатная слобода

Находящийся между Цветным бульваром и Сретенкой Печатников переулок напоминает о дворцовой Печатной слободе, где жили служащие Печатного двора — первой московской типографии в Китай-городе.

Как известно, изобретение книгопечатания приписывают Гуттенбергу и относят ко второй трети XV в. Уже к концу этого столетия в Европе существовало несколько сот типографий. На Русь печатное дело проникло в середине XVI в. Первой отпечатанной в Москве книгой считается «Апостол», изданный первопечатником Иваном Федоровым в 1564 г. Но уже до этого здесь было напечатано несколько богослужебных книг, приписываемых так называемой московской «анонимной» типографии. Сказать о первых московских издателях довольно трудно, ибо они не отмечали ни года издания, ни имени типографа. Но при Иване IV книгопечатание в Москве быстро прекратилось — отпечатаны были всего четыре книги (кроме «Апостола» это были «Часовник» и две Псалтири). Непрерывно в Москве церковные книги стали печататься лишь с учреждением патриаршества в 1589 г. Ученик Ивана Федорова Андроник Невежа сумел выпустить до своей смерти в 1602 г. 14 различных изданий. В период Смутного времени начала XVII в. печатное дело в Москве вновь замирает и снова возобновляется около 1620 г.

В 1631 г. в Печатной слободе значилось 49 дворов. Приходской церковью московских печатников был храм Успения Богородицы, «что в Печатниках», сохранившийся и поныне. Деревянная церковь значится здесь с 1635 г., каменной упоминается с 1695 г.

Пушкарская слобода

По соседству со слободой печатников, на месте современного Пушкарёва переулка, находилась обширная Пушкарская слобода, в которой жили пушкари (артиллеристы). Появление огнестрельных орудий на Руси относится к концу XIV в. Летописец впервые зафиксировал применение пушек при осаде Москвы ханом Тохтамышем в 1382 г. Служба пушкарей была пожизненной и, как правило, переходила от отца к сыну. В нее вступали, особенно вначале, вольные люди из всех сословий. За свою службу пушкари получали хлебное жалованье, имели свои дома. Помимо своего основного занятия они занимались торговлей и ремеслами, держали постоялые дворы. В 1638 г. в слободе значилось 374 двора, а ее центром была стоявшая здесь до 1935 г. церковь во имя Сергия Радонежского, «что в Пушкарях». В 1625 г. она значится деревянной, а с 1653 г. здесь велось строительство каменного храма, завершившееся лишь к 1689 г. Здесь был известен также и другой храм — во имя Спаса Преображения, построенный в камне к 1683 г. Свой военный характер данная местность сохраняла еще очень долго. В исповедных ведомостях этого прихода 1737 г. еще упоминаются «артиллерии фузилер», «артиллерии пороховой мастер», «артиллерии фершал» и «вдовы пушкарские».

Стрелецкая слобода

Церковь Троицы, «что в Листах», располагавшаяся на Сретенке, напоминает о стрелецкой слободе. При царе Алексее Михайловиче здесь были поставлены дворы стрелецкого полка, находившегося в приказе Василия Пушечникова. Дворов здесь было около 500. В конце XVII в. здешними стрельцами командовал Л.П. Сухарев. Троицкий храм, известный по документам с 1635 г., с 1661 г. стал каменным. Для этого в 1657 г. из Приказа Большого Дворца стрельцам было выдано заимообразно 150 тыс. штук кирпичей. Благодаря этой помощи церковь была возведена сравнительно быстро, однако стрельцы не спешили отдавать долг приказу. Только через десять с лишним лет он был прощен стрельцам «без возврату денег» царем Алексеем Михайловичем «за поимание и привод в Москву бунтовщика Стеньки Разина с товарищами».

Напрудное

Древнейшим поселением нынешнего района за пределами Земляного города являлось село Напрудное, располагавшееся на берегах речки Напрудной, которая брала свое начало в районе нынешнего Рижского вокзала и затем впадала в Неглинку. В сохранившихся источниках это село впервые упоминается в духовной грамоте Ивана Калиты 1331 г., завещавшего своему старшему сыну Семену «село Напрудское у города». На протяжении нескольких столетий село, переходя от одного московского князя к другому, находилось в дворцовом ведомстве.

Возможно полагать, что центром села издавна являлась церковь во имя святого Трифона. Первые достоверные сведения о ней содержатся в документах Патриаршего приказа за 1625 г., а в описании 1646 г. она значится каменной: «Дворцовое Напрудное село, за Сретенскими вороты, по Переславльской дороге, подле Москвы, а в селе церковь мученика Трифона каменная, у церкви во дворе поп Варфоломей, в селе 19 дворов крестьянских, людей в них 35 человек». Но, судя по всему, каменный храм существовал здесь значительно раньше: по натурным обследованиям существующее здание церкви было сложено из тесаного камня в первой половине XVI в. С ее постройкой связана местная легенда о царе Иване IV, который охотился в этих болотистых местах, богатых дичью. В его свите якобы был князь Патрикеев, ответственный за любимого сокола государя и нечаянно упустивший его. Опасаясь царского гнева, князь молился перед небесными заступниками, прося помочь ему в беде. Святой Трифон указал ему место, где найти сокола, и, возвратив его царю, Патрикеев на том месте, где нашел пропавшую птицу, соорудил храм во имя этого святого. В свое время на наружной стене этого храма находилась довольно любопытная фреска, представлявшая всадника на коне, державшего в вытянутой руке сокола. Считалось, что она изображает святого Трифона.

Разумеется, многое в этом рассказе вымысел, но единственное, что известно точно — вплоть до середины XVII в. здесь находились охотничьи угодья. Об этом свидетельствует упоминание в одном из писем царя Алексея Михайловича, что он охотился «промеж Сущова и рощи, что к Напрудному».

Позднее город подошел непосредственно к селу, и оно преобразуется в Напрудную слободу, которая в начале XVIII в. вошла в состав Москвы. В 1679 г. в ней значилось 103 двора.

Переяславская ямская слобода

В середине XVI в. близ Напрудного, на Поклонной горе близ большой Троицкой дороги, ведущей в Переяславль и далее на север, Иваном IV была устроена по примеру других аналогичных слобод Переяславская ямская слобода. Она состояла из дворов 50 ямщиков, которым была дана пашня по другую сторону дороги по направлению к речке Неглинке, в межах с селом Напрудным.

Троицкая слобода

По соседству с селом Напрудным в XVII в. располагалась Троицкая слобода, принадлежавшая Троице-Сергиеву монастырю, крупнейшему из русских обителей. Ныне о ней напоминают названия Троицких улицы и двух переулков. Слобода разместилась здесь неслучайно — именно тут к Москве подходила Троицкая дорога, которая получила свое название от Троице-Сергиева монастыря и вела из первопрестольной к этой обители.

В слободе имелась приходская Троицкая церковь (2-й Троицкий пер., 10), которая была построена около 1632 г. В 1689 г. ее деревянное здание сгорело и было перестроено в камне на рубеже XVII— XVIII вв.

Слобода была одной из самых больших в Москве: в 1631 г. здесь, в селе Новотроицком, как тогда именовалась слобода, значилось 106 дворов. Из описания 1646 г. становится известным, что «Живоначальныя Троицы Сергиева монастыря вотчинная Троицкая слобода, под Москвою, м Земляным городом» располагалась по обе стороны реки Неглиннои. Помимо пяти дворов причта здесь отмечены «129 дворов безпашенных бобылей, а кормятся на Москве работою». В начале VIII в. слобода вошла в городскую черту, и в дальнейшем ее история является составной частью московской.

Митино

Своё название этот московский район получил от деревни Митино, вошедшей в состав Москвы в 1985 г. Раннюю историю этих мест по сохранившимся документам можно проследить лишь пунктирно. Судя по всему, первое упоминание Митина содержится в завещании 1389 г. Дмитрия Донского, где встречается название Митин починок. Затем он упомянут в завещании 1417 г. его сына Василия I в числе земель, предназначенных великой княгине Софье Витовтовне. В дальнейшем на протяжении двух столетий это название отсутствует в дошедших до нашего времени документах.

Следующее упоминание Митина относится к 1623 г., когда это была пустошь в составе вотчины села Уварова московского Чудова монастыря. Разорённые в ходе трагических событий Смутного времени эти земли возродились вновь лишь к середине XVII в., и описание 1646 г. зафиксировало здесь в составе монастырской вотчины деревню Митино, Микитино тож, расположенную на Куровом овраге.

Однако век поселения оказался крайне недолог. В 1654 г. в окрестностях Москвы разразилась эпидемия чумы, свирепствовавшая два года. Деревня Митино и сельцо Уварово полностью вымерли и, по выражению документа той эпохи, «запустели от морового поветрия».

На протяжении последующих 150 лет Митино по-прежнему оставалось пустошью. Имеющиеся в нашем распоряжении «Экономические примечания» 1760-х годов и 1800 г. не знают деревни с таким названием. Впервые она упоминается лишь в ревизских сказках 1816 г., когда представляла собой довольно крупное селение с 38 дворами, где числились 131 душа мужского пола и 146 женского.

По рассказам митинских старожилов, передававших слышанное ещё от их отцов, деревня возникла здесь сразу после Отечественной войны 1812 г., когда из подмосковной Рузы сюда были вывезены крестьяне для строительных работ по восстановлению Москвы. Однако, судя по всему, деревня возникает чуть раньше — в промежуток между 1800 и 1811 гг. Основанием для подобного предположения служит то, что материалы ревизии 1816 г. отмечают митинских крестьян уже жившими здесь на момент предыдущей ревизии 1811 г. и, более того, дают сведения о том, что сразу после отступления французов в суровую зиму 1812/13 гг. здесь умерло 18 человек.

В первой половине XIX в. Митнно было перенесено с прежнего места на Пятницкое шоссе. Новое место оказалось более удобным, и деревня, обслуживавшая проезжающих, быстро разрасталась — если в 1852 г. она насчитывала 54 двора, то к концу 1850-х годов уже 78.

За освобождение от крепостной зависимости крестьянам пришлось довольно долго платить выкупные платежи — по 2 тыс. рублей ежегодно или, иными словами, более 25 рублей с каждого двора.

В пореформенный период в Митине происходят довольно значительные перемены. По данным 1899 г., в 95 дворах селения проживало 510 человек. Значительная часть из них (348 человек) была связана с различными промыслами. Почти все женщины вязали на дому чулкн и перчатки. Широко распространился мебельный промысел, в котором использовался наёмный труд. Многие уходили работать на сторону — были ломовыми извозчиками, рабочими соседних красильных и ткацких фабрик. Определённый доход приносила сдача домов дачникам: в этот период на 102 избы Митина приходилось 177 холостых построек. В 1879 г. здесь открывается земская четырёхклассная школа, в которой в 1884 г. значилось 102 ученика как из самого Митина, так и соседних деревень.

После революции местные столяры объединились в мебельную артель, но в ней было занято не более 10 человек. Третья часть мужчин работала на фабриках в Братцеве и Москве. В 1926 г. в деревне было 136 дворов и более 740 жителей.

В 1926 г. 12 крестьянских семей под руководством бывшего председателя комитета бедноты Ивана Алексеевича Иванова объединились в товарищество по совместной обработке земли. Позднее здесь был организован колхоз, в который к 1932 г. вступили 127 хозяйств. Организованное в деревне сельское потребительское общество создало небольшое сыроваренное производство в доме, конфискованном у местного кулака.

Уже в 1930-е годы по соседству с Митином начинает складываться рабочий посёлок. В 1934 г. на окраине деревни возникли машиноремонтные мастерские, а в 1935 г. поблизости от них было налажено гончарное производство. Другой характерной чертой деревни стало появление здесь военных. В 1938 г., когда начала формироваться система противовоздушной обороны Москвы, на южной окраине Мнтина расположился штаб 251-го зенитного полка. Его подразделения находились по соседству: 1-й дивизион — в посёлке Рублево, 2-й дивизнон в селе Павшино, 3-й в селе Куркино, 4-й дивизион — в деревне Чернево. В Митино разместились штаб полка, медсанчасть, артиллерийские и автотракторные мастерские. Рядом находился и штаб 7-го прожекторного полка. В дни Московской битвы 1941 г. эти подразделения обороняли небо над столицей. По окончании войны части ПВО были расформированы, но через несколько лет на смену им пришла часть противоракетной обороны, находившаяся здесь до начала 1990-х годов.

В послевоенное время колхоз в Митино был слит с соседними хозяйствами, а в деревне была организована полеводческая бригада колхоза «Завет Ильича». В 1954 г. на базе митинских мастерских был организован опытно-экспериментальный завод Министерства автомобильного транспорта. Было реконструировано и гончарное производство, выпускавшее в послевоенные годы до 300 тыс. цветочных горшков. К 1984 г. население посёлка Митинского завода возросло с 800 человек (в начале 1960-х годов) до 2,4 тыс. В деревне Митино население, наоборот, сокращалось (с 792 человек в 1970 г. до 467 человек в начале 1984 г.).

В 1984 г. Митино было передано в подчинение Моссовету, а в 1985 г. официально вошло в черту столицы. Практически сразу после этого здесь началось массовое жилищное строительство.

Можайский

История этого района, получившего название по старинной Можайской дороге, связана с находившимся здесь селом Сетунь. В начале XVII в. на этом месте на берегу реки Сетунь стояла деревня Манухино, Оксеново тож, принадлежавшая Лариону Сумину. По описанию 1627 г., она значилась в поместье за двумя братьями — Воином и Петром Тимофеевичами Пушкиными. Тогда здесь был всего один двор помещика, в котором жило трое «деловых» людей (дворовых).

Сведений об этих владельцах сохранилось немного. Воин Тимофеевич в 1622 г. упоминается в качестве дворянина, в 1629—1631 гг. служил воеводой в далёком сибирском городе Березове, а в 1636 г. был назначен брянским воеводой и в том же году скончался на этом посту. Данные о его брате Петре Тимофеевиче идут с более раннего времени: в 1610 г. он значится жильцом (мелким служилым человеком), затем — дворянином в 1619 г. В 1624 г. мы видим его воеводой сторожевого полка в Пронске, а следующие три года он служит воеводой в Тюмени. Последней его службой стал пост сотенного головы в Москве, а в следующем году он умер. Для нас Пётр Тимофеевич интересен главным образом потому, что являлся прямым предком знаменитого русского поэта — он приходился Александру Сергеевичу прапрапрапрадедом.

После Воина Пушкина поместье в 1638 г. достается его сыну Никите, при котором становится вотчиной. В 1633 г. он упоминается в качестве стольника, в 1650 г. участвует в посольстве в Швецию, а затем служит воеводой в Козлове. Он скончался бездетным, и в 1673 г. принадлежавшая ему деревня Манухино, она же Оксеново, достается его племянникам Петру и Фёдору Петровичам Пушкиным, которые в том же году продали её Артамону Сергеевичу Матвееву.

Новый владелец этих мест был одним из самых видных политических деятелей XVII в. Сын дьяка, Артамон Матвеев родился в 1625 г., служил на Украине (в 1654 г. он был в составе русской делегации на Переяславской раде, принявшей решение о воссоединении Украины с Россией), участвовал в войнах с поляками и осаде Риги в 1657 г. Вскоре происходит сближение Матвеева с царём Алексеем Михайловичем, привязавшимся к своему «Сергеичу» (так государь именовал Матвеева) и оказывавшего ему полное доверие. Царь часто заходил к Матвееву просто так, без всяких церемоний, и именно у него познакомился со своей второй женой Натальей Кирилловной Нарышкиной, которая воспитывалась в доме у Матвеева. Позднее она стала матерью Петра I В скромном звании думного дворянина Артамон Сергеевич управлял такими важнейшими приказами, как Посольский и Малороссийский. В 1672 г. по случаю рождения Петра I Матвеев получил чин окольничего, а в конце 1674 г. стал боярином.

Именно в этот период Матвеев и приобретает Манухино. Сразу же после этого он приступает к обустройству своего загородного имения, в котором мог бы достойно принимать государя. Здесь им около 1680 г. строится каменная Спасская церковь, по которой деревня стала именоваться селом Спасским-Манухиным. Храм был богато убран — внутри него имелись иконы, написанные знаменитым в то время иконописцем Симоном Ушаковым.

Смерть царя Алексея в 1676 г. повлекла за собой падение Матвеева: к власти пришли родственники первой жены государя Милославские, поспешившие сразу же удалить опасного конкурента в далекую ссылку. После опалы Артамона Сергеевича по указу 1678 г. его владения были конфискованы, а Спасское вошло в состав дворцовых вотчин.

Из ссылки Артамон Матвеев сумел возвратиться только в мае 1682 г., когда на престол вступили молодой Пётр I и его брат Иван. Он приехал в Москву, строил большие планы, но через несколько дней после его приезда в столице разгорелся стрелецкий бунт, поднятый царевной Софьей и сторонниками Милославских. Артамон Сергеевич погиб в Кремле, сброшенный с Красного крыльца на подставленные пики, а затем был изрублен стрельцами.

Через год, в 1683 г., по царскому указу Спасское-Манухино было возвращено сыну А.С. Матвеева — Андрею Артамоновичу. Так же как и отец, он действовал на дипломатическом поприще и был одним из ближайших сподвижников Петра I, служил послом в Лондоне, а в 1712—1715 гг. послом в Вене, где договаривался о заключении оборонительного союза с Австрией против Турции.

В 1704 г. при нём в селе значились двор вотчинника, двор приказчика, три двора дворовых людей, три двора конюхов, один садовника, в которых в общей сложности жило 28 человек.

После смерти Андрея Артамоновича выяснилось, что его денежные дела находились в расстройстве, и его сын Фёдор Андреевич Матвеев вынужден был заложить село в 1735 г. графу Павлу Ивановичу Ягужинскому. Выкупить обратно имение ему не удалось.

Ягужинский был весьма характерной личностью петровского времени. Его отец, бедный литовский органист, в надежде на лучшую жизнь покинул в 1687 г. свою родину и переехал с семьёй в Москву. Сначала он служил при лютеранской церкви в Немецкой слободе, потом поступил на военную службу и даже дослужился до чина майора.

Его сын Павел, родившийся в 1683 г., сделал гораздо более головокружительную карьеру. Будучи красивым, живым и остроумным ребенком, он обратил на себя внимание фельдмаршала Фёдора Алексеевича Головина, который сделал его своим пажом. В 1701 г. случай дал возможность Ягужинскому как-то заговорить с царем. Петру I понравилась красивая речь, умение ясно и образно выражать мысли, и он зачислил его в гвардейский Преображенский полк, сделав своим денщиком. В этой должности Ягужинский умел угодить не только царю, но и тем «сильным мира сего», в руках которых было его будущее. Чтобы влиться в придворную среду, он переходит в православие и в 1710 г. был уже камер-юнкером и капитаном Преображенского полка. Около этого времени он женится на Анне Фёдоровне Хитрово и, получив за невестой огромное приданое, сразу же делается одним из богатейших людей своего времени. Карьера Ягужинского продолжалась очень успешно. В 1711 г. он становится генерал-адъютантом, а в 1712 г. среди немногих избранных вельмож присутствовал на свадьбе государя с Екатериной I и, более того, приглашал гостей на церемонию и бал. Правды ради следует сказать, что этими успехами Ягужинский был обязан не столько «случаю», сколько своим способностям (он знал несколько языков и был сведущ во многих науках) и трудолюбию. В 1722 г. при учреждении должности генерал-прокурора Сената Ягужинский получил этот пост, который сохранил и при Екатерине I, несмотря на враждебное отношение Меншикова. В дальнейшем, хотя у него были и временные падения, Ягужинский сохранял власть до своей смерти в апреле 1736 г.

Затем село принадлежало его сыну графу Сергею Павловичу. В 1779 г. тот продал его Александру Григорьевичу Гурьеву, который был известным богачом и владельцем большого московского дома. С Сетунью связана была юность его сына Дмитрия Александровича Гурьева (1751—1825), видного деятеля времени Александра I Служить он начал еще при Екатерине II, и в царствование Павла I вынужден был уйти в отставку. Женитьба на графине Салтыковой ввела его в круг аристократии, и он вскоре сблизился с наследником престола, будущим Александром I При нём Гурьев стал министром финансов и в 1819 г. даже получил графский титул. Но особых успехов на этом поприще он не достиг и оставался на своем посту лишь благодаря покровительству всесильного в то время Аракчеева. Со смертью последнего Дмитрий Александрович был вынужден уйти в отставку. В истории же его имя осталось лишь благодаря тому, что он был любителем кулинарии (ему принадлежит рецепт так называемой «гурьевской каши»).

После смерти отца Д.А. Гурьев продает в 1788 г. Спасское-на-Сетуни купцу первой гильдии Григорию Кирьякову, который отстраивает здесь одноэтажный деревянный барский дом, переделывает убранство церкви. Кирьяковы владели усадьбой до 1830-х годов. Потом владельцы имения меняются. С 1830-х годов по 1855 г. им владеет И.Г. Покровский, затем хозяевами его числятся Яньковы, а в конце XIX в. Ф. Реддавей.

После отмены крепостного права на здешних землях возникают различные промышленные фабрики. В середине XIX в. здесь значатся текстильные фабрики московских купцов Орлова, Шувалова, Цимфера и других. Их количество резко увеличивается с прокладкой железной дороги (она была построена в 1872 г., в царствование Александра II, и впоследствии, вплоть до 1920 г., именовалась Александровской). Это приводит к тому, что вблизи дороги возникают выселки из Спасского-на-Сетуни, позднее превратившиеся в самостоятельные деревни: Большую и Малую Сетунь. В последней четверти XIX в. здесь известны шерстоткацкая мануфактура Софии Саксэ, ковровая мануфактура Ивана Пешкова, суконно-ткацкая Николая Шульца, в 1911 г. бельгийцы строят пистонный завод. Но наиболее крупной из них была фабрика по производству брезента и ремней Франца Реддавея.

В конце XIX в. он покупает Сетуньскую усадьбу. В этот период Сетунь приобретает всё более промышленный характер. При этом Ф. Реддавей заботился об условиях труда рабочих. Здесь возникает Сетуньская лечебница, открывается коммерческое училище, работает Сетуньская публичная библиотека, которой заведовала М.Е. Грум-Гржимайло, из семьи известных русских учёных, организуется музыкально-драматический кружок, работает потребительское общество.

Имение Реддавея и парк при нём располагались по соседству с Сетуньским храмом. Рядом с ним существовало кладбище (позднее, после включения Сетуни в состав Кунцева, оно стало именоваться Кунцевским). Близ церкви находились фамильные захоронения Сабашниковых, из которых выделялась могила известного издателя Сергея Васильевича Сабашникова (1873—1909). Здесь же был похоронен видный историк русского искусства Д.А. Ровинский (1824—1895).

После Октябрьской революции 1917 г. все местные предприятия национализируются. Фабрика С. Саксэ становится фабрикой камвольного треста, а фабрика Реддавея получает имя большевика Ногина. В 1928 г. Сетунь входит в состав города Кунцево, а в 1960 г. эта территория вошла в черту Москвы.

Молжаниновский

Своё название этот московский район получил от деревни Молжаниновка. Её возникновение относится к 1830-м годам

Молжаниновка

Своё название этот московский район получил от деревни Молжаниновка. Её возникновение относится к 1830-м годам, когда владелец соседних деревень Бурцеве и Верескино полковник Иван Николаевич Моложенинов перевёл часть своих крестьян на вновь построенное Санкт-Петербургское шоссе. Так возникла новая деревня, по имени владельца ставшая именоваться Моложениновкой (позднее Молжаниновкой).

Во второй четверти XIX в. имение И.Н. Моложенинова приобрела фрейлина Татьяна Алексеевна Муханова. При ней в 40-х годах XIX в. в Моложениновке имелось уже 28 дворов, в которых проживали 233 человека (115 мужчин и 118 женщин). В 1859 г. после кончины Т.А. Мухановой имение перешло к её сёстрам Елизавете и Прасковье Алексеевнам Мухановым. В это время в Молжаниновке было зафиксировано 35 дворов и 278 жителей.

Крестьянская реформа 1861 г. мало что изменила в жизни здешних крестьян. Они сохранили свои пахотные земли, получив по 2,7 десятины на ревизскую душу, и вплоть до конца 1870-х годов оставались на положении «временнообязанных», выплачивая оброк владельцам в прежнем размере. Со всех четырёх деревень имения он составлял 2857 рублей в год.

Положение почти не изменилось и в дальнейшем. Так, в 1880 г. молжаниновские крестьяне заняли у владельца усадьбы при сельце Пекино некоего Дмитриевского 123 руб. «без процентов», но за это обязаны были для него «косить 4 дня по 10 человек и сжать женщинами 2 десятины хлеба». По сути дела это была та же барщина, только прикрытая новой формой.

После смерти сестёр Мухановых наследником их имения стал коллежский секретарь Яков Сергеевич Муханов. Новый владелец усадьбы стал по частям продавать свою землю. Уже в 70-е годы XIX в. он продал купцу Озмидову 35 десятин кустарника при деревне Молжаниновке за 875 рублей (из расчета 25 рублей за 1 десятину). По данным 1880-1890-х годов, усадьба при деревне Молжаниновке перешла в руки потомственного почётного гражданина Петра Александровича Расторгуева, а сам Я.С. Муханов перебрался ближе к полустанку Сходня.

Удобное положение деревни на оживлённом Петербургском шоссе способствовало её развитию. В 1870 г. в Молжаниновке насчитывалось 53 двора и 327 жителей (148 мужского и 179 женского пола). В начале 1880-х годов здесь отмечены две лавки, один трактир, шесть постоялых дворов и пять мелких промысловых заведений: слесарное, 2 кузнечных и 2 сапожных. Один дом сдавали под дачу. Развивались и женские промыслы: почти половина женщин вязали чулки, шили перчатки, занимались плетением поясов и «снурков».

Наибольшее развитие промыслы получили на рубеже XIX — XX вв. В 1898 г. в деревне числилось 49 наличных семей и 16 отсутствующих. Всего в них насчитывалось 363 человека. При этом промыслами занимались все наличные 49 семей.

Первая мировая и Гражданская войны привели к расстройству крестьянского хозяйства. Лишь только в 1920-е годы началось его постепенное развитие. К 1927 г. в пользовании молжаниновских крестьян находилось 392 гектара земли, то есть на 60 га больше, чем после реформы 1861 г. В это время в деревне проживало 435 человек. На 83 хозяйства приходилось 57 лошадей (в том числе 49 рабочих), 90 голов крупного рогатого скота, 92 — овец и свиней. Не имели лошадей 34 хозяйства и коров 14 хозяйств. Кустарными промыслами занимались 42 человека, в том числе: столярным — 30 человек, трикотажным — 3 и кузнечным — 2. На фабриках и заводах работали 3 человека, прочие подсобные заработки имели 9 человек. Уменьшение числа лиц, занятых промыслами, по сравнению с концом XIX в. объяснялось как сокращением женских промыслов, так и уменьшением применения детского труда.

Во время коллективизации в деревне был организован колхоз «Молжаниновка». Часть жителей была раскулачена. Дом одного из раскулаченных был сдан под общежитие Московской обувной фабрики. В нём был устроен красный уголок, который посещала деревенская молодёжь. В начале 1930-х годов построили клуб, где имелись кинозал со сценой и читальня с небольшой библиотекой. Была открыта начальная школа.

Вместе с тем низкая оплата труда в колхозе приводила к тому, что молодёжь уходила работать на предприятия и в учреждения Москвы и Химок. В колхозе оставались в основном люди пожилого возраста. Несмотря на близость столицы, электрифицирована деревня была лишь после Великой Отечественной войны.

Кризис сельского хозяйства власти пытались преодолеть путём укрупнения колхозов. В послевоенное время колхоз «Молжаниновка» вошёл в состав колхоза «Путь Сталина», а в 1961 г. в совхоз «Путь к коммунизму», который в 1980-х годах был преобразован в агрофирму «Химки».

В марте 1984 г. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР деревня Молжаниновка перешла в подчинение Московского городского совета народных депутатов, а в декабре 1985 г. включена в состав Москвы. В 1993 г. в Молжаниновке насчитывалось 69 индивидуальных жилых домов, в которых проживали 212 человек.

Черкизово

Гораздо более длительной является история села Черкизова, включённого в городскую черту столицы в 80-е годы XX в., которая уходит корнями в далёкое прошлое. В источниках оно упоминается лишь с XVI в., но у нас имеется возможность проследить его историю с более раннего времени.

Своё название оно получило от ордынского царевича Серкиза, выехавшего на Русь в середине XIV в. Его сын Андрей на Куликовом поле храбро сражался против войск Мамая и погиб смертью храбрых.

Потомки Серкиза, писавшиеся Старковыми (по прозвищу сына Андрея — Федора Старко), принадлежали к верхам московского боярства. Однако во время феодальной войны второй четверти XV в. из-за перехода единственного сына Ивана Фёдоровича Старкова на сторону противников великого князя их карьера была скомпрометирована и они навсегда выбывают из боярской среды, утратив при этом большинство своих родовых владений.

Из духовной грамоты Ивана IV выясняется, что в начале XVI в. Черкизовом владел Пётр Яковлевич Захарьин. При Василии III он служил окольничим, затем боярином и умер в июне 1533 г. Вскоре после этого Василий III купил село у его детей и в том же году, незадолго до своей кончины завещал «село Черкизово с деревнями… и с прикупными селы, и с прибавочными становыми деревнями» своему сыну Юрию, младшему брату Ивана IV. Но поскольку он был слабоумен, роль его была ничтожна. И хотя с 1547 г. он был женат, когда в 1553 г. во время тяжелой болезни его брата Ивана IV встал вопрос о его преемнике, за кандидатуру Юрия не высказался ни один боярин, так как по словам князя A.M. Курбского «был без ума и без памяти, и безсловесен». До 1560 г. он проживал со своей женой в царском дворце и только в этом году ему был выделен особый двор в Москве, выстроенный на средства «из его городов и волостей, чем его благословил отец его князь великий Василей Иванович всеа Руси». В том же году он скончался, и царь отдал Черкизово своему старшему сыну Ивану Ивановичу. Вдове Юрия Ульяне из этих владений достались 11 деревень с мельницей на Клязьме.

Писцовая книга 1584 г. содержит подробное описание этой вотчины, состоявшей из нескольких десятков деревень и пустошей. В самом селе находилась деревянная «на каменное дело» церковь Рождества Христова, имелось развитое хозяйство. Особо выделены три пруда с карасями.

После трагической гибели царевича Ивана Ивановича Черкизово на протяжении столетия находилось в числе дворцовых вотчин. Описание 1631 г. отмечает здесь деревянный храм, 4 двора причта и 23 крестьянских и бобыльских двора. В 1646 г. в 31 дворе проживало 67 человек. Документы 1681 г. детально рассказывают о внутренней структуре государева села, в котором тогда значилось 35 дворов.

В1689 г. село из Приказа Большого Дворца было пожаловано дяде Петра I — боярину Льву Кирилловичу Нарышкину. В первые годы правления своего племянника Лев Кириллович пользовался огромным влиянием, получив в 1690 г. в управление Посольский приказ, которым ведал до 1702 г. Во время первого заграничного путешествия Петра I был учреждён Совет по управлению государством, в котором Нарышкин был вторым лицом после Ф.Ю. Ромодановского. Скончался Лев Кириллович в январе 1705 г., оставив детям громадное количество земель. При нём в 1704 г. в Черкизове значились 57 крестьянских дворов.

Черкизово в 1732 г., по разделу с братом, досталось в собственность Ивану Львовичу Нарышкину, после которого селом владела его дочь Екатерина. Она родилась в мае 1729 г. и приходилась внучатой сестрой императрице Елизавете Петровне. Последняя пожаловала её фрейлиной и в 1746 г. сосватала за брата своего фаворита — Кирилла Григорьевича Разумовского. Своему супругу невеста принесла довольно значительное состояние, но брак оказался не слишком удачным. Графиня скончалась, едва достигнув сорокалетнего возраста, в июле 1771 г. Судя по «Экономическим примечаниям», в 1760-х годах в Черкизове при ней числилось 34 двора.

После матери селом стал владеть её сын граф Лев Кириллович Разумовский. При нём в 1790 г. в Черкизове строится каменная церковь, представляющая собой восьмигранник, поставленный на четырехгранник, с высоким граненым куполом.

В период Отечественной войны 1812 г. село пострадало от военных действий. Крестьяне укрывались от отрядов французских фуражиров в лесах, но их имущество, по свидетельству владельца Черкизова Льва Кирилловича Разумовского, было полностью разграблено неприятелем, в том числе весь скот и только что обмолоченный и сжатый хлеб. Но довольно быстро село возродилось. Значительный доход крестьянам дало участие в строительстве Петербургского шоссе в 1817—1834 гг., которое получило твёрдое покрытие из плотно укатанного щебня и прошло близ Черкизова. Большинство крестьян с разрешения помещика переселилось ближе к дороге, а часть села, оставшуюся на старом месте, стали называть Старым Черкизовом.

После смерти в ноябре 1818 г. Льва Кирилловича Разумовского Черкизово переходит к графу Сергею Семеновичу Уварову, известному государственному деятелю, президенту Академии наук, министру народного просвещения, с именем которого связана так называемая теория официальной народности. Он был женат на племяннице Льва Кирилловича — Екатерине Алексеевне Разумовской.

Интересна характеристика имения в «Путеводителе от Москвы до С. Петербурга и обратно», изданном в 1847 г., где отмечалось, что на 23-й версте от Москвы находится «село графа С.С. Уварова с красивой каменной церковью и опрятными домиками, показывающими довольствие и порядок. К селу принадлежит до 600 душ крестьян». Тогда же появляются и сведения об устроенной здесь усадьбе.

Ещё при жизни отца владельцем имения стал его сын Алексей Сергеевич Уваров. Он известен как археолог, почётный член Академии наук, сыгравший особенно большую роль как организатор Русского и Московского археологических обществ, выдвинувший идею проведения археологических съездов, много сделавший для организации Исторического музея в Москве. В историю отечественной науки навсегда войдут учрежденные им «Уваровские премии», отмечавшие лучшие работы по истории и археологии. Единомышленницей и продолжательницей его дела стала его жена Прасковья Семёновна Уварова (урожденная княгиня Щербатова), после смерти мужа ставшая председателем Московского археологического общества.

Накануне отмены крепостного права в самом Черкизове было 45 дворов, где проживало 150 душ мужского и 168 женского пола. В селе имелся «мирской запасный магазин», т.е. общественное зернохранилище на случай неурожая. Еще до 1861 г. А.С. Уваров отпустил на волю 20 «ревизских душ», а при проведении реформы он передал крестьянам всю землю, находившуюся в их пользовании. На каждый душевой надел пришлось более трёх десятин, что составляло высшую норму для Московского уезда. Рыбная ловля оставлялась в общем пользовании помещика и крестьян. До выкупа земли крестьяне за каждый надел должны были платить по 10 рублей.

Отмена крепостного права содействовала развитию в Черкизове промыслов. По данным начала 1870-х годов более 70 крестьян (или 19% всего населения) уходили в город на заработки. Многие женщины занимались шитьём перчаток и чулок, размоткой бумаги для фабрик. В селе имелись две кузницы и трактир.

В 1874 г. но инициативе местного священника В.И. Надеждина было открыто Черкизовское земское училище, которое посещали ученики из 11 окрестных селений. В конце 1880-х — начале 1890-х годов здесь учительствовала дочь священника Е.И. Григорьева, а помогала ей М.В. Знаменская. Их усилиями почти 43% всего населения села были грамотными.

В начале XX в. село продолжало расти. Накануне Первой мировой войны в Черкизове насчитывалось 66 дворов и более 430 жителей, имелись две чайные, две мелочные лавки и казённая винная лавка. В начале 1900-х годов здесь открылась земская ветеринарная лечебница, которой руководил Эмилий Иванович Гауэнштейн. В начале 1880-х годов он вместе с женой принимал участие в деятельности кружка народовольцев в Казани. Поселившись в Черкизове, он разворачивает здесь культурно-просветительскую работу. В 1910 г. им организуется драмкружок, для которого во дворе лечебницы была устроена открытая сцена. В 1911 г. по инициативе Эмилия Ивановича в селе создается библиотека-читальня, в летнем помещении которой устроили новую сцену. Число участников драмкружка перед Первой мировой войной доходило до 40 человек. В репертуар входили пьесы А.Н. Островского и Н.В. Гоголя. В 1912 г. организуется кредитное товарищество, дававшее ссуды крестьянам на приобретение инвентаря, скота, семян и т.п.

После Февральской революции волостное правление из Черкизова переехало в Сходню и волость стала называться Сходненской, а с 1918 г. Ульяновской. В годы НЭПа село продолжало развиваться. В 1927 г. в Черкизове насчитывалось 79 дворов и 421 житель. Крестьяне держали 54 лошади, 83 коровы, 74 овцы и 15 свиней. В их распоряжении было 564 десятины земли, или на 51 десятину больше, чем в 1899 г., и на 111 десятин больше по сравнению с 1861 г. Но промыслы к середине 1920-х годов приходят в упадок. Ими занимались только в 11 дворах: в селе имелось 6 столяров, 3 трикотажника, 2 сапожника. 5 жителей работали на фабриках, а в 4 дворах сдавали жилье под дачи. Местное кредитное товарищество, возобновившее работу после Гражданской войны, в 1924 г. объединилось с Лигачёвским и Бреховским в одно товарищество под названием «Красный пахарь». В 1925 г. в него входило 226 человек, а через два года уже 471. В Черкизове работали ветеринарный пункт, изба-читальня, библиотека, магазин кредитного товарищества, существовала добровольная пожарная дружина, действовала церковь.

Во время коллективизации здесь был организован колхоз «Путь Сталина», прошло раскулачивание, прекратило свою деятельность кредитное товарищество. Храм был закрыт, в нём устроили мельницу, затем мастерские, позднее клуб и кинотеатр.

В годы Великой Отечественной войны фронт подошёл непосредственно к Черкизову. Осенью 1941 г. здесь строятся мощные противотанковые и противопехотные заграждения. Кроме противотанковых рвов, эскарпов и контрэскарпов тут проходила сплошная линия заграждений, обтянутых колючей проволокой, через которую был пропущен ток. В начале декабря 1941 г. стоявшие здесь части 20-й армии Западного фронта переходят в контрнаступление и освобождают районные центры Красная Поляна и Солнечногорск.

После войны Черкизово электрифицируется, а местный колхоз вошёл в состав большого совхоза «Путь к коммунизму», основной отраслью которого стало молочное животноводство, а также растениеводство и птицеводство. Но большинство населения стало трудиться в промышленности. Некоторые жители переехали в Химки, Москву и выросший по соседству с селом посёлок Новоподрезково.

В марте 1984 г. Черкизово было передано в административное подчинение Моссовету, а в декабре 1985 г. включено в состав Москвы вместе с 53 домами, где проживало 55 семей (около 200 человек).

Верескино

Ещё одной деревней, вошедшей в состав Москвы вместе с Черкизовом, являлось Верескино, расположившееся на Новосходненском шоссе, между Октябрьской железной дорогой и речкой Сходней, поблизости от платформы Новоподрезково.

В имеющихся в нашем распоряжении источниках она впервые упоминается писцовой книгой 1584 г. в составе вотчины московского Вознесенского монастыря: «Вознесенского монастыря, что на Москве у Фроловских ворот: сельцо Короваево иа речке на Всходне… что было преж того за князем Никитою Фёдоровичем Прозоровским в вотчине… Деревня Подсосенка на речке на Всходне… Вознесенского же монастыря: сельцо Верескино на речке на Всходне, а в нём паханные добрые земли 50 четьи в поля, а в дву потомуж, сена 400 копен, лесу пашенного 5 десятин…»

В XVII в. Караваево и Верескино перешли к разным владельцам. Караваево с деревнями Юрово и Машкино принадлежало сначала князю А.И. Воротынскому, а затем князю П.А. Голицыну. В начале XVIII в. оно перестало существовать как селение, превратившись в барскую усадьбу, а крестьяне были переселены в другие деревни Голицына. Впоследствии на месте усадьбы была пустошь, а в XIX в. — мельница Караваиха на Сходне.

Деревни Верескино, Бурцеве и Морщихино (ныне в черте города Сходня) вместе с селом Черкизовом в конце XVII в. были пожалованы родному дяде Петра I Льву Кирилловичу Нарышкину. В 1709 г. в Верескине значилось 15 крестьянских дворов. Поблизости от деревни проходила дорога на Тверь и далее на Новгород. После основания Санкт-Петербурга в отдельных местах её замостили брёвнами, а некоторые участки спрямили, и она стала проходить поодаль от деревни. Но поскольку дорога между двумя столицами всегда давала дополнительные заработки крестьянам, деревенские избы были перенесены от речки Сходни на оживленную трассу. Здесь путники, проезжавшие по дороге, всегда могли получить помощь и пристанище.

Так же как и Черкизово, Верескино в XVIII в. принадлежало сначала Нарышкиным, а затем Разумовским. Однако затем их судьбы расходятся. По семейному разделу часть имения досталась графу Андрею Кирилловичу Разумовскому, который в 1809 г. продал деревни Верескино, Бурцево и Морщихино полковнику Ивану Николаевичу Моложенинову. Всего в них тогда насчитывалась 331 душа обоего пола.

Война 1812 г. затронула и Верескино. В поисках провианта французы совершали фуражировки. В деревне они захватили весь скот и увезли хлеб, причём не только обмолоченный, но и находившийся в снопах. Пострадали и соседние деревни.

Во второй четверти XIX в. имение Моложенинова купила фрейлина двора императрицы Татьяна Алексеевна Муханова. В 40-х годах XIX в. в Верескине значилось 20 дворов, в которых жили 138 душ крестьян обоего пола. После смерти Т.А. Мухановой в 1859 г. имение, включая и Верескино с 24 дворами и 136 жителями, перешло к ее сестрам Е.А. и П.А. Мухановым.

После реформы 1861 г. была составлена уставная грамота, согласно которой жители деревни получили 143,6 десятины земли, или, Другими словами, по 2,25 десятины на одну ревизскую душу мужского пола. При этом ловить рыбу в речке Сходне они могли только в пределах своего надела. На положении «временнообязанных» крестьяне оставались вплоть до начала 80-х годов XIX в. Не имея возможности покрыть все свои нужды только за счёт сельского хозяйства, верес кинские крестьяне вынуждены были брать деньги взаймы (за отработку вместо процентов) у окрестных землевладельцев, заниматься неземледельческими промыслами. Ежегодно более 20 человек уходили на заработки по годовым «билетам» и несколько человек — по полугодовым. В начале 1880-х годов в деревне было два мелких заведения: столярное и кузнечное. Развивались и женские промыслы: в семи домах 21 человек вязали чулки, в одном — две женщины шили перчатки, в одиннадцати — 24 человека занимались плетением поясов и шнурков. При деревне существовала «сандальная мельница», или синильное (красильное) заведение московского мещанина А.И. Пашкова. На нём было занято 14—15 человек «сторонних», преимущественно мужчин. Управлял заведением сам владелец.

К началу XX в. в жизни верескинских крестьян произошли значительные изменения. Хотя общее количество земли у них увеличилось на 26 десятин, поголовье скота уменьшилось, более широкое распространение в деревне получили промыслы. Ими были охвачены все крестьянские дворы. Главными видами местных и отхожих промыслов являлись вязание перчаток, торговля, легковой извоз, столярный промысел и размотка ниток для фабрик. При этом усилилось имущественное расслоение крестьян. Из 28 наличных семей 10 не имели лошадей, из них две самые бедные семьи не имели ни лошадей, ни коров. В 1908 г. близ деревни была устроена железнодорожная платформа Подрезково.

Революция и Гражданская война способствовали упадку сельского хозяйства. И хотя количество земли, находившейся в пользовании крестьян, увеличилось на 18 десятин, число безлошадных дворов стало почти вдвое больше, чем до революции.

В 1926 г. в Верескине насчитывалось 37 дворов, в которых проживало 189 человек. В это время промыслами и подсобными заработками занимались в 25 хозяйствах 33 человека. Всё более широкое распространение получал как наиболее доходный столярный промысел. Им занимались в 16 дворах. В деревне было отмечено 25 столяров, 2 сапожника, а 6 человек имели прочие заработки. При этом женские промыслы потеряли свое прежнее значение.

В 1929 г. в Верескине был организован колхоз «Застрельщик». Всех крестьян, имевших лошадей, обязали свести их в колхоз, а тех, кто успел продать, — внести вырученные за них деньги в правление колхоза. Местных столяров объединили в мебельную артель. На дому разрешалось работать только сапожнику. Одна семья была раскулачена и выслана, в их доме открыли столярную мастерскую мебельной артели. В середине 1930-х годов в деревне появился клуб. В довоенные годы большинство жителей работало в колхозе.

В годы Великой Отечественной войны многие жители Верескина ушли на фронт. Большинство их погибло в боях или пропало без вести. Местную мебельную артель объединили с Крюковской. Как и другие предприятия района, она выполняла заказы фронта и тыла. После войны деревня была электрифицирована и радиофицирована. Но многие её жители, особенно молодежь, из-за низких заработков всё чаще стали уходить на промышленные предприятия Химок и Сходни. В колхозе оставались только пожилые люди.

В марте 1984 г. деревня была передана в подчинение Московского городского совета, а в декабре 1985 г. включена в состав Москвы. В начале 1990-х годов в деревне имелось 58 индивидуальных жилых домов с садами, огородами и хозяйственными постройками и постоянно проживало 170 человек.

Новоподрезково

Посёлок Новоподрезково, расположенный по соседству с селом Черкизово, между Октябрьской железной дорогой и Ленинградским шоссе, появился на карте лишь во второй половине XX в. Его возникновению предшествовали образование платформы на железной дороге и развитие дачного посёлка Подрезково. Ещё в 1908 г. между станцией Химки и полустанком Сходня была открыта железнодорожная платформа Подрезково. Своё название она получила от близлежащей усадьбы инженера-путейца Н.А. Подрезкова, находившейся в трёх верстах от станции Сходня. По другую сторону от железной дороги, ближе к деревне Верескино, была расположена усадьба И.И. Глушкова (в четырех верстах от Сходни). Вскоре платформу закрыли, но затем она снова стала действовать с 1916 г. С вторичным открытием платформы около неё появляются новые дачи и другие строения, сложившиеся в небольшой посёлок Подрезково.

Во второй половине 1930-х годов поблизости от платформы стали отводить земельные участки для постройки индивидуальных жилых домов людям, отселяемым из реконструированных кварталов центра столицы. Первые участки были отведены в 1936 г. Тогда же началась их застройка. В результате территория посёлка Подрезково значительно расширилась по направлению к Москве.

После Великой Отечественной войны в здешних местах обнаружили большие запасы глины, пригодной для производства кирпича. В Подрезкове была размещена воинская строительная часть, выведенная из Германии, построены казармы для солдат и дома для офицеров: 7 бараков-казарм и 10 финских домиков. В 1948 г. стали расчищать площадку для кирпичного завода, в 1949 г. началось его строительство, а с начала 1950-х годов завод стал выпускать кирпич.

Чуть позже здесь возникает ещё одно предприятие строительной промышленности, выпускавшее оконные переплеты, рамы, половой брус, плинтусы, наличники и другие детали для строек. Первоначально оно называлось комбинатом подсобных предприятий (КПП), а в начале 1960-х годов было преобразовано в Московский (Подрезковский) экспериментальный завод древесно-стружечных плит и деталей. С 1971 г. он стал головным предприятием Всесоюзного научно-производственного объединения промышленности древесных плит.

Одновременно с появлением здесь промышленных предприятий велась работа по расчистке леса и осушению болот для строительства домов рабочих. Они были деревянными, и каждый из них был рассчитан на четыре семьи. Так возник посёлок СМУ. Рядом появился посёлок Метростроя, вскоре слившийся с ним. С 1950 по 1956 г. здесь велось строительство каменных двухэтажных домов, развернулись работы по благоустройству: в 1956 г. была построена поселковая котельная, проведен водопровод и проложена проезжая дорога. После электрификации Октябрьской железной дороги и открытия в 1951 г. платформы Новоподрезково её название перешло к новому посёлку.

В 1963 г. Новоподрезково получило статус посёлка городского типа, в состав которого вошёл и предшествовавший ему дачный посёлок Подрезково. В конце 1970-х годов в нём проживало более 9 тыс. человек.

В 1984 г. в связи с новым расширением границ столицы восточная часть посёлка Новоподрезково с более чем 200 частными строениями, в которых постоянно жило 570 человек, была передана в подчинение Моссовету, а в следующем году официально включена в городскую черту. Большая же часть посёлка Новоподрезково, в том числе оба завода, остались в составе Химкинского района Московской области.

Филино

Деревня Филино, вошедшая в состав Москвы лишь в 1980-е годы, расположилась на Новосходненском шоссе, поблизости от платформы Планерная Октябрьской железной дороги. Впервые она упоминается писцовым описанием 1584 г., согласно которому деревня Дашкино, а Филино тож, находилась в вотчине за Тимофеем Ивановичем Селивановым. В деревне стояли двор вотчинника и два крестьянских двора.

В конце XVII — начале XVIII в. Филино принадлежало князю Петру Алексеевичу Голицыну, русскому послу в Вене в 1700—1705 гг., впоследствии сенатору. После его смерти деревня перешла к его сыну Василию Петровичу Голицыну, а во второй половине XVIII в. ею владел внук Иван Васильевич Голицын. «Экономические примечания» 1760-х годов застают при нём в сельце Филино 33 двора, где проживало 227 крестьян обоего пола, и господский дом. В имении значилось 550 десятин земли, из которых 409 было занято под пашню и 43 — сенокосами. Крестьяне сеяли рожь и овёс, промышляли извозом в Москве (Филино стояло на трассе тогдашней большой Петербургской дороги). Женщины пряли лён и шерсть, ткали холсты и сукна.

Иван Васильевич Голицын скончался в 1773 г. бездетным, и после него Филино досталось его двоюродному брату по материнской линии князю Сергею Александровичу Меншикову. Новый владелец Филина родился в 1746 г. и был внуком знаменитого сподвижника Петра I Под конец жизни он дослужился до чина действительного тайного советника и сенатора.

При нём осенью 1812 г. Филино было разорено французами. Захватчики сожгли 33 крестьянских двора, разграбили хлебные запасы и частью увели скот, который крестьяне не успели спрятать. Урон, нанесённый селению, был настолько значительным, что даже в 1816 г. деревня ещё значилась как «несовершенно оборудованная после разорения».

После кончины в 1815 г. Сергея Александровича Меншикова Филино досталось его сыну князю Александру Сергеевичу Меншикову. Его судьба была довольно любопытной. Он родился в 1787 г. и первоначально служил по дипломатической части, а затем перешел на военную службу и был адъютантом графа Каменского. С 1813 г. он значился в свите Александра I и нередко выполнял поручения императора. С усилением влияния Аракчеева, которого Меншиков недолюбливал, последнего решили удалить из столицы и в 1820 г. предложили командовать Черноморским флотом. Но князь решительно отказался, ибо не имел никакого понятия о морской службе. В это время он прослыл за вольнодумца. В 1821 г. вместе с Новосильцевым и Воронцовым Меншиков составил проект освобождения крестьян. Но император принял его весьма прохладно, а последовавшее вскоре предложение занять место посланника в Дрездене князь счёл личным оскорблением, вышел в отставку и поселился в своих деревнях. Любопытно, что здесь он занялся изучением морского дела, чисто случайно найдя учителя-моряка. Интересно, что это пригодилось ему впоследствии.

В царствование Николая I Александр Сергеевич посылается в Персию, затем преобразует морское министерство, а в турецкую войну 1828 г. энергично воюет под Анапой и Варной. Во время штурма последней он был ранен ядром в обе ноги и был вынужден оставить действующую армию. Затем видим его на постах начальника Главного морского штаба, финляндского генерал-губернатора, а во время Крымской войны начальником войск в Крыму. Здесь его действия вызвали массу нареканий и упреков и впоследствии вплоть до смерти в 1869 г. он уже не принимал никакого участия в государственных делах.

В середине XIX в. при Меншикове в Филине насчитывался 31 двор, где проживало 138 мужчин и 144 женщины. Отмечены сукновальня и красильная фабрика купца Досужева. По данным 1843 г., на последней было занято 32 рабочих, а годовое производство оценивалось около 8 тыс. рублей.

При проведении реформы 1861 г. крестьяне на 109 душ получили 143 десятины земли. При этом размер выкупных платежей составлял 13,3 рубля или, иными словами, больше, чем в среднем по волости. Леса и даже кустарников крестьяне не получили вообще, дрова приходилось покупать на стороне, и поэтому годовой расход на отопление дома доходил до 15 рублей, тогда как в целом но волости он составлял немногим более 5 рублей. Все непригодные для обработки земли Меншиков оставил за собой, ибо они не облагались налогами. По данным подворной переписи 1869 г., в Филине проживали 249 душ, что составляло цифру меньшую но сравнению с дореформенным периодом. Выкупные платежи крестьяне платили вплоть до 1907 г.

Испытывая острый недостаток земли, они занимались промыслами. Среди крестьян имелись столяры, резчики, слесари, кузнецы, кучера, возчики, сельскохозяйственные рабочие и один пчеловод. В деревне существовали трактир и три мелких производства: столярное, слесарное и кузнечное. В середине 70-х годов XIX в. свыше 60 человек, главным образом мужчин, уходили из деревни на заработки в Москву и другие места. Женщины вязали чулки, носки, шили перчатки.

После смерти А.С. Меншикова в 1869 г. владельцем имения стал его сын князь Владимир Александрович Меншиков. Но уже в 1873 г. он продает фабрику и землю при Филине и трех других деревнях (340 десятин за 20 тыс. рублей) купцу Карлу Карловичу Генке.

У нас имеются довольно подробные сведения о деревне рубежа XX в. В 1899 г. здесь числилось 47 наличных и 7 отсутствующих семей, имелось одно торговое и два промышленных заведения. Все семьи были связаны с промыслами. В1905 г. открылся кирпичный завод А.А. Пешкова и Н.К. Рахманова, владельцы которого имели неподалёку от деревни свои усадьбы. Одна треть крестьян была грамотной.

Первая мировая война, революции нанесли серьезный урон хозяйству деревни. Хотя при этом землепользование крестьян по сравнению с началом XX в. выросло в два с лишним раза, их доходы в целом снизились за счёт значительного уменьшения заработков от промыслов. Упал спрос на примитивные носки и чулки, связанные на спицах. Несколько выручал более доходный столярный промысел, которым занимались 26 хозяйств.

В конце 1920-х годов поблизости от Филина была открыта железнодорожная платформа Первомайская. Рядом с деревней организовали планерную станцию, где велась подготовка летного состава, и поэтому платформу вскоре переименовали в Планерную. Перед войной станция была переведена в другое место, а около деревни открыли конно-спортивную школу. С началом коллективизации здесь организовали колхоз «Имени Мосавиахима».

После Великой Отечественной войны деревня была электрифицирована, а чуть позднее через неё прошло Новосходненское шоссе, связавшее Сходню с Москвой и Химками. В связи с укрупнением колхозов филинский колхоз включили в состав колхоза «Путь к коммунизму». Возобновила работу и закрытая в годы войны конно-спортивная школа. В 1970-е годы здесь был построен Олимпийский учебно-спортивный центр «Планерная», где ведется подготовка спортсменов, имеются плавательный бассейн, конная и лыжная базы, спортзалы, гостиница.

В 1984 г. часть деревни между Новосходненским шоссе и железной дорогой была передана в подчинение Моссовету. Другая часть деревни, по левой стороне шоссе, осталась в Химкинском районе. В состав столицы были включены и территории двух кладбищ.

Москворечье-Сабурово

Сабурово

Район Москворечье-Сабурово, как это видно уже из названия, получил своё имя по располагавшемуся здесь селу Сабурову на Москве-реке. Оно стояло на правом берегу реки, вдоль Каширского шоссе вплоть до середины 1980-х годов. Высокий берег здесь круто обрывается к реке, а водораздельный вал между Москвой-рекой и её притоком Городней расширяется, образуя обширное плато.

Наши сведения по его первоначальной истории довольно скромны. В сохранившихся источниках Сабурово упоминается впервые с 20-х годов XVII в., когда было присёлком села Коломенского и входило в Коломенскую дворцовую волость. В селе стояла деревянная церковь Николая Чудотворца, которая к началу XVIII в. была уже каменной. Судя по клировым ведомостям 1830-х годов, она была построена в 1595 г. тщанием местного крестьянина Иллариона Андреева. Однако полностью доверять свидетельству этого источника не следует.

Единственное, о чём можно говорить уверенно — селение существовало здесь ещё до Смутного времени начала XVII в. Возникновение его обычно связывают с родом бояр Сабуровых. Другие полагают, что оно входило в состав владений московских великих князей, а затем и царей. Но документальных подтверждений в пользу той или иной версии пока не найдено.

По переписным книгам дворцовых волостей 1646 г., в присёлке Сабурове дворцового села Борисовского числилось 12 крестьянских дворов, где проживало 15 человек. У церкви отмечен двор попа. Сохранилось довольно подробное описание села в переписных книгах 1675—1677 гг., когда в составе дворцового села Коломенского отмечен «присёлок Сабуров на Москве реке, а в нём церковь во имя Николая Чюдотворца, да придел святого пророка Илии, деревянная, с папертью, клетцки, ветха, в церковь двои двери… колокольня на одном столбе, на ней три колокола, а церковь от попова двора и от крестьянских дворов в двадцати в пяти саженях». При храме находились дворы священника, дьчка и просвирницы. Для обеспечения нужд церковного причта было выделено «пашни паханые церковные худые земли восемь четей в поле, а в дву потому ж, сена в Татинцове луке вверх по Москве реке шесть десяти и с полудесятиною, а усадная церковная земля с крестьянскою вместе, да что в приправочных книгах написано на церковной земле два двора бобыльских, и бобыли померли, и земля в крестьянской усадьбе». Основное население Сабурова составляли 11 крестьянских дворов с 39 жителями, в том числе «иноземец Дорогобужского уезду». На них приходились следующие угодья: «…под дворами и огороды усадные земли с церковною четыре десятины, животинного выпуску по горам три десятины, да им же дано из их пашни на выпуск ж пять десятин, да их же из пашни к пруду две десятины, пашни паханые худые земли сорок четей, да лесом поросло десять четей в поле, а в дву потому ж, сена по Москве реке под заразы шесть десятин, да за Шипиловскими покосы три десятины, да капуснику две десятины, да под Лысою горою сена ж десятина, да за Москвою рекою в Долгом лугу против присёлка Сабурова за истоком по берегу Москвы реки четыре десятины, да подле тех же покосов к озеру десятина лесу новозаповедной рощи по пашие пятнадцать десятин, да под заразы три десятины… а что в приправочных книгах написано: к присёлку Сабурову пустошь Поддоровское, и та пустошь припущена села Коломенского в десятинную пашню, Молявинская у розвиловатого пруда, к той же пустоши жеребей пустоши Острединовской, пашни паханые худые земли две чети, да перелогом и лесом поросло шесть чети в поле, а в дву потому ж, сена меж поль две копны, пашню пашет и сено косит присёлка Сабурова крестьянин Кононка Захарев из оброку, а оброку ему платить в Приказ Большого Дворца по три алтына по две денги на год».

Что касается местного храма, то считается, что он был отстроен в 1693—1695 гг. в камне. Во всяком случае, в таком виде он отмечен здесь уже в 1710 г.

Судьба Сабурова в XVIII в. была схожей с историей смежных селений, вошедших в состав владений бывшего молдавского господаря Дмитрия Кантемира, получившего в 1712 г. соседнее село Черную Грязь с деревнями. Но входило ли Сабурово во владения Кантемиров на всём протяжении обладания ими Чёрной Грязи — остаётся под вопросом. Поводом для этого служит заметка в журнале его секретаря И. Ильинского за 27 апреля 1722 г., в которой записано: «В сенате были по повестке, и сам Императорское Величество быть изволил. Сабурово взять от нас велено». Однако позднее село по-прежнему числится во владениях Кантемиров. В 1757 г. при разделе владений между Матвеем и Сергеем Дмитриевичами первому досталась «сабуровская земля с садом», а другому — «всё оставшееся в Сабурове строение». Краевед И. Н. Сергеев выдвинул предположение, что под этим «строением» подразумевался сохранявшийся вплоть до сноса села так называемый дом Кормаковых. Его первый этаж был возведён из кирпича на белокаменном фундаменте, второй был деревянным, помимо этого имелся белокаменный погреб. По воспоминаниям старожилов, в усадебное хозяйство некогда входили каретный сарай, две конюшни, пруд и два фруктовых сада.

В конце XVIII в. Сабурово перешло во владение императорской фамилии и значилось в ведомстве Коломенского приказа Цельного ведомства. Для своего времени крестьяне села были довольно зажиточными. По ревизским сказкам 1811 г., они отдали за себя в рекруты двоих выкупленных ими же дворовых человек разных помещиков, три человека отбыло в купечество. Ещё один человек записался в купечество в 1817 г. Такое положение, возможно, объясняется тем, что, пользуясь близостью села к Москве и нахождением его почти на самой Каширской дороге, сабуровские крестьяне, платившие лишь денежный оброк, стали разводить сады и торговать плодами в столице. Это занятие было весьма доходным и служило источником благосостояния всего окрестного района.

Статистические документы позволяют проследить динамику населения в селе: в 1795 г. в Сабурове был 61 житель мужского пола, в 1834 г. — 82 мужчины и 84 женщины (всего 24 семьи), в 1850 г. — 107 мужчин и 128 женщин (21 семья). Начиная с рубежа XVIII- XIX вв. здесь довольно быстро возрастает число старообрядцев. В 1826 г. их насчитывалось 28 человек, а к 1865 г. было уже 90.

После реформы 1861 г. село вошло в состав Царицынской волости. По переписи 1869 г., в нём значилось 120 мужчин и 128 женщин.

Материалы земской статистики второй половины XIX — начала XX вв. позволяют дать довольно подробные сведения о быте и занятиях сабуровских крестьян. По данным 1876 г., здесь имелось 44 хозяйства, которые владели 130 десятинами земли, а размер надела на одну душу составлял 1,2 десятины (самый маленький в Царицынской волости). У крестьян имелось 70 лошадей, 40 коров и 70 голов мелкого скота. На заработки уходило по 10 человек (на год) и один — на полгода. Подсобные промыслы в селе, очевидно, были развиты мало. В 1881 г. здесь упоминаются только 49 «промысловиков», из них 41 женщина, занятых простейшей намоткой хлопчатобумажной нити на катушки. Несмотря на то что и после реформы количество земли у крестьян не уменьшилось, они должны были платить ежегодно 392 рубля выкупных платежей, а всего на душу, получившую надел, приходилось ежегодно 8,4 рубля. Недостаток своей земли заставлял крестьян арендовать её, прежде всего у бывшего владельца — Удельного ведомства.

В 1861—1865 гг. сабуровская церковь была перестроена: появились новая колокольня и приделы Ильи Пророка и Иверской иконы Божьей матери. До 1875 г. крестьянские дети обучались в школе Удельного ведомства, а в этом году по инициативе местного крестьянина Прокофия Ивановича Кормакова было открыто земское училище, помещавшееся сначала на Шипиловской плотине, а затем переведённое в Царицыно.

В 1899 г. в селе насчитывалось 366 человек. Всего же к Сабурову в это время было приписано 79 семей (393 человека), но 7 семей отсутствовало, кроме того, здесь жили ещё 11 человек, не входивших в общину. В селе имелось 63 избы, 3 торговых заведения и 1 промышленное. 50 семей обрабатывали свой надел лично, из них 19 имели наёмных работников, 7 семей из наличных надел не обрабатывали. Сеяли (в порядке возрастания занимаемых площадей) рожь, овёс (самое большое количество в Царицынской волости), ещё больше сажали картофеля. 74 двора имели сады, 59 дворов — огороды. На огородах выращивали капусту, огурцы, свеклу. Основной садовой культурой в отличие от окрестных селений, где широко разводили малину, была вишня (в 1911 г. она занимала 69,23% садовых площадей). Это объяснялось тем, что пространство, на котором находились владения села, было открыто для северных ветров, и это препятствовало разведению малины, а заставляло культивировать вишню как более стойкую к климатическим колебаниям. Лошадей и коров не имело 23 семьи, только коров — 30. Различными промыслами (среди которых преобладали намотка нитей, ломовой извоз, изготовление гильз для папирос) занимались 155 человек из 63 семей. Мирских годовых доходов в селе собиралось 1035 рублей, ещё 625 рублей в год давали питейные заведения. Расходы составляли 326 рублей в год. На этом фоне Сабурово выделялось из всей Царицынской волости — из всех её селений только в Царицыне доходы превышали расходы.

В 1911 г. в Сабурове имелось 85 хозяйств, казённая винная лавка, овощная лавка. Население составляло 402 человека. Грамотные либо учащиеся имелись в 71 хозяйстве, причём грамотных мужчин было 103 (это 78% всех мужчин в возрасте выше 12 лет), а грамотных женщин — 58 (40% всех женщин в возрасте выше 12 лет). Из 21 мальчика и 15 девочек школьного возраста (8—11 лет) учились соответственно 10 и 6. В связи с общим упадком садоводства сады частично вырубали, на их месте сажали овощи — в основном капусту и огурцы, которые в 1911 г. занимали соответственно 10 и 9,6% всех посадочных площадей. Рожь почти не сеяли, поэтому хлеба своего практически не было, его покупали в лавках.

После открытия в начале 1920-х годов возле Сабурова платформы Москворечье Курской железной дороги село быстро становится довольно популярным дачным местом. Всё это привело к тому, что роль промыслов резко падает. К 1926 г., когда в Сабурове было 109 хозяйств и 498 жителей, промыслами продолжали заниматься единицы — 2 сапожника, 1 кузнец, 1 портной, трое занимались извозом. Гораздо больший доход приносило содержание дач. Постоянных дач не было, но многие жители (в 1926 г. — 41 хозяйство) сдавали свои домики но 150—200 рублей за сезон дачникам, которых привлекало сюда хорошее купанье и рыбная ловля, обилие ягод. Свою роль в популярности Сабурова сыграло и то, что рядом с ним протянули линию электропередачи, дававшую ток в Москву с Каширской ГЭС, и село было электрифицировано. Имелись кооператив и детская районная консультация. Возле железнодорожной платформы разместилась опытная станция Института прикладной минералогии, на которой в 1927 г. работал 61 человек и которая давала ежегодно 135 тыс. рублей валового продукта. При станции имелись столовая и клуб, в котором ставили спектакли и устраивали киносеансы. Другим источником дохода сабуровских крестьян продолжало оставаться сельское хозяйство (в землепользовании у них находилось 215 гектаров земли), но его значение постепенно падало. Показателем этого было то, что в середине 1920-х годов лошадей не имело 41 хозяйство, а коров — уже 65.

В 1938 г. Сабурово стало рабочим посёлком. Хотя в 1930-е годы в селе был создан колхоз имени Ворошилова, просуществовал он недолго — в начале 1950-х годов его объединили вместе со всеми окрестными хозяйствами в один колхоз имени Ленина. Что касается храма, он был закрыт в 1940 г., а через год его верхнюю часть и верх колокольни сломали. Внутри позднее разместился гараж, в 1960-е годы — механическая мастерская, которую в 1970-е годы сменил завод по обработке тонкой проволоки. В 1986 г. придел храма был разрушен новым землепользователем — службой Мосзелеистроя.

В 1960 г. Сабурово вошло в черту Москвы. С начала 1970-х годов здесь начинается массовая жилая застройка, и к 1984—1985 гг. окончательно сносятся последние частные дома Сабурова. Ныне о нём напоминает лишь церковь, возвращенная в годы перестройки верующим.

Ближнее Беляево

На территории этого района, на месте нынешних улиц Москворечье, Кошкина и Каширского шоссе, располагалась деревня Ближнее Беляево. Первое обнаруженное в сохранившихся источниках упоминание о нём относится к 1646 г., когда переписная книга зафиксировала «тянувшую» к селу Коломенскому деревню «Беляева, и Бесомыкино тож, на речке на Городенке», с 21 двором и 44 душами мужского пола. Второе название, очевидно, происходит от имени или прозвища её первопоселенца. Согласно словарю В.И. Даля, слово «бесомыка» обозначало «праздного шатуна, гуляку; сплетника; буяна».

Судя по переписной книге 1677 г., в деревне к тому времени имелось дворов и 45 душ мужского пола. Обращает на себя внимание уменьшение количества дворов, а также то, что в восьми из них жили пришедшие в 1654—1656 гг. из разных мест люди, среди которых отмечены даже два иноземца. К сожалению, ответить на вопрос — с чем это было связано, мы пока не можем.

На протяжении XVII-XVIII вв. деревня входила в состав Дворцового ведомства, а в 1797 г. поступила в состав Коломенского приказа Удельного ведомства, составившего личную собственность императорской фамилии. Поскольку в состав этого приказа входила ещё одна деревня Беляево (в нынешнем Юго-Западном округе), она получила название Ближнего Беляева, в отличие от другого, именовавшегося Дальним.

В середине XVIII в. дворцовые крестьяне были переведены на оброк, и среди них широкое распространение получает садоводство. Близость Москвы и Каширского тракта, делавшие выгодным и возможным продажу плодов и ягод в городе, способствовали тому, что деревня была достаточно зажиточной. Показателем этого являются ревизские сказки, зафиксировавшие нередкие случаи, когда местные крестьяне выкупали дворовых людей, причисляли их к деревенскому обществу и отдавали вместо себя в рекруты. Так, по ревизским сказкам 1811 г. отмечены 4 подобных случая, 1834 г. — 1,1852 г. — ещё 2. О «справности» беляевских крестьян говорит такой факт, что в течение 20 лет головою в Коломенской удельной волости, а затем земским гласным, был крестьянин этой деревни Алексей Иванович Толмазов.

Статистические данные позволяют проследить возрастание численности населения деревни. В 1795 г. в ней отмечено 106 душ мужского пола, в 1834 г. — 142 мужчины и 182 женщины, в 1850 г. — 179 мужчин и 191 женщина. При этом значительную часть из них составляли старообрядцы. Документы зафиксировали, что в 1826 г. их было 44 человека, а в 1865 г. — уже 86 человек.

Крестьянская реформа привела к тому, что хотя крестьяне и получили в надел всю имевшуюся в их распоряжении до «освобождения» землю, все же на одну ревизскую душу пришлось лишь по 1,5 десятины. В условиях малоземелья основной доход крестьянам приносили сады. Особенностью садоводческого типа ведения хозяйства стало большое количество скота: на 70 хозяйств Беляева (в 1876 г.) приходилось 120 лошадей и 80 коров. Это объяснялось тем, что сады требовали много удобрений, а значит возникала необходимость возить навоз из Москвы.

Однако частые заморозки и нашествия вредителей, конкуренция в конце XIX в. привозимых по железной дороге ранних ягод с юга вели к подрыву выгодности садового хозяйства. Сады постепенно вырубались, и на их месте сажали капусту, огурцы, картофель (который занимал в 1911 г. уже 62,3% всех засаживаемых площадей). По данным обследования 1898 г., рожь уже не сеяли, а хлеб покупали в лавках. Вместе с тем садоводство по-прежнему сохраняло достаточно большое значение. Однако состав садовых культур резко изменился. Если в начале XIX в. это были по-преимуществу яблоки, то по данным 1911 г. 50,98% территории садов было занято под вишней, 33,74% — под малиной и лишь 9,77% — под яблонями. Кроме этого, значительный доход приносила продажа молока летом в Царицыне дачникам, а зимой молоком и молочными продуктами торговали в Москве (на Преображенском и Болотном рынках). Статистика предреволюционного времени отметила в деревне 92 хозяйства, часовню, земское училище, 2 трактира (3-го разряда) и 3 овощные лавки. Грамотными были 63% мужчин и 24,5% женщин.

К 1926 г. в деревне имелось 112 хозяйств и проживало 540 человек. По соседству с ней, на расстоянии одной версты, в начале 20-х годов XX в. была открыта платформа Москворечье. Возле неё образовался посёлок железнодорожников, состоявший из двухэтажных бараков. Близость к платформе сделала Ближнее Беляево дачным местом, и летом комната в крестьянском домике сдавалась от 15 рублей в месяц (это составляло примерно половину тогдашнего месячного заработка рабочего). В 1930-е годы беляевские крестьяне объединились в колхоз имени И.В. Сталина, который в дальнейшем вошёл в состав колхоза имени В.И. Ленина. Тогда же, в начале 1930-х годов в связи со строительством завода полиметаллов рядом с деревней возникает посёлок Москворечье, в котором жили рабочие завода. С 1960 г. эти территории вошли в состав Москвы.

Шайдрово

Ещё одним селением, когда-то существовавшим здесь, являлась деревня Шайдрово. Она располагалась в районе современных улиц Кошкина, Кантемировской, Медиков, Каспийской, Кавказского бульвара, на правом берегу речки Чертановки, неподалёку от Шипиловского пруда.

Первым известным владельцем этих мест был Андрей Тимофеевич Борзецов, о котором известно, что в 20-40-е годы XVII в. он служил головой при постройке Можайска, был воеводой на Вятке и приставом при иноземных послах. В 1646 г. в «селце Шайдурове на речке на Чертановке» у него имелись «вотчинников» двор, в котором жили его приказчик и «деловой человек», да один крестьянский двор.

Затем Шайдрово упоминается в 1657 г. во владении Семёна Лукьяновича Стрешнева уже как деревня, «тянувшая» к его сельцу Чёрной Грязи (позднейшему Царицыну). В 1666 г. она перешла к его вдове Марье Алексеевне Стрешневой. По этому поводу была составлена специальная опись, в которой впервые содержится подробное описание Шайдрова: «Отказано боярыне вдове Марье Алексеевне после мужа её… вотчина в Московском уезде села Коломенского… деревня Шайдорово, а Борзецово тож, а в ней шесть дворцов крестьянских, людей в них дватцать два человека, да к той же деревне Шайдарове пустошь Полянка на врашке, пустошь Высокуша на речке на Городенке, пустошь Гришкина на речке на Городенке, пустошь Тарас, а Сума тож, на врашке, пустошь Гривенки на врашке, пустошь Чаусова на речке на Городенке».

В 1673 г. после смерти Марии Алексеевны за отсутствием прямых наследников вся Черногрязская вотчина, в том числе и «деревня Шайдорова», была отписана на государя, т. е. поступила в Приказ Большого Дворца. Судя по переписной книге 1678 г., в деревне значилось 7 дворов с 21 жителем.

В 1682 г. Шайдрово вместе со всей Черногрязской вотчиной досталось боярину Ивану Фёдоровичу Стрешневу «по родству, чем владел наперёд сего брат его» С.Л. Стрешнев. К тому времени в деревне числилось 6 дворов с 20 душами мужского пола, и, кроме того, 13 крестьян значились в бегах.

Однако Иван Фёдорович Стрешнев распоряжался деревней крайне недолго и вскоре «поступился» (по выражению источника) своей вотчиной внуку — князю Алексею Васильевичу Голицыну, сыну знаменитого князя Василия Васильевича Голицына, фаворита царевны Софьи. В составленных в 1686 г. по этому поводу отказных книгах значилась и «деревня Шайдурова, а Борзецово тож», с семью дворами и 26 жителями.

В 1689 г. после падения правительства Софьи владения Голицыных были конфискованы, и Шайдрово было отписано «на великих государей». В Дворцовом ведомстве оно находилось вплоть до 1712 г., когда было пожаловано князю Дмитрию Кантемиру. После смерти Д. Кантемира имение в 1728 г. было разделено между его наследниками — четвертую часть получила его вдова княгиня Анастасия Ивановна (урождённая Трубецкая): в Шайдрове ей досталось три двора, а остальные три четверти получил его сын Константин Кантемир, на долю которого в Шайдрове пришлось 9 дворов. Позднее деревня делится между другими Кантемирами, а часть, принадлежавшая их мачехе, в конце концов, после долгих споров, досталась князю И.А. Трубецкому.

При устройстве Царицынской усадьбы Екатерина II выкупила деревню Шайдрово у обоих её совладельцев — князей С.Д. Кантемира и И.А. Трубецкого. По землям деревни был проложен Царицынский проспект — царская подъездная дорога, соединившая Царицыно с Коломенским.

Общая судьба дворцовых владений к югу от Москвы привела к чересполосности владений деревни с соседними, и в связи с этим в 1814—1816 гг. между крестьянами Шайдрова и Дьякова был произведён обмен землями.

Близость к Москве (8 вёрст до Серпуховской заставы, где находился ягодный рынок) обусловила развитие среди здешних крестьян садоводства. В статистическом описании Царицынской волости 1839 г. о Шайдрове говорилось, что она «в 10 верстах от Москвы, расположена на правом берегу речки Чертановки на скатистом месте, в ней 100 ревизских душ. Грунт земли суглинистый, крестьяне занимаются хлебопашеством, огородничеством и садоводством».

В результате крестьянской реформы шайдровские крестьяне к 1864 г. «вышли на волю». В надел крестьяне получили все земли (320 десятин), которые были у них в пользовании до реформы. При этом на одну ревизскую душу пришлось по 2,9 десятины земли, что составило достаточно высокую цифру. Все без исключения крестьянские дома имели сады: в начале XIX в. — яблоневые, а в последней его четверти — в основном состоявшие из различных культур. Из промыслов на рубеже 70-80-х годов XIX в. практиковалось изготовление папиросных гильз и разматывание хлопчатобумажной нити. Первым занимались, по неполным данным, 27 женщин и детей из 17 домов. Рабочий сезон длился 35 недель, с сентября по июнь, за это время работавшие в среднем получали 75 рублей 95 копеек на двор. Размоткой хлопчатобумажных нитей занималось 29 человек. Этот простой промысел, доступный даже 5-летним детям, состоял в перематывании с помощью нехитрых приспособлений нитей с мотков, получаемых у фабрикантов, на катушки. Соответственно низкими были и доходы (не более 25 рублей в год), поэтому к такому промыслу обращались при невозможности других, учитывая, что он хорошо сочетался с ведением домашнего хозяйства.

К концу XIX в. в деревне имелось 58 хозяйств и 301 житель. Однако в хозяйственной жизни произошли некоторые изменения, вызванные непоправимым уроном яблоневым садам от заморозков 1869 г. Поэтому к 1912 г. яблоневые посадки оставались только у 5 домохозяев, основными культурами стали вишня (48,3% всех садовых посадок) и малина (44,38%). Повторявшиеся периодически заморозки и нашествия вредителей, подрыв конкурентоспособности подмосковных хозяйств, связанный с проведением в 1866 г. Курской железной дороги и подвозом по ней ранних ягод в столицу, вызвали необходимость поиска новых источников доходов. Поэтому с начала XX в. здесь быстро распространилась клубника, выгодная из-за своего раннего созревания.

Развитие капиталистических отношений в деревне привело к тому, что в 1900 г. в Шайдрове было отменено общественное трёхполье. В этой связи большинство здешних хозяйств перешло на выращивание картофеля. К 1910 г. посадки картофеля занимали уже 66,3% всей посевной площади. Однако постоянное использование земли под посадку одной культуры приводило к быстрому истощению почвы и требовало внесения удобрений, которые из-за нехватки собственных более зажиточные хозяйства стали возить из Москвы. Расходы на покупку навоза «съедали» весь доход от картофеля низкоурожайных сортов. Разведение же таких выгодных овощных культур, как огурцы и капуста, в больших масштабах было невозможным из-за отсутствия плодородных заливных земель (эти земли, принадлежавшие деревне и находившиеся за Москвою-рекой, где ранее высаживалась капуста, были забраны московскими властями «под канализацию»). Поэтому для увеличения посадочной площади происходила распашка «сухих» заводей по речке Чертановке, вырубались сады, под посадку овощей использовалась полевая земля.

Начало XX в. оказалось также временем кризиса местных промыслов из-за начавшейся замены ручного труда на машинный. К 1911 г. изготовление папиросных гильз в Шайдрове полностью прекратилось.

В этих условиях, несмотря на малое количество садов (всего 17% в общей площади посадок) и частые неурожаи, садоводство всё же оставалось самой выгодной частью крестьянского хозяйства, так как при наименьших затратах оно давало наибольший доход, и один урожайный год покрывал сполна все расходы.

Нехватка собственных рабочих рук при острой потребности в них для трудоёмких и срочных садовых работ заставляла более половины хозяйств нанимать работников. Большинство их составляли пришлые женщины из разных губерний. Работников использовали также и при выращивании картофеля. Свою выгоду имело и содержание коров, так как летом молоко по высоким ценам продавалось на дачи в соседнее Царицыно (при том, что его личное потребление было минимальным). Туда же продавали и яйца.

В качестве компенсации за отобранные городом под канализацию земли крестьяне Шайдрова получили 70 тыс. рублей, которые были положены под проценты в Государственный банк. Эти деньги пошли на строительство и благоустройство деревни, что придало ей зажиточный вид. Однако продуктивность сельскохозяйственного труда оставалась по-прежнему низкой, и поэтому, когда после революции 1905 г. был разрешён выход из общины, большинство крестьян воспользовались этим, имея в виду в дальнейшем продажу своей земли.

К 1926 г. в Шайдрове имелось 87 хозяйств, в которых проживало 436 человек. Садоводство, хотя и переживало относительный упадок, всё же сохраняло своё значение. Однако кустарных промыслов в деревне уже не существовало. В деревне охотно селились дачники, прельщаемые удобством сообщения с Москвой, обилием ягод, прудом с хорошим купанием. В 1930-е годы в Шайдрове был создан колхоз им. Л.М. Кагановича. Позже Шайдрово вместе с Хохловкой, Ближним Беляевом и Дьяковом объединились в один колхоз, а затем после укрупнения и объединения с селом Борисовом здесь образовался единый большой многоотраслевой колхоз, получивший имя В.И. Ленина.

В 1960 г. деревня вошла в черту Москвы, а с началом массового жилого строительства в 1977 г. её дома были уничтожены.

Нагатино-Садовники

Происхождение названия села Нагатино, давшего имена двум районам Южного округа: Нагатинскому затону и Нагатино-Садовники, загадочно. По мнению Н.Н. Белянчикова, оно образовано от словосочетания «на гати», т.е. топкого места, укреплённого хворостом, брёвнами и насыпной землёй. Однако это маловероятно, поскольку в языке не известно случаев образования русских топонимов из сочетания предлога и имени существительного, и является типичным «народным» объяснением непонятного названия. Кроме того, в древнейших документах название села всегда писалось с «о» в первом слоге: «Ногатиньское», «Ногатино». На Руси в IX-XI вв. ногатами называли разрубленные пополам или на четыре части арабские серебряные дирхемы. Первоначальное значение арабского слова «ногата» — наличные деньги. Поэтому академик М.Н. Тихомиров предложил версию происхождения топонима от этого слова. Учитывая судоходность Москвы-реки и неизбежность «мыта» — сбора денежных пошлин, взимавшихся с купеческих караванов, можно было бы согласиться с ней. Но в XIII в. — времени, предшествующем первым упоминаниям о селе в источниках, ногаты, несомненно, уже не имели хождения на Руси. С другой стороны, возможно предположить владельческий характер названия. Однако, по мнению академика С.Б. Веселовского, версию, что Нагатино получило своё название от человека, носившего прозвище «Ногата», следует отвергнуть, ибо как личное прозвище оно не известно. М.Н. Тихомиров указал и другой возможный вариант происхождения названия села — от древнерусского слова «ногатица» — горница. Как бы то ни было, вопрос о происхождении названия остаётся открытым, хотя несомненно, что Нагатино принадлежит к числу древнейших населенных пунктов Подмосковья.

Впервые оно упоминается в 1331 г. в завещании московского князя Ивана Даниловича Калиты, передававшего село своему младшему сыну Андрею. Очевидно, уже тогда это был довольно крупный населённый пункт. В 1353 г. от князя Андрея Ивановича село перешло к его сыну Владимиру, впоследствии знаменитому сподвижнику Дмитрия Донского, который в начале XV в. завещал его «со всеми луги и деревнями» своей жене Елене Ольгердовне в «опричное» владение. Завещание особо оговаривало его неприкосновенность: «А дети мои в… матери своей удел не въезжают». Начиная с Елены Ольгердовны Нагатином владели три поколения княгинь серпуховского рода — помимо неё — её сноха Василиса, вдова князя Семёна Боровского, и внучка Мария Ярославна. Последняя вышла замуж за великого московского князя Василия Темного, и Нагатино вновь попадает в руки московских великих князей и входит в состав дворцовой Коломенской волости.

Первоначально село представляло собой, очевидно, ассоциацию деревень хуторского типа из 1—3 дворов с центральной усадьбой во главе. В XV-XVI вв. происходит замена хаотичной застройки на более компактную. На планах XVIII в. Нагатино выглядит как трёхрядная деревня с двумя улицами, вытянутыми с юго-запада на северо-восток в сторону устья «Ногатинской» заводи.

Трудно сказать, существовала ли церковь в Нагатине. Возможно, что здесь имелся какой-то деревянный храм, впоследствии не возобновленный из-за строительства в середине XVI в. церквей в Коломенском и Дьякове. Во всяком случае, в известных источниках церковь не упоминается.

Основным занятием нагатинских крестьян являлось сельское хозяйство, хотя природные условия не способствовали пашенному земледелию. Москва-река тогда имела другое русло, недалеко от деревни она меняла своё направление с северо-восточного на юго-восточное и южное, а следом её частых разливов была цепь озёр-стариц — остатков её старого русла, в числе которых были озёра Новинское и Нагатинское. По всему правому низменному берегу тянулась широкая полоса заливных лугов, составлявших главное богатство деревни. Документы характеризуют здешние земли как «худые», и поэтому сравнительно рано особое значение в крестьянском хозяйстве приобретает высококвалифицированное огородничество, имевшее товарный характер, особенно в XVIII-XIX вв. Выращивались, по-преимуществу, капуста и огурцы. Главным же богатством нагатинских земель все, без исключения, источники считали заливные луга с их густым травостоем. Но занятия местных жителей этим не ограничивались. Об этом косвенно свидетельствует завещание княгини Елены Ольгердовны, упоминающее «городских ногатинци с пошлинами». Можно предположить, что это была лоцманская или судостроительная и судоремонтная работа, для которой особенно удобна была заводь — речной залив Москвы-реки.

Источники позволяют проследить демографическое развитие села. По переписи 1646 г., в «тянущей» к дворцовому селу Коломенскому «деревне, что было сельцо Нагатинское у Нагатинского озера» в 21 дворе проживало 42 души мужского пола. В 70-е годы XVII в. в нём значится 16 дворов и 106 душ крестьян. Столетие спустя, по актам Генерального межевания, в Нагатине уже считалось 52 двора и 268 жителей.

Несколько столетий Нагатино находилось в Дворцовом ведомстве. По указу императора Павла I в 1797 г. оно вместе с другими сёлами и деревнями было передано в ведение Департамента уделов, в отличие от Коломенского, считавшегося личной собственностью царя. Для управления удельными крестьянами были созданы особые приказы, один из которых назывался Коломенским, но с центром управления в Нагатине. В подчинении приказа в 1811 г. находилось 28 селений. В 1848 г. в нём числилось 16 сел и деревень и 13 тыс. человек обоего пола.

В XVIII в. начинается приток старообрядческого населения в Нагатино и соседнее Коломенское. По данным 1859 г., в нём числилось 89 дворов и 673 человека, половина из которых была старообрядцами (в 1826 г. их было 176 человек, в 1865 г. — 217 человек). По сведениям Н.Н. Белянчикова, в Нагатине жили крестьяне с такими аристократическими фамилиями, как Голицыны и Хованские. Себя они считали потомками этих известных княжеских фамилий.

После реформы 1861 г. удельных и помещичьих крестьян уравняли в правах. Была образована Нагатинская волость. В селе находились волостное управление и суд, трактиры. Дальнейшая жизнь местных крестьян во многом была похожа на жизнь других соседних подмосковных селений. Хотя официально нагатинские крестьяне вышли «на волю» в 1864 г., условия их освобождения ухудшали прежнее положение — в частности, им было запрещено ловить рыбу в Москве-реке и Нагатинском озере. За свою же землю они ежегодно должны были платить с каждого душевого надела по 4 рубля 7 копеек — сначала 2 года в Сдельное ведомство, а затем 49 лет в казну.

Главным занятием нагатинских крестьян начиная с XVIII в. становится огородничество. Учитывая, что лучшие земли и покосы принадлежали Дворцовому ведомству (эти покосы часто сдавали в аренду), крестьяне страдали от малоземелья и частых неурожаев, да и результаты их работы на дворцовой десятинной пашне были также низки. Поэтому в 1763 г. десятинная пашня была уничтожена, земли передали крестьянам за определённый, в основном денежный оброк. На своей пахотной земле сельчане стали высаживать овощи (капусту и огурцы) и продавать их в Москве. Постепенно огороды стали размещать непосредственно по берегам реки, что в итоге вело к уничтожению заливных лугов.

По переписи 1869 г., в деревне проживало 304 мужчины и 333 женщины. Данные 1876 г. свидетельствуют о наличии здесь 116 хозяйств, волостного правления, 1 трактира, 3 овощных лавок. В это время крестьяне распоряжались 390,5 десятинами земли, причём, что характерно, заливные луга составляли лишь 29,1 десятины, а размер усадебной земли (137 десятин) превышал размер пахотной (112,2 десятин). Зерновые (рожь, овёс) уже не высевались, их место полностью занял картофель, практически весь выращивавшийся на продажу. Крестьяне целиком перешли на однопольную систему земледелия, т.е. картофелем ежегодно засаживали все пахотные поля, земля не отдыхала. При такой эксплуатации она быстро истощалась, требуя удобрения, и поэтому крестьянам приходилось возить из Москвы навоз. На одну десятину картофеля требовалось 50—60 возов, на что затрачивалось 20—30 рублей. Близость к Москве позволяла сделать две-три поездки в день. Немалая стоимость удобрения, однако, с избытком окупалась урожаем, поэтому самым выгодным занятием в свободное от полевых работ время считалась езда за навозом, чем крестьяне занимались всю зиму. Ещё больше удобрений требовали другие овощные культуры, служившие основным источником доходов крестьян.

Для подготовки земли под посадку использовали специальную огородную соху — массивнее обычной, с большим расстоянием от рамы до конца сошников и меньшим их наклоном к раме, что давало более глубокую вспашку. Капусту сажали на грядках квадратами, используя при этом специальные сажальные колы. Дважды или трижды в лето устраивали прополку, для которой применяли модификацию мотыги — полотик. Убирали урожай в середине октября. Огурцы сажали по гребням, пропалывали также два-три раза, а собирали в июле — середине августа. Характерна была посадка на одном и том же месте в одном году двух культур — капусты после огурцов или огурцов в междурядьях капусты.

Капусту квасили в дошниках — огромных кадках до 1500 пудов, врытых в землю, и в небольших кадках (эта капуста считалась лучше и шла на личное потребление, в отличие от «дошниковой» — продажной), огурцы солили в кадках, но такая засолка была дорогой и доступной не всем крестьянам. Интенсивные и срочные овощеводческие работы не могли выполняться силами одной семьи, поэтому большинство хозяйств для ухода за растениями (поливки, прополки), уборки урожая и рубки капусты нанимали рабочих. Поденщиков брали на целое лето, что было выгодно для них и привлекало их сюда в великом множестве, так что порой крестьянам более удалённых от Москвы селений, не входивших в огороднический район, наёмных рабочих рук уже не хватало.

Понятно, что такому высокотоварному характеру хозяйства сопутствовало и расслоение крестьянства. Так, если в 1899 г. треть хозяйств нанимали работников, то около 16% свой надел не обрабатывали. Почти все крестьянские хозяйства имели лошадей, 63,4% держали коров. Почти половина семей занималась промыслами, правда, самыми простыми: мужчины в свободное время зимой возили лёд, снег, песок, женщины же занимались таким необременительным делом, как намотка хлопчатобумажных нитей на катушки. В 1881 г. этим занимались 30% женщин-работниц, в 1899 г. — 10%. До реформы 1861 года в деревне находилось удельное училище, затем дети нагатинских крестьян учились в двух училищах села Коломенского — земском и частном; кроме того, некоторые старообрядцы обучали ребят на дому. В-1899 г. грамотных и учащихся в селении было 219 человек (при числе жителей 733 человека). В начале 1900-х годов между Нагатином и Новинками была построена каменная трёхклассная школа. В XIX в. в Нагатинском затоне строится судоремонтный завод, рядом с которым возникает заводская слобода.

После 1917 г. местные крестьяне объединились в колхоз «Огородный гигант», развивается и заводская слобода, которая преобразуется в рабочий посёлок. В 1960 г. Нагатино входит в черту Москвы, и на территории древнего села строятся городские кварталы. Ныне о прежнем селении напоминает лишь название Нагатинской набережной.

Коломенское

Другим селом, располагавшимся неподалёку от Нагатина, являлось Коломенское, которое благодаря происходившим в нём событиям навсегда осталось в отечественной истории.

Название села, судя по всему, образовано от славянского слова «коло» (в современном языке известно слово «околица») и может переводиться как «окрестное». По мнению М. Фасмера, возможно происхождение названия и от слова «колоймище» — кладбище, образованного от финских «кальма» — могила или «кальмисто» — могилище.

Существует предание, что село Коломенское было основано в 1237 г. жителями Коломны, которые бежали из родного города от нашествия хана Батыя. Отсюда будто бы и произошло название села Коломенского. Но объяснение это носит позднейший характер и, очевидно, является плодом исторической фантазии.

Как великокняжеская вотчина село впервые упоминается в 1331 г., когда великий московский князь Иван Калита отдал его по духовному завещанию своему младшему сыну князю Андрею. Расположенное на Серпуховской дороге, Коломенское было одной из московских вотчин его сына князя Владимира Андреевича Серпуховского. В XIV в. это была ещё небольшая княжеская усадьба, куда входил двор князя со службами и село.

Быстрому возвышению Коломенского способствовало его удобное географическое и стратегическое положение на стыке сухопутных и водных дорог, идущих на юг. Коломенское не раз упоминалось в летописях в связи с борьбой Москвы с Золотой Ордой и Крымским ханством. Через село после победы на Куликовом поле возвращался в 1380 г. Дмитрий Донской. В 1408 г. хан Эдигей при походе на Москву раскинул свой лагерь в Коломенском. В 1521 г. из него совершил набег на столицу крымский хан Мохаммед-Гирей. В южном направлении дважды, в 1528 и 1533 гг., выходил навстречу татарским полчищам великий князь Василий III. В 1533 г. он руководил из Коломенского военными действиями против крымского хана Сафа-Гирея. Позже через Коломенское совершал свой поход на Казань Иван Грозный. И не случайно, что именно в этот период в Коломенском строится церковь Вознесения (1532) и храм Иоанна Предтечи в соседнем селе Дьякове. Летописец о церкви Вознесения записал, что та церковь была «вельми чудна высотою и красотою и светлостию», какой прежде того не бывало на Руси. В сентябре того же года на её освящении три дня пировали митрополит, братья великого князя и бояре.

Во времена Ивана Грозного в Коломенском существовал дворец, две церкви, построенная в первой половине XVI в. Георгиевская колокольня, все необходимые хозяйственные постройки. В записках немца-опричника Генриха Штадена упоминается, что в 1571 г. крымский хан Девлет-Гирей, совершая поход на Москву, велел «подпалить увеселительный двор великого государя в Коломенском в миле от города». В 1591 г. сын Ивана IV царь Фёдор Иванович вновь отстроил опустошенное татарами село. Им был построен другой дворец, который, однако, простоял недолго. В России начиналось Смутное время. В 1605 г. вблизи Коломенского устроил свой стан Лжедмитрий I А в начале октября 1606 г. здесь поставил укрепленный лагерь И.И. Болотников и приступил к осаде Москвы.

На плане Москвы Исаака Массы 1606—1607 гг. изображена картина битвы между войсками царя Василия Шуйского и отрядами под руководством Ивана Болотникова, проходившей в Коломенском 2 декабря 1606 г. На рисунке показаны сооружения усадьбы, видна церковь Вознесения, въездные ворота, расположенные вблизи храма, часть каменной ограды. После низложения царя Василия Шуйского в 1610 г. в Коломенском стоял новый самозванец Ажедмитрий II с войсками.

XVII в. стал для царской усадьбы временем наибольшего расцвета. После воцарения Михаила Романова село Коломенское, как пострадавшее от поляков, получило льготы и освобождение от государственных повинностей. С этого времени началась интенсивная застройка царской усадьбы. Прежде всего был заложен большой деревянный дворец, состоявший из множества теремов и хором, соединенных между собой сенями и переходами. В середине XVII в. в память избавления Москвы от польского пленения была построена церковь Казанской иконы Божьей матери. Она предназначалась в качестве домового храма для нового царского дворца и была связана с ним тёплым переходом. Тогда же сооружена Водовзводная башня для снабжения усадьбы водой.

По описанию 1646 г., в селе значились двор великого государя, «да другой двор государев конюшенный», 6 дворов церковного причта, 3 двора церковных бобылей, «да в селе ж крестьян и бобылей 52 двора».

В 1645—1671 гг. строительство дворцового комплекса продолжил царь Алексей Михайлович, уделявший расширению и украшению дворца много внимания. По своему характеру планировка дворца представляла многократное повторение обычной жилой рубленой клети. Они группировались в самых разнообразных сочетаниях в отдельные комплексы, объединенные крытыми переходами. Дворцовые постройки включали в себя 270 помещений. Соединённые в асимметричные группы, разнообразные срубы хором завершались живописными кровлями самого различного вида. Под ними устраивались дополнительные помещения в виде теремов и светлиц. В сооружении кровель искусство русских мастеров достигло наивысшего художественного выражения. Здесь встречались перекрытия: «кубом», «маковкой», «восьмигранным шатром», «бочкой», «крещатой бочкой», «двойной крещатойбочкой», «клинчатой кровлей», «палаткой». Не только формы кровель, но и сам характер её чешуйчатой поверхности изумрудного и бирюзового цветов с позолоченными гребнями, фигурными флюгерами, расписными подзорами придавали дворцу красочный наряд.

Не меньшим многообразием отличалась внутренняя отделка хором. Цветные изразцовые печи, узорчатая сетка слюдяных окончин, расписанные на китайский манер столы, лавки, покрытые узорчатыми тканями, — составляли убранство дворца. Это грандиозное сооружение вызывало изумление у современников. Его сравнивали с драгоценной шкатулкой, только что вынутой из ларца. Симеон Полоцкий назвал дворец в Коломенском восьмым чудом света: «… Седмь дивных вещей древний мир читаше, осмый див сей дом время имать наше…. Осмое ныне на Москве явися, егда сей царский твой дом совершися, Всячески дивный, красный и богатый, велелеп извне, внутрь нескудно златый».

Во второй половине XVII в. Коломенское являлось центром обширной дворцовой вотчины. К нему было приписано четыре присёлка (Дьяково, Борисово, Сабурово, Братеево) и восемь деревень (Батюнино, Новое Заборье, Чертаново тож, Котёл, Нагатино, Курьяново, Бесомыкино, Беляево тож, Марьино и Шипилово).

В первые годы царствования Петра I село Коломенское сохраняло своё значение дворцовой усадьбы. В Коломенском Пётр провел свои детские годы, участвуя в манёврах потешных полков. Но в дальнейшем царь всё реже посещал своё подмосковное село. В 1696 г. после взятия Азова Пётр I на несколько дней останавливался в Коломенском. В 1709 г. после победы над шведами под Полтавой царь снова приезжал в Коломенское и отсюда совершил торжественный въезд в Москву.

После перенесения столицы Российской империи в Санкт-Петербург Москва понемногу стала терять своё значение. Подмосковное царское село разделило судьбу столицы. Оно утратило былое значение и становится усадьбой, выполняющей хозяйственные функции по обработке земли, разведению садов, по охране и ремонту дворцовых зданий.

Тем временем царский дворец ветшал, хотя по личному указанию Петра I под него были подведены белокаменные фундаменты. Императрица Елизавета Петровна, родившаяся в Коломенском, подолгу жила во дворце, что поддерживало сохранность существующих зданий.

В 1768 г. Екатерина II приказала разобрать деревянный дворец. По контуру его фундаментов посадили кусты акаций. На берегу Москвы-реки к северу от церкви Вознесения в 1787 г. для государыни был построен каменный дворец. Здание имело два каменных нижних этажа и два деревянных верхних. С востока и запада располагались входные портики. Главный дворцовый вход соединялся с западным крыльцом церкви Вознесения деревянными мостками.

В 1812 г. в Коломенском стояли войска Наполеона, которые нанесли значительный ущерб усадьбе. Пострадали стены многих зданий, екатерининский дворец, частично были вырублены сады. В 1813 г. дворец Екатерины II разобрали.

В 1825 г. на месте снесённого здания по проекту архитектора Е.Д. Тюрина был построен дворцовый комплекс для императора Александра I Он состоял из трёх отдельно стоящих зданий, объединенных между собой лёгкой прозрачной колоннадой, и одноэтажного деревянного павильона, сохранившегося до наших дней.

В 1835 г. Коломенское посетил император Николай I, который решил построить для себя дворец по своему вкусу. Разработка проекта была поручена придворному архитектору Штакеншнейдеру. По проекту огромный дворец казарменного типа предполагалось пристроить к церкви Вознесения, а с другого конца пристраивалась вторая церковь, по образцу церкви Вознесения. Этот проект не был осуществлён.

В 1859 г. был объявлен конкурс на новый проект дворца. Сохранился вариант проекта архитектора К.А. Тона, также полностью игнорирующий сложившийся архитектурный ансамбль села.

В 1901 г. по заданию Дворцовой конторы был выполнен проект разбивки территории Государева двора и исторической усадьбы на отдельные участки для продажи их под дачи. К счастью, этот проект не был реализован.

Коломенское стало государственным музеем-заповедником в 1923 г. на правах филиала музея «Покровский собор» (собора Василия Блаженного). Первым директором музея «Коломенское» был известный архитектор и реставратор П.Д. Барановский. С 1928 г. музей «Коломенское» стал филиалом Исторического музея. В1966 г. распоряжением Совмина РСФСР он был преобразован в Государственный музей-заповедник «Коломенское» и с 1971 г. стал самостоятельным. В его состав вошли 18 памятников архитектуры, 12 памятников археологии и 9 памятников природы. Общее число предметов, хранящихся в фондах музея, приближается к 45 тыс.

Дьяково

Не менее известным являлось и село Дьяково, ныне составляющее южную часть заповедника «Коломенское» и располагающееся на высоком правом берегу Москвы-реки. С севера оно отгорожено от Коломенского глубоким и живописным Голосовым оврагом, именуемым в древних документах Безымянным.

В сохранившихся документах Дьяково впервые упоминается в духовной грамоте князя Владимира Андреевича Серпуховского, двоюродного брата Дмитрия Донского, завещавшего села Коломенское и Дьяково своей жене Елене Ольгердовне, дочери великого князя литовского Ольгерда. В завещании князь Владимир Андреевич оговорил, что села княгини полностью находились в её распоряжении: «А дети мои в материн удел и в села и что из уделов села подавал есмь своей княгини, не вступаются ни каковыми делами, и в Медкино село с деревнями и в Дьяковское село с деревнями». С этого времени Дьяково находилось в постоянном «опричном» владении московских княгинь. Встречающийся в этом документе термин — «село» говорит о том, что Дьяково в этот период было крупным поселением и было административным центром округи, куда, очевидно, входило несколько деревень. В середине XV в. жена великого московского князя Василия Темного Мария Ярославна выменяла Дьяково у своей тетки княгини Василисы. Первоначально она предполагала отдать село Рождественскому монастырю в Москве, служившему усыпальницей московских княгинь и в котором она завещала себя похоронить. Однако позднее она изменила своё решение в пользу сына — будущего великого князя Ивана III. Так Дьяково снова попало во владение великих московских князей и стало их дворцовой вотчиной. Во всех последующих документах оно упоминается вместе с соседним Коломенским в качестве его «присёлка».

По археологическим данным, село первоначально располагалось не там, где было позднее, а на южном склоне Голосова оврага, ныне частично занятом садами Экспериментального садового хозяйства. Письменные источники, по большей части до сих пор не опубликованные, несмотря на фрагментарность своих известий, позволяют проследить внутреннюю жизнь села, начиная с XVII в.

Судя по описанию 1646 г., в Дьякове было 30 дворов, где проживало около 80 человек. Подсчёт общего числа жителей затруднён тем обстоятельством, что в документах XVII в. обычно фиксировались только мужчины — дворохозяева и их сыновья. Женщины упоминались лишь тогда, когда вдова вела самостоятельное хозяйство. Спустя тридцать лет — в 1676—1677 гг. в селе числилось 27 дворов, в которых насчитывалось около 180 душ обоего пола. То же количество видим и столетие спустя — по данным Генерального межевания второй половины XVIII в. Несколько возросло, правда, число жителей — их было уже 230 человек. Значительный прирост населения в селе приходится на первую половину XIX в. В 1859 г. в Дьякове значится уже 70 дворов с 500 жителями.

По материалам XVII в., население Дьякова, так же как и Коломенского, делилось на четыре категории. Основную часть жителей составляли тягловые крестьяне, работавшие на пашне. Из трёх десятков дворов, составлявших село в 1646 г., 21 двор принадлежал тягловым крестьянам. Другую категорию жителей села составляли «бобыли» — так назывались «непашенные» крестьяне, как правило, не имевшие возможность содержать семью. К их числу могли принадлежать и деревенские ремесленники, также именовавшиеся бобылями. В селе находились и дворы церковного причта местного храма Иоанна Предтечи — священников, дьякона, пономаря, церковного сторожа. Причт находился, как правило, на государевом довольствии ( «руге»), которое выплачивалось не слишком регулярно и поэтому нередко заменялось предоставлением земельных угодий: пашни, сенокосов и пастбищ, которые причт использовал для своих нужд.

Природные условия Дьякова и Коломенского не способствовали занятиям пашенным земледелием. И поэтому приблизительно с середины XVII в. цари заводят здесь садовое хозяйство, которое обслуживали специально выделенные из тягловых крестьян государевы садовники. Самое древнее упоминание о них в Дьякове удалось обнаружить на двух белокаменных надгробиях, найденных на местном (ныне уже не существующем) кладбище. Надпись на одном из них гласит: «Лета 7157 (1649. — Авт.) генваря 2 день преставися раб божий Филипп Кирилов государев садовник». Рядом находилось надгробие его жены — дочери крестьянина Кирилла Пантелеева, умершей двумя годами позже.

Служба в государевых садовниках требовала известной квалификации и специальных познаний в агрономии. Происходили, очевидно, и наборы крестьян в садовники. Видимо, с этим связано упоминание в переписных книгах 1676—1677 гг. целого ряда лиц, пришедших в Дьяково из других районов, порой весьма отдалённых. Из этого источника становится известно, что Якушка Родионов пришел в село из соседней деревни Кожухово, Васька Данилов прибыл из подмосковного Озерецкого, Мишка Яковлев был родом из Белоруссии, а Пронька Яковлев из далекой северной Тотьмы.

Садовники находились обычно на государевом жалованье, в ряде случаев заменявшемся сдачей в пользование земельных угодий. Служба в садовниках, очевидно, была наследственной, а попытка перейти из садовников в тягловые крестьяне строго пресекалась.

В окрестностях Дьякова насчитывалось до шести государевых садов, при которых состояло до двух десятков садовников. Дьяковские сады XVII в. — это далеко не те сады, которые мы обычно представляем себе. Для того времени не существовало разницы в понятии «сад» и «огород». Сад сочетался с огородом по античным аграрным образцам — грядки с овощами располагались между садовыми деревьями и кустами. В документах того времени сохранились перечни садовых культур: в садах росли яблони, груши, дули (сорт груш), белые и красные вишни, крыжовник, красная и чёрная смородина, сливы, грецкие орехи, малина. Из овощей культивировались капуста, огурцы, редька, петрушка, свекла, шпинат, кресс-салат. Здесь же был устроен и «садок» — искусственный пруд для содержания рыбы. Сады требовали под своё размещение специально подобранных условий: почвы, микроклимата, наклона склона, отношения к сторонам света и т.п. Этим условиям как нельзя лучше отвечал южный склон Голосова оврага, где размещалось Дьяково, и поэтому в 1662 г. село было перенесено на новое место расположения — вдоль Москвы-реки. Прежнее место, по показаниям выборных крестьян, было «пригорожено в государев сад».

Внешний облик села во второй половине XVII-XVIII вв. был довольно типичен для того времени: основная улица, вытянутая в один ряд вдоль обрыва надпойменной террасы Москвы-реки, с домами на обе стороны. Под дворами находилось 11 десятин земли, и средний размер приусадебного участка составлял, таким образом, примерно полгектара (после коллективизации самый большой размер приусадебного участка составлял 25 соток). По соседству с крестьянскими домами находились Потешный и Конюшенный государевы дворы, являвшиеся как бы филиалами дворцовых построек в Коломенском. Здесь же на тяглом крестьянском дворе были поставлены небольшие государевы хоромы, нередко использовавшиеся царём Алексеем Михайловичем. Осталось довольно любопытное их описание в одном из документов того времени: «Государевых хором две избушки поземные, а в них печи ценинные, двери и окошки в обоих избушках обиты красным сукном, ворота створчатые, избушки и ворота крыты тесом, около двора четыре шалаша стрелецкие».

Дьяково было селом зажиточным. О достатке крестьян свидетельствовала богатая орнаментация домов, украшенных пропильными резными наличниками, подзорами, коньками. Во многих домах имелись изразцовые печи. Археологические исследования А.В. Никитина показали, что в домашнем строительстве сел Коломенского и Дьякова XVIII-XX вв. была использована скобяная фурнитура (дверные ручки, замки, ключи, дверные накладки и пр.) деревянного Коломенского дворца царя Алексея Михайловича, скупленная крестьянами при разборке памятника во второй половине XVIII в.

После смерти царя Алексея Михайловича дворцовые постройки в Дьякове приходят в запустение. При Петре I строится новая столица, и, как следствие этого, на московском рынке происходит резкое падение спроса на садовые культуры. Поэтому местные крестьяне переходят на преимущественное выращивание овощей — в основном огурцов и капусты. Они выращивались в огромном количестве и продавались на московских рынках. Сохранилась глубокая, вырытая в земле и обложенная кирпичом цистерна для засаливания капусты во дворе дома крестьянина Ильи Квашнина. По свидетельству источников, солёные капуста и огурцы из Дьякова поставлялись к царскому столу в Петербург. Свой огороднический профиль село сохраняло вплоть до середины XX в. Отсюда и шутливое прозвище местных жителей — «кочерыжники».

Древнее Дьяково знаменито сохранившейся в нём от дворцового комплекса церковью Усекновения Главы Иоанна Предтечи, одной из немногих в Подмосковье, дошедшей от XVI в. Храм состоит из основного престола и пяти приделов: Петра митрополита, Зачатия Иоанна Предтечи, апостола Фомы, Зачатия Святой Анны и придела на хорах во имя царя Константина и матери его Елены, связанных между собой галереей. Точная дата строительства храма неизвестна. Первое упоминание и подробное описание церкви относится лишь к 1631—1633 гг. Поскольку храм является патрональным, т.е. построен во имя святого Иоанна — небесного патрона царя Ивана IV, возможны два варианта датировки: 1547 г. — год коронации государя и 1553—1554 гг. — ожидание им рождения наследника Ивана Ивановича. Тот факт, что два из шести престолов являются «Зачатьевскими», заставляет склониться, в большей степени, к последней датировке. За это говорят и наблюдения над архитектурой церкви.

Дробление внутреннего пространства храма на отдельные замкнутые пространства, каждое из которых увенчано обособленным куполом, вызывало у многих исследователей памятника ассоциации с Покровским собором, более известным как храм Василия Блаженного, созданным в 1555—1561 гг. Такой приём построения композиции храма, как предполагают, заимствован из русского деревянного зодчества, постройки которого состояли из изолированных срубов — «клетей», позволявших свободно варьировать план сооружения. Отдельные элементы декора и наличие открытой звонницы для подвешивания колоколов на западном фасаде позволяют думать, что в строительстве храма принимали участие мастера из Пскова.

Церковь Иоанна Предтечи в селе Дьяково была сразу же задумана как приходская, в отличие от царской домовой церкви Вознесения в соседнем Коломенском, рассчитанной на узкий круг приближенных: её общая площадь составляет 400 кв. метров против 78,5 кв. метра церкви Вознесения. Высота центрального столпа составляет без креста 34,5 метра. Храм в привычном смысле расписан не был. Однако при реставрационных работах 1960 г. на куполе была обнаружена роспись белилами по красному фону под кирпич — круг диаметром 1,2 метра с отходящими от него спиралями. Такая композиция представляет собой солярный символ.

Нередко в престольный праздник русские цари, начиная с Ивана Грозного, отстаивали молебен в церкви. В последнее десятилетие XVII в. дьяковской церковью пользовались как жители сёл Дьякова и Коломенского, так и обитатели таких отдалённых деревень, как Чёрная Грязь (ныне Царицыно). При храме находилось кладбище, варварски снесённое в годы советской власти. Многие из могильных надгробий являлись настоящими произведениями русского камнерезного искусства XVII-XIX вв.

Но Дьяково знаменито не только своей церковью. Название села известно любому археологу и историку. Рядом с селом находится высокий, пирамидальной формы, холм — «Дьяково городище». Здесь находилось поселение древнего человека, укреплённое валами и рвами. Дьяковское городище, археологическое изучение которого началось ещё во второй половине XIX в., дало название целой археологической культуре — дьяковской, занимавшей в VII в. до н.э. — VII в. н.э. обширные пространства Волго-Окского междуречья.

История его изучения довольно любопытна. О его существовании знал еще З. Ходаковский (псевдоним польского историка и археолога Адама Чарнотского), сосланный в Россию в конце XVIII в. за участие в польском национально-освободительном движении. По его мнению, Дьяковское городище являлось культовым памятником — «святилищем». На эту мысль его могло навести языческое капище «Девий камень», расположенное в обрыве Голосова оврага примерно в 500 метрах выше устья ручья. Внешне это — кусок плиты песчаника размером 2 x 1,5 метра с характерными выпуклостями овальной формы. В древности здесь приносились жертвы. По заключению геологов, выпуклости образовались ещё в геологическую эпоху путём осаждения взвешенных частиц на валунах, но у внешнего края камня выпуклости дополнены небольшой искусственной лункой для сливания крови жертвенного животного или установки свечей. Легенда, бытовавшая у местных жителей, связывает «Девий камень» со святым Георгием, который на этом месте вёл битву с врагами и у него погибли жена и дети, якобы похороненные под этим камнем. С этим связывается и способность камня помогать женщинам в деторождении. Отсюда и его название. В легенде в скрытой форме нашли своё отражение, очевидно, подлинные события отдалённых времён: борьба церкви с язычеством.

Копать городище начали местные крестьяне, добывавшие на нем чернозем для своих огородов. В 60-е годы XIX в. им заинтересовался видный археолог Д.Я. Самоквасов, скупавший древние вещи, добытые крестьянами при земляных работах. В Государственном историческом музее хранится его коллекция вещей, носящая название «дьяковского клада». Но по-настоящему археологическое изучение памятника началось лишь в сентябре 1875 г. раскопками сотрудника Румянцевского музея Г.Д. Филимонова. Работы велись с целью получения экспонатов для Румянцевского музея. Для этого были заложены две крестообразные траншеи на площадке городища, не доведённые даже до материка. Краткая информация о раскопках затерялась в малоизвестном издании. Исследование памятника продолжил В.И. Сизов. Работы проводились в 1889 и 1890 гг. на более высоком уровне, чем у предшествовавших исследователей. Проводились работы и в XX в. В частности, их вёл археолог Н.А. Кренке, использовавший новейшие естественно-научные методы исследования (радиоуглеродное датирование, пыльцовый, почвенный и др. анализы). Раскопки дали представление о внутреннем устройстве городища, жизни его обитателей.

Памятник представляет собой небольшое городище, расположенное на берегу реки в труднодоступном месте и укреплённое валами и рвами. Длинный крутой пандус — подъём служил входом на городище. Оборонительные укрепления созданы таким образом, чтобы входящий миновал два ряда валов, развернувшись к ним правой, незащищенной щитом стороной. Жилищами служили полуземлянки и наземные длинные большесемейные дома со стенами типа плетня, обмазанного глиной. Они отапливались каменными или глинобитными очагами. По-видимому, городище представляло собой поселение большой патриархальной семьи. Культурный слой достигает 4 метров и делится на две основные части, между которыми обнаружена небольшая прослойка песка, что свидетельствует о временном прекращении жизни на городище. В нижнем слое преобладает текстильная керамика. Орнамент, напоминающий отпечаток ткани, наносился колотушкой, обернутой текстилем. Отсюда название этой керамики. В верхнем слое преобладает гладкостенная лепная керамика. К первым векам нашей эры относятся и расположенные неподалёку неукрепленные поселения — селища, названные местными крестьянами «Выгон» и «Чертов городок». Очевидно, это были поселения, отпочковавшиеся от главного городища.

Древние поселенцы Дьякова были, по всей видимости, финно-уграми по языку и занимались скотоводством, земледелием, охотой и рыболовством. В состав стада дьяковцев входили в основном свиньи, лошади, крупный рогатый скот и, наконец, мелкий рогатый скот. Промысловыми животными были бобр, лось, медведь, кабан, куница и барсук. На городище активно развивались обработка металлов, гончарное и косторезное ремёсла.

В XI-XIII вв. Дьяково городище было занято поселением славян, которое существовало, видимо, до монголо-татарского нашествия. Позднее люди здесь уже не селились, а поселение было перенесено севернее, на склон Голосова оврага. В XVII в. на городище существовала лишь часовня, построенная из большемерного кирпича и украшенная многоцветными изразцами, которая освящала это место, связывавшееся крестьянами с нечистой силой. Следы часовни были обнаружены во время дореволюционных раскопок.

В 60-е годы XX в. Дьяково вошло в состав Москвы. Новые многоэтажные дома новостроек наступали на деревню, которая ещё долго сопротивлялась их натиску. Но силы были неравными, и противостояние закончилось её сносом.

Садовая слобода

Ещё одним селением Коломенской волости являлась Садовая слобода (или Садовники). Как явствует из его названия, своим происхождением оно обязано коломенским дворцовым садовникам. Судя по писцовым книгам 70-х годов XVII в., в Коломенском числилось 13 дворов садовников, в которых проживало в общей сложности 42 души мужского пола. Они обслуживали обширные сады царской усадьбы. Согласно документам 30-х годов XVIII в., в Коломенском имелось два Казанских сада (располагавшихся за Казанской церковью), Вознесенский (у Голосова оврага) и Новый сад, через который шла дорога из усадьбы в первопрестольную.

В своём первоначальном виде здешние сады были заведены как «прогулочные» (в них имелись цветники и крытые дорожки), а затем их стали использовать для выращивания различных садовых культур. Преимущественно это были яблони, а также груши, вишни, различные сорта слив, крыжовник, смородина, малина. Культивировались также различные овощи, а из редкостей отмечено шесть кедров. Часть урожая поставлялась на царский обиход, а часть поступала в продажу. Во дворец, как правило, шли овощи, в основном заготовленные впрок: различного рода варенья, соленья и квашенья. Однако с переводом столицы из Москвы в Петербург доставка припасов в северную столицу стала обходиться довольно дорого, и поэтому примерно с 40-х годов XVIII в. кислая капуста и солёные огурцы стали по-преимуществу продаваться на московских рынках. Ею занимались либо сами садовники, либо «садовничьи ученики».

По своему статусу садовники занимали промежуточное место между крестьянами и служилыми людьми. Подобно крестьянам они наделялись сенными покосами, «животинными выпусками», но одновременно получали денежное и хлебное жалованье. Оно, очевидно, было неплохим. Во всяком случае, у двух садовников отмечены приёмыши — зависимые работники, а у одного «купленный» поляк. Знания и опыт садовников ценились достаточно высоко. В одном из документов XVII в. упоминается некий Оска Терентьев, просивший перевести его в крестьяне, в чём ему было, однако, отказано.

Садовники жили отдельной слободой и имели своего старосту, который занимался сбором податей и следил за выполнением работ. Кроме старосты к Коломенским садам в 1717 г. был приставлен надзиратель. В его обязанности входило объезжать сады, следить за урожаем и за работой садовников. В 1729 г, появилась ещё должность помощника надзирателя — каптенармуса. Сама Садовая слобода располагалась к юго-западу от Коломенского за Вознесенским садом. В первой половине XVIII в. в ней насчитывалось 48 дворов.

На протяжении XVIII в. происходит постепенное снижение социального статуса садовников. Как и все крестьяне, они с 1723 г. стали платить подушную подать и поставлять рекрутов. Когда же был назначен двухрублевый дворцовый оброк, он был распространён и на садовников. В конце столетия садовники Садовой слободы были окончательно переведены в крестьяне.

Объём работы у них был крайне велик. Помимо возделывания земли, выращивания овощей они должны были охранять их, убирать урожай, доставлять его на торг или в хранилища. За свой счёт они обязаны были высаживать новые деревья вместо вымерзших и засохших. Порой обязательные поставки продуктов были настолько огромными, что местные жители жаловались, что не могут получить с дворцовых огородов такой урожай и приходится докупать овощи у крестьян, «отчего приходят они в конечное разорение». Весьма часто многих из садовников, особенно опытных, переселяли из одного дворцового хозяйства в другое. От таких перемещений страдали остававшиеся, так как им приходилось до следующей ревизии платить подушные деньги за ушедших. Все работы выполнялись своим инструментом, на своих же подводах вывозили навоз и воду для поливки овощей.

По указу 1797 г. Садовая слобода была передана в Удельное ведомство, во вновь созданный Коломенский приказ. По данным 1811 г., в ней числилось 56 семей и 208 душ мужского пола. К середине XIX в. здесь проживали 344 мужчины и 361 женщина. Примерно четверть населения деревни составляли старообрядцы (в 1826 г. — 129 человек, в 1865 г. — 232 человека).

В ходе крестьянской реформы, согласно «Положению о крестьянах, водворенных на землях Дворцового и Цельного ведомств», принятому 26 июня 1863 г., крестьяне Садовой слободы из-за своего малоземелья (на одну ревизскую душу приходилось всего 1,1 десятины) получили в надел всю землю, которой пользовались до 1861 г. За неё они должны были ежегодно уплачивать по 3 рубля 33 копейки с каждой души в течение 2 лет в Цельное ведомство, а затем 49 лет в казну. При этом им запрещалась рыбная ловля в Москве-реке и окрестных озёрах. Административно деревня вошла в состав Нагатинской волости.

Согласно данным 1876 г., в деревне имелись 146 хозяйств, 1 трактир, 3 овощные лавки. Крестьяне владели 405 десятинами земли. Недостаток земли вынуждал крестьян заниматься культивированием наиболее доходных культур, каковыми исстари были капуста (с десятины, засаженной ею, ежегодно получали более 400 рублей дохода) и огурцы (400—700 рублей годовой прибыли). Из полевых культур высаживался только картофель, а зерновых вообще не сеяли. Много внимания уделялось и садам. При этом господствовала однопольная система, при которой одни и те же овощи сажали из года в год на одном и том же месте. Эта практика требовала обильного внесения удобрений, за которыми ездили в Москву, благо расстояние до неё составляло всего 8 вёрст. Несмотря на дороговизну, покупные удобрения (разный навоз) окупались обильными урожаями. Всю зиму мужчины занимались перевозкой их из Москвы. Зимой мужское население занималось также торговлей в Москве заготовленными овощами и картофелем, а женщины — переборкой, мытьём и подготовкой корнеплодов и картофеля к этой торговле. Дополнительными промыслами в деревне занимались мало. По данным 1881 г., ими было занято всего 45 человек, в том числе несколько женщин изготовляли соломенные шляпки (этот промысел пришел из Коломенского).

К концу XIX в. в деревне начинает наблюдаться социальное расслоение. По данным 1899 г., в деревне проживало 1077 человек в 217 хозяйствах. Из них 46 имели наёмных работников. При этом 37 хозяйств свой надел вообще не обрабатывали. Характерно, что 34,8% земельных владений деревни составляли усадьбы, 53% — огороды и лишь 0,5% — луга. 166 дворов имели огороды, 211 дворов — сады. Крестьяне были хорошо обеспечены лошадьми (их имело 73,7% семейств, причём на каждое в среднем приходилось 1,34 лошади), зато коров имели немногие (лишь 23,5% семей). Лошадей кормили, в основном, овсом. Ввиду малой обеспеченности своим сеном (в среднем с душевого надела накашивали всего 5 пудов) дополнительно арендовали пастбища, а также покупали сено в селениях Подольского уезда и на Москве-реке с проходивших барж. Постепенно в хозяйство крестьян начинают всё более проникать дополнительные промыслы: как и в Нагатине мужчины зимой занимались перевозкой снега, льда, песка, а женщины наматывали на катушки хлопчатобумажные нити.

Что касается уровня образования, то до реформы дети крестьян обучались в школе Цельного ведомства, а затем в земском и частном училищах Коломенского (в 1899 г. грамотных и учащихся имелось 278 мужчин и 111 женщин). По данным 1911 г., в деревне появились уже своё земское училище и ветеринарная лечебница.

Период советской власти в истории деревни ничем примечательным отмечен не был. В 1926 г. в деревне насчитывалось 285 хозяйств и 1191 житель. По сравнению с дореволюционным временем количество земли в распоряжении сельчан увеличилось ненамного — в их пользовании имелось 516 гектаров. Промыслы практически уже не существовали, а садоводство, пережившее тяжелые военные и революционные годы, постепенно возрождалось. В 1930-е годы местные крестьяне объединились в колхоз «Красный огородник». В 1960 г. деревня была включена в состав Москвы и просуществовала вплоть до начала 1990-х годов.

Нагатинский затон

Происхождение названия села Нагатино, давшего имена двум районам Южного округа: Нагатинскому затону и Нагатино-Садовники, загадочно. По мнению Н.Н. Белянчикова, оно образовано от словосочетания «на гати», т.е. топкого места, укреплённого хворостом, брёвнами и насыпной землёй. Однако это маловероятно, поскольку в языке не известно случаев образования русских топонимов из сочетания предлога и имени существительного, и является типичным «народным» объяснением непонятного названия. Кроме того, в древнейших документах название села всегда писалось с «о» в первом слоге: «Ногатиньское», «Ногатино». На Руси в IX-XI вв. ногатами называли разрубленные пополам или на четыре части арабские серебряные дирхемы. Первоначальное значение арабского слова «ногата» — наличные деньги. Поэтому академик М.Н. Тихомиров предложил версию происхождения топонима от этого слова. Учитывая судоходность Москвы-реки и неизбежность «мыта» — сбора денежных пошлин, взимавшихся с купеческих караванов, можно было бы согласиться с ней. Но в XIII в. — времени, предшествующем первым упоминаниям о селе в источниках, ногаты, несомненно, уже не имели хождения на Руси. С другой стороны, возможно предположить владельческий характер названия. Однако, по мнению академика С.Б. Веселовского, версию, что Нагатино получило своё название от человека, носившего прозвище «Ногата», следует отвергнуть, ибо как личное прозвище оно не известно. М.Н. Тихомиров указал и другой возможный вариант происхождения названия села — от древнерусского слова «ногатица» — горница. Как бы то ни было, вопрос о происхождении названия остаётся открытым, хотя несомненно, что Нагатино принадлежит к числу древнейших населенных пунктов Подмосковья.

Впервые оно упоминается в 1331 г. в завещании московского князя Ивана Даниловича Калиты, передававшего село своему младшему сыну Андрею. Очевидно, уже тогда это был довольно крупный населённый пункт. В 1353 г. от князя Андрея Ивановича село перешло к его сыну Владимиру, впоследствии знаменитому сподвижнику Дмитрия Донского, который в начале XV в. завещал его «со всеми луги и деревнями» своей жене Елене Ольгердовне в «опричное» владение. Завещание особо оговаривало его неприкосновенность: «А дети мои в… матери своей удел не въезжают». Начиная с Елены Ольгердовны Нагатином владели три поколения княгинь серпуховского рода — помимо неё — её сноха Василиса, вдова князя Семёна Боровского, и внучка Мария Ярославна. Последняя вышла замуж за великого московского князя Василия Темного, и Нагатино вновь попадает в руки московских великих князей и входит в состав дворцовой Коломенской волости.

Первоначально село представляло собой, очевидно, ассоциацию деревень хуторского типа из 1—3 дворов с центральной усадьбой во главе. В XV-XVI вв. происходит замена хаотичной застройки на более компактную. На планах XVIII в. Нагатино выглядит как трёхрядная деревня с двумя улицами, вытянутыми с юго-запада на северо-восток в сторону устья «Ногатинской» заводи.

Трудно сказать, существовала ли церковь в Нагатине. Возможно, что здесь имелся какой-то деревянный храм, впоследствии не возобновленный из-за строительства в середине XVI в. церквей в Коломенском и Дьякове. Во всяком случае, в известных источниках церковь не упоминается.

Основным занятием нагатинских крестьян являлось сельское хозяйство, хотя природные условия не способствовали пашенному земледелию. Москва-река тогда имела другое русло, недалеко от деревни она меняла своё направление с северо-восточного на юго-восточное и южное, а следом её частых разливов была цепь озёр-стариц — остатков её старого русла, в числе которых были озёра Новинское и Нагатинское. По всему правому низменному берегу тянулась широкая полоса заливных лугов, составлявших главное богатство деревни. Документы характеризуют здешние земли как «худые», и поэтому сравнительно рано особое значение в крестьянском хозяйстве приобретает высококвалифицированное огородничество, имевшее товарный характер, особенно в XVIII-XIX вв. Выращивались, по-преимуществу, капуста и огурцы. Главным же богатством нагатинских земель все, без исключения, источники считали заливные луга с их густым травостоем. Но занятия местных жителей этим не ограничивались. Об этом косвенно свидетельствует завещание княгини Елены Ольгердовны, упоминающее «городских ногатинци с пошлинами». Можно предположить, что это была лоцманская или судостроительная и судоремонтная работа, для которой особенно удобна была заводь — речной залив Москвы-реки.

Источники позволяют проследить демографическое развитие села. По переписи 1646 г., в «тянущей» к дворцовому селу Коломенскому «деревне, что было сельцо Нагатинское у Нагатинского озера» в 21 дворе проживало 42 души мужского пола. В 70-е годы XVII в. в нём значится 16 дворов и 106 душ крестьян. Столетие спустя, по актам Генерального межевания, в Нагатине уже считалось 52 двора и 268 жителей.

Несколько столетий Нагатино находилось в Дворцовом ведомстве. По указу императора Павла I в 1797 г. оно вместе с другими сёлами и деревнями было передано в ведение Департамента уделов, в отличие от Коломенского, считавшегося личной собственностью царя. Для управления удельными крестьянами были созданы особые приказы, один из которых назывался Коломенским, но с центром управления в Нагатине. В подчинении приказа в 1811 г. находилось 28 селений. В 1848 г. в нём числилось 16 сел и деревень и 13 тыс. человек обоего пола.

В XVIII в. начинается приток старообрядческого населения в Нагатино и соседнее Коломенское. По данным 1859 г., в нём числилось 89 дворов и 673 человека, половина из которых была старообрядцами (в 1826 г. их было 176 человек, в 1865 г. — 217 человек). По сведениям Н.Н. Белянчикова, в Нагатине жили крестьяне с такими аристократическими фамилиями, как Голицыны и Хованские. Себя они считали потомками этих известных княжеских фамилий.

После реформы 1861 г. удельных и помещичьих крестьян уравняли в правах. Была образована Нагатинская волость. В селе находились волостное управление и суд, трактиры. Дальнейшая жизнь местных крестьян во многом была похожа на жизнь других соседних подмосковных селений. Хотя официально нагатинские крестьяне вышли «на волю» в 1864 г., условия их освобождения ухудшали прежнее положение — в частности, им было запрещено ловить рыбу в Москве-реке и Нагатинском озере. За свою же землю они ежегодно должны были платить с каждого душевого надела по 4 рубля 7 копеек — сначала 2 года в Сдельное ведомство, а затем 49 лет в казну.

Главным занятием нагатинских крестьян начиная с XVIII в. становится огородничество. Учитывая, что лучшие земли и покосы принадлежали Дворцовому ведомству (эти покосы часто сдавали в аренду), крестьяне страдали от малоземелья и частых неурожаев, да и результаты их работы на дворцовой десятинной пашне были также низки. Поэтому в 1763 г. десятинная пашня была уничтожена, земли передали крестьянам за определённый, в основном денежный оброк. На своей пахотной земле сельчане стали высаживать овощи (капусту и огурцы) и продавать их в Москве. Постепенно огороды стали размещать непосредственно по берегам реки, что в итоге вело к уничтожению заливных лугов.

По переписи 1869 г., в деревне проживало 304 мужчины и 333 женщины. Данные 1876 г. свидетельствуют о наличии здесь 116 хозяйств, волостного правления, 1 трактира, 3 овощных лавок. В это время крестьяне распоряжались 390,5 десятинами земли, причём, что характерно, заливные луга составляли лишь 29,1 десятины, а размер усадебной земли (137 десятин) превышал размер пахотной (112,2 десятин). Зерновые (рожь, овёс) уже не высевались, их место полностью занял картофель, практически весь выращивавшийся на продажу. Крестьяне целиком перешли на однопольную систему земледелия, т.е. картофелем ежегодно засаживали все пахотные поля, земля не отдыхала. При такой эксплуатации она быстро истощалась, требуя удобрения, и поэтому крестьянам приходилось возить из Москвы навоз. На одну десятину картофеля требовалось 50—60 возов, на что затрачивалось 20—30 рублей. Близость к Москве позволяла сделать две-три поездки в день. Немалая стоимость удобрения, однако, с избытком окупалась урожаем, поэтому самым выгодным занятием в свободное от полевых работ время считалась езда за навозом, чем крестьяне занимались всю зиму. Ещё больше удобрений требовали другие овощные культуры, служившие основным источником доходов крестьян.

Для подготовки земли под посадку использовали специальную огородную соху — массивнее обычной, с большим расстоянием от рамы до конца сошников и меньшим их наклоном к раме, что давало более глубокую вспашку. Капусту сажали на грядках квадратами, используя при этом специальные сажальные колы. Дважды или трижды в лето устраивали прополку, для которой применяли модификацию мотыги — полотик. Убирали урожай в середине октября. Огурцы сажали по гребням, пропалывали также два-три раза, а собирали в июле — середине августа. Характерна была посадка на одном и том же месте в одном году двух культур — капусты после огурцов или огурцов в междурядьях капусты.

Капусту квасили в дошниках — огромных кадках до 1500 пудов, врытых в землю, и в небольших кадках (эта капуста считалась лучше и шла на личное потребление, в отличие от «дошниковой» — продажной), огурцы солили в кадках, но такая засолка была дорогой и доступной не всем крестьянам. Интенсивные и срочные овощеводческие работы не могли выполняться силами одной семьи, поэтому большинство хозяйств для ухода за растениями (поливки, прополки), уборки урожая и рубки капусты нанимали рабочих. Поденщиков брали на целое лето, что было выгодно для них и привлекало их сюда в великом множестве, так что порой крестьянам более удалённых от Москвы селений, не входивших в огороднический район, наёмных рабочих рук уже не хватало.

Понятно, что такому высокотоварному характеру хозяйства сопутствовало и расслоение крестьянства. Так, если в 1899 г. треть хозяйств нанимали работников, то около 16% свой надел не обрабатывали. Почти все крестьянские хозяйства имели лошадей, 63,4% держали коров. Почти половина семей занималась промыслами, правда, самыми простыми: мужчины в свободное время зимой возили лёд, снег, песок, женщины же занимались таким необременительным делом, как намотка хлопчатобумажных нитей на катушки. В 1881 г. этим занимались 30% женщин-работниц, в 1899 г. — 10%. До реформы 1861 года в деревне находилось удельное училище, затем дети нагатинских крестьян учились в двух училищах села Коломенского — земском и частном; кроме того, некоторые старообрядцы обучали ребят на дому. В-1899 г. грамотных и учащихся в селении было 219 человек (при числе жителей 733 человека). В начале 1900-х годов между Нагатином и Новинками была построена каменная трёхклассная школа. В XIX в. в Нагатинском затоне строится судоремонтный завод, рядом с которым возникает заводская слобода.

После 1917 г. местные крестьяне объединились в колхоз «Огородный гигант», развивается и заводская слобода, которая преобразуется в рабочий посёлок. В 1960 г. Нагатино входит в черту Москвы, и на территории древнего села строятся городские кварталы. Ныне о прежнем селении напоминает лишь название Нагатинской набережной.

Коломенское

Другим селом, располагавшимся неподалёку от Нагатина, являлось Коломенское, которое благодаря происходившим в нём событиям навсегда осталось в отечественной истории.

Название села, судя по всему, образовано от славянского слова «коло» (в современном языке известно слово «околица») и может переводиться как «окрестное». По мнению М. Фасмера, возможно происхождение названия и от слова «колоймище» — кладбище, образованного от финских «кальма» — могила или «кальмисто» — могилище.

Существует предание, что село Коломенское было основано в 1237 г. жителями Коломны, которые бежали из родного города от нашествия хана Батыя. Отсюда будто бы и произошло название села Коломенского. Но объяснение это носит позднейший характер и, очевидно, является плодом исторической фантазии.

Как великокняжеская вотчина село впервые упоминается в 1331 г., когда великий московский князь Иван Калита отдал его по духовному завещанию своему младшему сыну князю Андрею. Расположенное на Серпуховской дороге, Коломенское было одной из московских вотчин его сына князя Владимира Андреевича Серпуховского. В XIV в. это была ещё небольшая княжеская усадьба, куда входил двор князя со службами и село.

Быстрому возвышению Коломенского способствовало его удобное географическое и стратегическое положение на стыке сухопутных и водных дорог, идущих на юг. Коломенское не раз упоминалось в летописях в связи с борьбой Москвы с Золотой Ордой и Крымским ханством. Через село после победы на Куликовом поле возвращался в 1380 г. Дмитрий Донской. В 1408 г. хан Эдигей при походе на Москву раскинул свой лагерь в Коломенском. В 1521 г. из него совершил набег на столицу крымский хан Мохаммед-Гирей. В южном направлении дважды, в 1528 и 1533 гг., выходил навстречу татарским полчищам великий князь Василий III. В 1533 г. он руководил из Коломенского военными действиями против крымского хана Сафа-Гирея. Позже через Коломенское совершал свой поход на Казань Иван Грозный. И не случайно, что именно в этот период в Коломенском строится церковь Вознесения (1532) и храм Иоанна Предтечи в соседнем селе Дьякове. Летописец о церкви Вознесения записал, что та церковь была «вельми чудна высотою и красотою и светлостию», какой прежде того не бывало на Руси. В сентябре того же года на её освящении три дня пировали митрополит, братья великого князя и бояре.

Во времена Ивана Грозного в Коломенском существовал дворец, две церкви, построенная в первой половине XVI в. Георгиевская колокольня, все необходимые хозяйственные постройки. В записках немца-опричника Генриха Штадена упоминается, что в 1571 г. крымский хан Девлет-Гирей, совершая поход на Москву, велел «подпалить увеселительный двор великого государя в Коломенском в миле от города». В 1591 г. сын Ивана IV царь Фёдор Иванович вновь отстроил опустошенное татарами село. Им был построен другой дворец, который, однако, простоял недолго. В России начиналось Смутное время. В 1605 г. вблизи Коломенского устроил свой стан Лжедмитрий I А в начале октября 1606 г. здесь поставил укрепленный лагерь И.И. Болотников и приступил к осаде Москвы.

На плане Москвы Исаака Массы 1606—1607 гг. изображена картина битвы между войсками царя Василия Шуйского и отрядами под руководством Ивана Болотникова, проходившей в Коломенском 2 декабря 1606 г. На рисунке показаны сооружения усадьбы, видна церковь Вознесения, въездные ворота, расположенные вблизи храма, часть каменной ограды. После низложения царя Василия Шуйского в 1610 г. в Коломенском стоял новый самозванец Ажедмитрий II с войсками.

XVII в. стал для царской усадьбы временем наибольшего расцвета. После воцарения Михаила Романова село Коломенское, как пострадавшее от поляков, получило льготы и освобождение от государственных повинностей. С этого времени началась интенсивная застройка царской усадьбы. Прежде всего был заложен большой деревянный дворец, состоявший из множества теремов и хором, соединенных между собой сенями и переходами. В середине XVII в. в память избавления Москвы от польского пленения была построена церковь Казанской иконы Божьей матери. Она предназначалась в качестве домового храма для нового царского дворца и была связана с ним тёплым переходом. Тогда же сооружена Водовзводная башня для снабжения усадьбы водой.

По описанию 1646 г., в селе значились двор великого государя, «да другой двор государев конюшенный», 6 дворов церковного причта, 3 двора церковных бобылей, «да в селе ж крестьян и бобылей 52 двора».

В 1645—1671 гг. строительство дворцового комплекса продолжил царь Алексей Михайлович, уделявший расширению и украшению дворца много внимания. По своему характеру планировка дворца представляла многократное повторение обычной жилой рубленой клети. Они группировались в самых разнообразных сочетаниях в отдельные комплексы, объединенные крытыми переходами. Дворцовые постройки включали в себя 270 помещений. Соединённые в асимметричные группы, разнообразные срубы хором завершались живописными кровлями самого различного вида. Под ними устраивались дополнительные помещения в виде теремов и светлиц. В сооружении кровель искусство русских мастеров достигло наивысшего художественного выражения. Здесь встречались перекрытия: «кубом», «маковкой», «восьмигранным шатром», «бочкой», «крещатой бочкой», «двойной крещатойбочкой», «клинчатой кровлей», «палаткой». Не только формы кровель, но и сам характер её чешуйчатой поверхности изумрудного и бирюзового цветов с позолоченными гребнями, фигурными флюгерами, расписными подзорами придавали дворцу красочный наряд.

Не меньшим многообразием отличалась внутренняя отделка хором. Цветные изразцовые печи, узорчатая сетка слюдяных окончин, расписанные на китайский манер столы, лавки, покрытые узорчатыми тканями, — составляли убранство дворца. Это грандиозное сооружение вызывало изумление у современников. Его сравнивали с драгоценной шкатулкой, только что вынутой из ларца. Симеон Полоцкий назвал дворец в Коломенском восьмым чудом света: «… Седмь дивных вещей древний мир читаше, осмый див сей дом время имать наше…. Осмое ныне на Москве явися, егда сей царский твой дом совершися, Всячески дивный, красный и богатый, велелеп извне, внутрь нескудно златый».

Во второй половине XVII в. Коломенское являлось центром обширной дворцовой вотчины. К нему было приписано четыре присёлка (Дьяково, Борисово, Сабурово, Братеево) и восемь деревень (Батюнино, Новое Заборье, Чертаново тож, Котёл, Нагатино, Курьяново, Бесомыкино, Беляево тож, Марьино и Шипилово).

В первые годы царствования Петра I село Коломенское сохраняло своё значение дворцовой усадьбы. В Коломенском Пётр провел свои детские годы, участвуя в манёврах потешных полков. Но в дальнейшем царь всё реже посещал своё подмосковное село. В 1696 г. после взятия Азова Пётр I на несколько дней останавливался в Коломенском. В 1709 г. после победы над шведами под Полтавой царь снова приезжал в Коломенское и отсюда совершил торжественный въезд в Москву.

После перенесения столицы Российской империи в Санкт-Петербург Москва понемногу стала терять своё значение. Подмосковное царское село разделило судьбу столицы. Оно утратило былое значение и становится усадьбой, выполняющей хозяйственные функции по обработке земли, разведению садов, по охране и ремонту дворцовых зданий.

Тем временем царский дворец ветшал, хотя по личному указанию Петра I под него были подведены белокаменные фундаменты. Императрица Елизавета Петровна, родившаяся в Коломенском, подолгу жила во дворце, что поддерживало сохранность существующих зданий.

В 1768 г. Екатерина II приказала разобрать деревянный дворец. По контуру его фундаментов посадили кусты акаций. На берегу Москвы-реки к северу от церкви Вознесения в 1787 г. для государыни был построен каменный дворец. Здание имело два каменных нижних этажа и два деревянных верхних. С востока и запада располагались входные портики. Главный дворцовый вход соединялся с западным крыльцом церкви Вознесения деревянными мостками.

В 1812 г. в Коломенском стояли войска Наполеона, которые нанесли значительный ущерб усадьбе. Пострадали стены многих зданий, екатерининский дворец, частично были вырублены сады. В 1813 г. дворец Екатерины II разобрали.

В 1825 г. на месте снесённого здания по проекту архитектора Е.Д. Тюрина был построен дворцовый комплекс для императора Александра I Он состоял из трёх отдельно стоящих зданий, объединенных между собой лёгкой прозрачной колоннадой, и одноэтажного деревянного павильона, сохранившегося до наших дней.

В 1835 г. Коломенское посетил император Николай I, который решил построить для себя дворец по своему вкусу. Разработка проекта была поручена придворному архитектору Штакеншнейдеру. По проекту огромный дворец казарменного типа предполагалось пристроить к церкви Вознесения, а с другого конца пристраивалась вторая церковь, по образцу церкви Вознесения. Этот проект не был осуществлён.

В 1859 г. был объявлен конкурс на новый проект дворца. Сохранился вариант проекта архитектора К.А. Тона, также полностью игнорирующий сложившийся архитектурный ансамбль села.

В 1901 г. по заданию Дворцовой конторы был выполнен проект разбивки территории Государева двора и исторической усадьбы на отдельные участки для продажи их под дачи. К счастью, этот проект не был реализован.

Коломенское стало государственным музеем-заповедником в 1923 г. на правах филиала музея «Покровский собор» (собора Василия Блаженного). Первым директором музея «Коломенское» был известный архитектор и реставратор П.Д. Барановский. С 1928 г. музей «Коломенское» стал филиалом Исторического музея. В1966 г. распоряжением Совмина РСФСР он был преобразован в Государственный музей-заповедник «Коломенское» и с 1971 г. стал самостоятельным. В его состав вошли 18 памятников архитектуры, 12 памятников археологии и 9 памятников природы. Общее число предметов, хранящихся в фондах музея, приближается к 45 тыс.

Дьяково

Не менее известным являлось и село Дьяково, ныне составляющее южную часть заповедника «Коломенское» и располагающееся на высоком правом берегу Москвы-реки. С севера оно отгорожено от Коломенского глубоким и живописным Голосовым оврагом, именуемым в древних документах Безымянным.

В сохранившихся документах Дьяково впервые упоминается в духовной грамоте князя Владимира Андреевича Серпуховского, двоюродного брата Дмитрия Донского, завещавшего села Коломенское и Дьяково своей жене Елене Ольгердовне, дочери великого князя литовского Ольгерда. В завещании князь Владимир Андреевич оговорил, что села княгини полностью находились в её распоряжении: «А дети мои в материн удел и в села и что из уделов села подавал есмь своей княгини, не вступаются ни каковыми делами, и в Медкино село с деревнями и в Дьяковское село с деревнями». С этого времени Дьяково находилось в постоянном «опричном» владении московских княгинь. Встречающийся в этом документе термин — «село» говорит о том, что Дьяково в этот период было крупным поселением и было административным центром округи, куда, очевидно, входило несколько деревень. В середине XV в. жена великого московского князя Василия Темного Мария Ярославна выменяла Дьяково у своей тетки княгини Василисы. Первоначально она предполагала отдать село Рождественскому монастырю в Москве, служившему усыпальницей московских княгинь и в котором она завещала себя похоронить. Однако позднее она изменила своё решение в пользу сына — будущего великого князя Ивана III. Так Дьяково снова попало во владение великих московских князей и стало их дворцовой вотчиной. Во всех последующих документах оно упоминается вместе с соседним Коломенским в качестве его «присёлка».

По археологическим данным, село первоначально располагалось не там, где было позднее, а на южном склоне Голосова оврага, ныне частично занятом садами Экспериментального садового хозяйства. Письменные источники, по большей части до сих пор не опубликованные, несмотря на фрагментарность своих известий, позволяют проследить внутреннюю жизнь села, начиная с XVII в.

Судя по описанию 1646 г., в Дьякове было 30 дворов, где проживало около 80 человек. Подсчёт общего числа жителей затруднён тем обстоятельством, что в документах XVII в. обычно фиксировались только мужчины — дворохозяева и их сыновья. Женщины упоминались лишь тогда, когда вдова вела самостоятельное хозяйство. Спустя тридцать лет — в 1676—1677 гг. в селе числилось 27 дворов, в которых насчитывалось около 180 душ обоего пола. То же количество видим и столетие спустя — по данным Генерального межевания второй половины XVIII в. Несколько возросло, правда, число жителей — их было уже 230 человек. Значительный прирост населения в селе приходится на первую половину XIX в. В 1859 г. в Дьякове значится уже 70 дворов с 500 жителями.

По материалам XVII в., население Дьякова, так же как и Коломенского, делилось на четыре категории. Основную часть жителей составляли тягловые крестьяне, работавшие на пашне. Из трёх десятков дворов, составлявших село в 1646 г., 21 двор принадлежал тягловым крестьянам. Другую категорию жителей села составляли «бобыли» — так назывались «непашенные» крестьяне, как правило, не имевшие возможность содержать семью. К их числу могли принадлежать и деревенские ремесленники, также именовавшиеся бобылями. В селе находились и дворы церковного причта местного храма Иоанна Предтечи — священников, дьякона, пономаря, церковного сторожа. Причт находился, как правило, на государевом довольствии ( «руге»), которое выплачивалось не слишком регулярно и поэтому нередко заменялось предоставлением земельных угодий: пашни, сенокосов и пастбищ, которые причт использовал для своих нужд.

Природные условия Дьякова и Коломенского не способствовали занятиям пашенным земледелием. И поэтому приблизительно с середины XVII в. цари заводят здесь садовое хозяйство, которое обслуживали специально выделенные из тягловых крестьян государевы садовники. Самое древнее упоминание о них в Дьякове удалось обнаружить на двух белокаменных надгробиях, найденных на местном (ныне уже не существующем) кладбище. Надпись на одном из них гласит: «Лета 7157 (1649. — Авт.) генваря 2 день преставися раб божий Филипп Кирилов государев садовник». Рядом находилось надгробие его жены — дочери крестьянина Кирилла Пантелеева, умершей двумя годами позже.

Служба в государевых садовниках требовала известной квалификации и специальных познаний в агрономии. Происходили, очевидно, и наборы крестьян в садовники. Видимо, с этим связано упоминание в переписных книгах 1676—1677 гг. целого ряда лиц, пришедших в Дьяково из других районов, порой весьма отдалённых. Из этого источника становится известно, что Якушка Родионов пришел в село из соседней деревни Кожухово, Васька Данилов прибыл из подмосковного Озерецкого, Мишка Яковлев был родом из Белоруссии, а Пронька Яковлев из далекой северной Тотьмы.

Садовники находились обычно на государевом жалованье, в ряде случаев заменявшемся сдачей в пользование земельных угодий. Служба в садовниках, очевидно, была наследственной, а попытка перейти из садовников в тягловые крестьяне строго пресекалась.

В окрестностях Дьякова насчитывалось до шести государевых садов, при которых состояло до двух десятков садовников. Дьяковские сады XVII в. — это далеко не те сады, которые мы обычно представляем себе. Для того времени не существовало разницы в понятии «сад» и «огород». Сад сочетался с огородом по античным аграрным образцам — грядки с овощами располагались между садовыми деревьями и кустами. В документах того времени сохранились перечни садовых культур: в садах росли яблони, груши, дули (сорт груш), белые и красные вишни, крыжовник, красная и чёрная смородина, сливы, грецкие орехи, малина. Из овощей культивировались капуста, огурцы, редька, петрушка, свекла, шпинат, кресс-салат. Здесь же был устроен и «садок» — искусственный пруд для содержания рыбы. Сады требовали под своё размещение специально подобранных условий: почвы, микроклимата, наклона склона, отношения к сторонам света и т.п. Этим условиям как нельзя лучше отвечал южный склон Голосова оврага, где размещалось Дьяково, и поэтому в 1662 г. село было перенесено на новое место расположения — вдоль Москвы-реки. Прежнее место, по показаниям выборных крестьян, было «пригорожено в государев сад».

Внешний облик села во второй половине XVII-XVIII вв. был довольно типичен для того времени: основная улица, вытянутая в один ряд вдоль обрыва надпойменной террасы Москвы-реки, с домами на обе стороны. Под дворами находилось 11 десятин земли, и средний размер приусадебного участка составлял, таким образом, примерно полгектара (после коллективизации самый большой размер приусадебного участка составлял 25 соток). По соседству с крестьянскими домами находились Потешный и Конюшенный государевы дворы, являвшиеся как бы филиалами дворцовых построек в Коломенском. Здесь же на тяглом крестьянском дворе были поставлены небольшие государевы хоромы, нередко использовавшиеся царём Алексеем Михайловичем. Осталось довольно любопытное их описание в одном из документов того времени: «Государевых хором две избушки поземные, а в них печи ценинные, двери и окошки в обоих избушках обиты красным сукном, ворота створчатые, избушки и ворота крыты тесом, около двора четыре шалаша стрелецкие».

Дьяково было селом зажиточным. О достатке крестьян свидетельствовала богатая орнаментация домов, украшенных пропильными резными наличниками, подзорами, коньками. Во многих домах имелись изразцовые печи. Археологические исследования А.В. Никитина показали, что в домашнем строительстве сел Коломенского и Дьякова XVIII-XX вв. была использована скобяная фурнитура (дверные ручки, замки, ключи, дверные накладки и пр.) деревянного Коломенского дворца царя Алексея Михайловича, скупленная крестьянами при разборке памятника во второй половине XVIII в.

После смерти царя Алексея Михайловича дворцовые постройки в Дьякове приходят в запустение. При Петре I строится новая столица, и, как следствие этого, на московском рынке происходит резкое падение спроса на садовые культуры. Поэтому местные крестьяне переходят на преимущественное выращивание овощей — в основном огурцов и капусты. Они выращивались в огромном количестве и продавались на московских рынках. Сохранилась глубокая, вырытая в земле и обложенная кирпичом цистерна для засаливания капусты во дворе дома крестьянина Ильи Квашнина. По свидетельству источников, солёные капуста и огурцы из Дьякова поставлялись к царскому столу в Петербург. Свой огороднический профиль село сохраняло вплоть до середины XX в. Отсюда и шутливое прозвище местных жителей — «кочерыжники».

Древнее Дьяково знаменито сохранившейся в нём от дворцового комплекса церковью Усекновения Главы Иоанна Предтечи, одной из немногих в Подмосковье, дошедшей от XVI в. Храм состоит из основного престола и пяти приделов: Петра митрополита, Зачатия Иоанна Предтечи, апостола Фомы, Зачатия Святой Анны и придела на хорах во имя царя Константина и матери его Елены, связанных между собой галереей. Точная дата строительства храма неизвестна. Первое упоминание и подробное описание церкви относится лишь к 1631—1633 гг. Поскольку храм является патрональным, т.е. построен во имя святого Иоанна — небесного патрона царя Ивана IV, возможны два варианта датировки: 1547 г. — год коронации государя и 1553—1554 гг. — ожидание им рождения наследника Ивана Ивановича. Тот факт, что два из шести престолов являются «Зачатьевскими», заставляет склониться, в большей степени, к последней датировке. За это говорят и наблюдения над архитектурой церкви.

Дробление внутреннего пространства храма на отдельные замкнутые пространства, каждое из которых увенчано обособленным куполом, вызывало у многих исследователей памятника ассоциации с Покровским собором, более известным как храм Василия Блаженного, созданным в 1555—1561 гг. Такой приём построения композиции храма, как предполагают, заимствован из русского деревянного зодчества, постройки которого состояли из изолированных срубов — «клетей», позволявших свободно варьировать план сооружения. Отдельные элементы декора и наличие открытой звонницы для подвешивания колоколов на западном фасаде позволяют думать, что в строительстве храма принимали участие мастера из Пскова.

Церковь Иоанна Предтечи в селе Дьяково была сразу же задумана как приходская, в отличие от царской домовой церкви Вознесения в соседнем Коломенском, рассчитанной на узкий круг приближенных: её общая площадь составляет 400 кв. метров против 78,5 кв. метра церкви Вознесения. Высота центрального столпа составляет без креста 34,5 метра. Храм в привычном смысле расписан не был. Однако при реставрационных работах 1960 г. на куполе была обнаружена роспись белилами по красному фону под кирпич — круг диаметром 1,2 метра с отходящими от него спиралями. Такая композиция представляет собой солярный символ.

Нередко в престольный праздник русские цари, начиная с Ивана Грозного, отстаивали молебен в церкви. В последнее десятилетие XVII в. дьяковской церковью пользовались как жители сёл Дьякова и Коломенского, так и обитатели таких отдалённых деревень, как Чёрная Грязь (ныне Царицыно). При храме находилось кладбище, варварски снесённое в годы советской власти. Многие из могильных надгробий являлись настоящими произведениями русского камнерезного искусства XVII-XIX вв.

Но Дьяково знаменито не только своей церковью. Название села известно любому археологу и историку. Рядом с селом находится высокий, пирамидальной формы, холм — «Дьяково городище». Здесь находилось поселение древнего человека, укреплённое валами и рвами. Дьяковское городище, археологическое изучение которого началось ещё во второй половине XIX в., дало название целой археологической культуре — дьяковской, занимавшей в VII в. до н.э. — VII в. н.э. обширные пространства Волго-Окского междуречья.

История его изучения довольно любопытна. О его существовании знал еще З. Ходаковский (псевдоним польского историка и археолога Адама Чарнотского), сосланный в Россию в конце XVIII в. за участие в польском национально-освободительном движении. По его мнению, Дьяковское городище являлось культовым памятником — «святилищем». На эту мысль его могло навести языческое капище «Девий камень», расположенное в обрыве Голосова оврага примерно в 500 метрах выше устья ручья. Внешне это — кусок плиты песчаника размером 2 x 1,5 метра с характерными выпуклостями овальной формы. В древности здесь приносились жертвы. По заключению геологов, выпуклости образовались ещё в геологическую эпоху путём осаждения взвешенных частиц на валунах, но у внешнего края камня выпуклости дополнены небольшой искусственной лункой для сливания крови жертвенного животного или установки свечей. Легенда, бытовавшая у местных жителей, связывает «Девий камень» со святым Георгием, который на этом месте вёл битву с врагами и у него погибли жена и дети, якобы похороненные под этим камнем. С этим связывается и способность камня помогать женщинам в деторождении. Отсюда и его название. В легенде в скрытой форме нашли своё отражение, очевидно, подлинные события отдалённых времён: борьба церкви с язычеством.

Копать городище начали местные крестьяне, добывавшие на нем чернозем для своих огородов. В 60-е годы XIX в. им заинтересовался видный археолог Д.Я. Самоквасов, скупавший древние вещи, добытые крестьянами при земляных работах. В Государственном историческом музее хранится его коллекция вещей, носящая название «дьяковского клада». Но по-настоящему археологическое изучение памятника началось лишь в сентябре 1875 г. раскопками сотрудника Румянцевского музея Г.Д. Филимонова. Работы велись с целью получения экспонатов для Румянцевского музея. Для этого были заложены две крестообразные траншеи на площадке городища, не доведённые даже до материка. Краткая информация о раскопках затерялась в малоизвестном издании. Исследование памятника продолжил В.И. Сизов. Работы проводились в 1889 и 1890 гг. на более высоком уровне, чем у предшествовавших исследователей. Проводились работы и в XX в. В частности, их вёл археолог Н.А. Кренке, использовавший новейшие естественно-научные методы исследования (радиоуглеродное датирование, пыльцовый, почвенный и др. анализы). Раскопки дали представление о внутреннем устройстве городища, жизни его обитателей.

Памятник представляет собой небольшое городище, расположенное на берегу реки в труднодоступном месте и укреплённое валами и рвами. Длинный крутой пандус — подъём служил входом на городище. Оборонительные укрепления созданы таким образом, чтобы входящий миновал два ряда валов, развернувшись к ним правой, незащищенной щитом стороной. Жилищами служили полуземлянки и наземные длинные большесемейные дома со стенами типа плетня, обмазанного глиной. Они отапливались каменными или глинобитными очагами. По-видимому, городище представляло собой поселение большой патриархальной семьи. Культурный слой достигает 4 метров и делится на две основные части, между которыми обнаружена небольшая прослойка песка, что свидетельствует о временном прекращении жизни на городище. В нижнем слое преобладает текстильная керамика. Орнамент, напоминающий отпечаток ткани, наносился колотушкой, обернутой текстилем. Отсюда название этой керамики. В верхнем слое преобладает гладкостенная лепная керамика. К первым векам нашей эры относятся и расположенные неподалёку неукрепленные поселения — селища, названные местными крестьянами «Выгон» и «Чертов городок». Очевидно, это были поселения, отпочковавшиеся от главного городища.

Древние поселенцы Дьякова были, по всей видимости, финно-уграми по языку и занимались скотоводством, земледелием, охотой и рыболовством. В состав стада дьяковцев входили в основном свиньи, лошади, крупный рогатый скот и, наконец, мелкий рогатый скот. Промысловыми животными были бобр, лось, медведь, кабан, куница и барсук. На городище активно развивались обработка металлов, гончарное и косторезное ремёсла.

В XI-XIII вв. Дьяково городище было занято поселением славян, которое существовало, видимо, до монголо-татарского нашествия. Позднее люди здесь уже не селились, а поселение было перенесено севернее, на склон Голосова оврага. В XVII в. на городище существовала лишь часовня, построенная из большемерного кирпича и украшенная многоцветными изразцами, которая освящала это место, связывавшееся крестьянами с нечистой силой. Следы часовни были обнаружены во время дореволюционных раскопок.

В 60-е годы XX в. Дьяково вошло в состав Москвы. Новые многоэтажные дома новостроек наступали на деревню, которая ещё долго сопротивлялась их натиску. Но силы были неравными, и противостояние закончилось её сносом.

Садовая слобода

Ещё одним селением Коломенской волости являлась Садовая слобода (или Садовники). Как явствует из его названия, своим происхождением оно обязано коломенским дворцовым садовникам. Судя по писцовым книгам 70-х годов XVII в., в Коломенском числилось 13 дворов садовников, в которых проживало в общей сложности 42 души мужского пола. Они обслуживали обширные сады царской усадьбы. Согласно документам 30-х годов XVIII в., в Коломенском имелось два Казанских сада (располагавшихся за Казанской церковью), Вознесенский (у Голосова оврага) и Новый сад, через который шла дорога из усадьбы в первопрестольную.

В своём первоначальном виде здешние сады были заведены как «прогулочные» (в них имелись цветники и крытые дорожки), а затем их стали использовать для выращивания различных садовых культур. Преимущественно это были яблони, а также груши, вишни, различные сорта слив, крыжовник, смородина, малина. Культивировались также различные овощи, а из редкостей отмечено шесть кедров. Часть урожая поставлялась на царский обиход, а часть поступала в продажу. Во дворец, как правило, шли овощи, в основном заготовленные впрок: различного рода варенья, соленья и квашенья. Однако с переводом столицы из Москвы в Петербург доставка припасов в северную столицу стала обходиться довольно дорого, и поэтому примерно с 40-х годов XVIII в. кислая капуста и солёные огурцы стали по-преимуществу продаваться на московских рынках. Ею занимались либо сами садовники, либо «садовничьи ученики».

По своему статусу садовники занимали промежуточное место между крестьянами и служилыми людьми. Подобно крестьянам они наделялись сенными покосами, «животинными выпусками», но одновременно получали денежное и хлебное жалованье. Оно, очевидно, было неплохим. Во всяком случае, у двух садовников отмечены приёмыши — зависимые работники, а у одного «купленный» поляк. Знания и опыт садовников ценились достаточно высоко. В одном из документов XVII в. упоминается некий Оска Терентьев, просивший перевести его в крестьяне, в чём ему было, однако, отказано.

Садовники жили отдельной слободой и имели своего старосту, который занимался сбором податей и следил за выполнением работ. Кроме старосты к Коломенским садам в 1717 г. был приставлен надзиратель. В его обязанности входило объезжать сады, следить за урожаем и за работой садовников. В 1729 г, появилась ещё должность помощника надзирателя — каптенармуса. Сама Садовая слобода располагалась к юго-западу от Коломенского за Вознесенским садом. В первой половине XVIII в. в ней насчитывалось 48 дворов.

На протяжении XVIII в. происходит постепенное снижение социального статуса садовников. Как и все крестьяне, они с 1723 г. стали платить подушную подать и поставлять рекрутов. Когда же был назначен двухрублевый дворцовый оброк, он был распространён и на садовников. В конце столетия садовники Садовой слободы были окончательно переведены в крестьяне.

Объём работы у них был крайне велик. Помимо возделывания земли, выращивания овощей они должны были охранять их, убирать урожай, доставлять его на торг или в хранилища. За свой счёт они обязаны были высаживать новые деревья вместо вымерзших и засохших. Порой обязательные поставки продуктов были настолько огромными, что местные жители жаловались, что не могут получить с дворцовых огородов такой урожай и приходится докупать овощи у крестьян, «отчего приходят они в конечное разорение». Весьма часто многих из садовников, особенно опытных, переселяли из одного дворцового хозяйства в другое. От таких перемещений страдали остававшиеся, так как им приходилось до следующей ревизии платить подушные деньги за ушедших. Все работы выполнялись своим инструментом, на своих же подводах вывозили навоз и воду для поливки овощей.

По указу 1797 г. Садовая слобода была передана в Удельное ведомство, во вновь созданный Коломенский приказ. По данным 1811 г., в ней числилось 56 семей и 208 душ мужского пола. К середине XIX в. здесь проживали 344 мужчины и 361 женщина. Примерно четверть населения деревни составляли старообрядцы (в 1826 г. — 129 человек, в 1865 г. — 232 человека).

В ходе крестьянской реформы, согласно «Положению о крестьянах, водворенных на землях Дворцового и Цельного ведомств», принятому 26 июня 1863 г., крестьяне Садовой слободы из-за своего малоземелья (на одну ревизскую душу приходилось всего 1,1 десятины) получили в надел всю землю, которой пользовались до 1861 г. За неё они должны были ежегодно уплачивать по 3 рубля 33 копейки с каждой души в течение 2 лет в Цельное ведомство, а затем 49 лет в казну. При этом им запрещалась рыбная ловля в Москве-реке и окрестных озёрах. Административно деревня вошла в состав Нагатинской волости.

Согласно данным 1876 г., в деревне имелись 146 хозяйств, 1 трактир, 3 овощные лавки. Крестьяне владели 405 десятинами земли. Недостаток земли вынуждал крестьян заниматься культивированием наиболее доходных культур, каковыми исстари были капуста (с десятины, засаженной ею, ежегодно получали более 400 рублей дохода) и огурцы (400—700 рублей годовой прибыли). Из полевых культур высаживался только картофель, а зерновых вообще не сеяли. Много внимания уделялось и садам. При этом господствовала однопольная система, при которой одни и те же овощи сажали из года в год на одном и том же месте. Эта практика требовала обильного внесения удобрений, за которыми ездили в Москву, благо расстояние до неё составляло всего 8 вёрст. Несмотря на дороговизну, покупные удобрения (разный навоз) окупались обильными урожаями. Всю зиму мужчины занимались перевозкой их из Москвы. Зимой мужское население занималось также торговлей в Москве заготовленными овощами и картофелем, а женщины — переборкой, мытьём и подготовкой корнеплодов и картофеля к этой торговле. Дополнительными промыслами в деревне занимались мало. По данным 1881 г., ими было занято всего 45 человек, в том числе несколько женщин изготовляли соломенные шляпки (этот промысел пришел из Коломенского).

К концу XIX в. в деревне начинает наблюдаться социальное расслоение. По данным 1899 г., в деревне проживало 1077 человек в 217 хозяйствах. Из них 46 имели наёмных работников. При этом 37 хозяйств свой надел вообще не обрабатывали. Характерно, что 34,8% земельных владений деревни составляли усадьбы, 53% — огороды и лишь 0,5% — луга. 166 дворов имели огороды, 211 дворов — сады. Крестьяне были хорошо обеспечены лошадьми (их имело 73,7% семейств, причём на каждое в среднем приходилось 1,34 лошади), зато коров имели немногие (лишь 23,5% семей). Лошадей кормили, в основном, овсом. Ввиду малой обеспеченности своим сеном (в среднем с душевого надела накашивали всего 5 пудов) дополнительно арендовали пастбища, а также покупали сено в селениях Подольского уезда и на Москве-реке с проходивших барж. Постепенно в хозяйство крестьян начинают всё более проникать дополнительные промыслы: как и в Нагатине мужчины зимой занимались перевозкой снега, льда, песка, а женщины наматывали на катушки хлопчатобумажные нити.

Что касается уровня образования, то до реформы дети крестьян обучались в школе Цельного ведомства, а затем в земском и частном училищах Коломенского (в 1899 г. грамотных и учащихся имелось 278 мужчин и 111 женщин). По данным 1911 г., в деревне появились уже своё земское училище и ветеринарная лечебница.

Период советской власти в истории деревни ничем примечательным отмечен не был. В 1926 г. в деревне насчитывалось 285 хозяйств и 1191 житель. По сравнению с дореволюционным временем количество земли в распоряжении сельчан увеличилось ненамного — в их пользовании имелось 516 гектаров. Промыслы практически уже не существовали, а садоводство, пережившее тяжелые военные и революционные годы, постепенно возрождалось. В 1930-е годы местные крестьяне объединились в колхоз «Красный огородник». В 1960 г. деревня была включена в состав Москвы и просуществовала вплоть до начала 1990-х годов.

Нагорный

Нижние Котлы

На территории этого московского района когда-то располагались два соседних селения — Верхние и Нижние Котлы. О первом из них будет рассказано в очерке о районе Котловка Юго-Западного округа. Здесь же представляется целесообразным осветить судьбу Нижних Котлов, история которых, несмотря на близкое соседство, развивалась отлично от Верхних Котлов.

Первые сведения о Нижних Котлах относятся к 70-м годам XVII в. Деревня возникла на дворцовых землях Коломенской волости на Большой Серпуховской дороге. Несомненно, что главной причиной её образования стало получение выгод от интенсивного торгового движения по одной из важнейших торговых трасс Русского государства. В Москву из южных районов страны двигались многочисленные обозы, путники, которым необходим был приют, а также помощь при дорожных поломках. Деревня была небольшой: в 70-е годы XVII в. в ней насчитывалось 12 дворов, а по данным 1811 г., проживало 17 семей (69 мужчин). В Дворцовом ведомстве она оставалась на протяжении почти двух столетий и в 1797 г. значилась в Коломенском приказе Цельного ведомства.

Любопытной деталью местной жизни стал эпизод, когда в 1775 г. во время празднования Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией для встречи армии победителя фельдмаршала П.А. Румянцева на Серпуховской дороге были выстроены триумфальные арки. Одна из них располагалась непосредственно близ Нижних Котлов.

В середине XIX в. в деревне значилось 32 двора, в которых проживали 127 мужчин и 135 женщин. Условия отмены крепостного права в Нижних Котлах были достаточно типичными для ближайшего Подмосковья, и крестьянам необходимо было ещё долгие годы выплачивать по 3 рубля 68 копеек выкупных платежей с каждой ревизской души за свой земельный надел. Благодаря тому что селение находилось на Серпуховской дороге, крестьяне активно продолжали заниматься извозом. Однако последовавшая вскоре постройка Курской железной дороги нанесла серьезный удар по этому виду промысла.

В поисках заработка местные крестьяне начинают искать новые источники доходов. Одним из них стал дачный промысел.

Среди здешних дачников встречались и знаменитости. С 1891 г., отстроив, по его собственному выражению, «избушку на курьих ножках», обитателем Нижних Котлов стал художник В.В. Верещагин (1842—1904), проживший здесь последние годы своей жизни. В Москве В. В. Верещагин решил поселиться, когда задумал цикл картин об Отечественной войне 1812 г. Ради необходимого для спокойной работы уединения художник приобрёл в долгосрочную аренду у Цельного ведомства участок земли площадью в 2,5 десятины, лежавший в 1,5 километрах от Нижних Котлов по Нагатинскому шоссе (ныне Нагатинская ул.). Здесь им на высоком холме была выстроена усадьба, в которую входило три строения: главное здание с пристроенной кухней, делившееся на жилую часть и зимнюю мастерскую художника, высотой в два этажа; одноэтажный флигель, где располагались конюшня, каретник и коровник; домик для служащих с баней. Все здания были построены из мачтовых сосновых брёвен, на кирпичных фундаментах. К северной стене главного здания примыкала летняя мастерская из трёх отдельных помещений. За годы жизни в Нижних Котлах художником были написаны серия из 20 картин об Отечественной войне 1812 г., картины об испано-американской войне 1898 г. и ряд других. Вся усадьба была окружена глухим забором. Здесь же находились сад, огород, посадки картофеля, овса, так как из-за удалённости от Москвы и пустынности места обитателям усадьбы приходилось самим обеспечивать себя необходимыми продуктами. Именно отсюда художник отправился в своё последнее путешествие на Дальний Восток, где был застигнут начавшейся военной кампанией, принял участие в боях и погиб в Порт-Артуре при взрыве броненосца «Петропавловск». После гибели В.В. Верещагина, по воспоминаниям его сына, из-за невозможности содержать обширное хозяйство усадьба была оставлена, а строения проданы на слом фабриканту К. Веберу.

Но дачный промысел здесь развивался недолго. На рубеже XIX- XX вв. город активно наступал на соседние пригородные селения. В этих условиях крестьяне предпочитают не заниматься сельским хозяйством, а с выгодой продать свои участки под строительство заводов и фабрик. В это время в районе Нижних Котлов возникают кирпичный завод Торгового дома Помеловых (1898), лако-красильные фабрики М. Залеткиной (1903) и И. Гвоздева (1907), кожевенно-сыромятная фабрика Зайцева и хлопкоотбельная фабрика К. Вебера, на базе которой позднее была устроена химико-фармацевтическая фабрика «Товарищества В. К. Феррейн» (во главе её стоял владелец известной московской аптеки «магистр фармацевтики» В.К. Феррейн). Образовалась обширная «промзона», а рядом с ней населенная фабричным людом Нижнекотловская слобода.

В конце XIX — начале XX в. здешние места приобрели недобрую славу. Близость к первопрестольной и в то же время неподведомственность территории московской полиции, отсутствие освещения в тёмное время, наличие обширной системы пещер, образовавшихся при разработке гравия для подсыпки Серпуховского шоссе, где можно было легко укрыться, множество трактиров способствовали скоплению здесь различных криминальных элементов. Они отдыхали тут после своих «тёмных» московских дел и грабили одиноких прохожих и проезжих. Только в 1906 г., числясь в Московском уезде, Нижние Котлы частично перешли в ведение московской полиции.

В 1930-е годы Нижние Котлы вошли в состав города, и с тех пор их судьба стала частью истории российской столицы.

Некрасовка

Бедрино

Первые сведения по истории этих мест дошли от рубежа XVI- XVII вв., когда здесь находилось село Бедрино, принадлежавшее Юрию Вердеревскому. При селе находилась деревянная церковь Георгия Страстотерпца, которая к тому времени уже была «ветха» и «стояла без пения».

Писцовая книга 1627 г. застает это село в числе «отписных вотчин». Практически весь XVII в. Бедрино находилось в составе дворцовых владений и числилось присёлком села Котельников. В 1680 г. здесь числились ветхая церковь Григория Страстотерпца и четыре двора дворцовых крестьян, которые «сказали: поселены-де они в том селе тому лет с десять».

В 1683 г. Приказ Большого Дворца променял село Бедрино боярину Ивану Милославскому, после которого это владение досталось его вдове Авдотье Петровне. Та в свою очередь отдала село в 1688 г. своему родному брату боярину князю Алексею Петровичу Прозоровскому.

При нём, по описанию 1705 г., в селе находились семь крестьянских дворов (27 человек) и по-прежнему деревянная церковь «ветха и пуста, без пения, а служба в ней бывает в год един день, на память Страстотерпца Георгия». Князь Прозоровский запрудил речку Бедринку, образовался пруд длиной около двух километров, около плотины которого были поставлены мельница и двор мельника.

После смерти князя Алексея Петровича Прозоровского село в 1705 г. перешло к его вдове Аграфене Петровне, которая вторично вышла замуж за князя Юрия Владимировича Долгорукова.

В 1712 г. княгиня Долгорукова продала Бедрино князю Матвею Петровичу Гагарину, который двумя годами позже выстроил новую Георгиевскую церковь.

Затем на протяжении XVIII в. село переходило из рук в руки. В 1721 г. князь Гагарин продал его Алексею Кирилловичу Лихареву, от которого оно перешло к его сыну Илье, а тот в 1782 г. продал имение Федосею Кузьмичу Яцыну.

Свою известность Бедрино получило в первой половине XIX в., когда здешняя усадьба досталась Фёдору Фёдоровичу Кокошкину. Этот владелец села вошёл в историю русской культуры тем, что в 1823 г. стал директором императорских театров, возобновив сгоревший в 1805 г. Петровский (позднее Большой) театр в Москве. Он по праву считается одним из его основателей. Блестящий знаток театрального дела, Кокошкин фактически создал славу Большого театра, отобрав в его труппу самых лучших актёров. В то время в театр входили не только оперная и балетная труппа, но и драматическая. Он заметил и поддержал талант гениального актёра Михаила Семёновича Щепкина, при нём развернулось дарование замечательного трагика русской сцены Павла Степановича Мочалова.

Сохранились интересные воспоминания об усадьбе известного писателя Сергея Тимофеевича Аксакова. Страстью, сблизившей Аксакова и Кокошкина, был театр, и поэтому неудивительно, что весной 1820 г. Аксаков с радостью принял предложение Кокошкина посетить его усадьбу, тем более что там планировалось дать пару спектаклей на открытом воздухе. Послушаем же Аксакова:

Я с величайшим удовольствием принял предложение Кокошкина — уехать на несколько дней в его подмосковную. Подмосковная называлась «Бедрино» и славилась старым парком, великолепным озером, в две версты длиною… Дождавшись самой лучшей погоды, мы весело отправились, в двух четвероместных колясках, в знаменитое Бедрино. Надобно было проехать вёрст тридцать по просёлочной, весьма дурной и лесистой дороге. Часа через три мы приехали в Бедрино. Местоположение было довольно плоское и обыкновенное, но огромная полоса воды светлела издали и красила всё. Большой деревянный дом стоял на покатом пригорке, недалеко от края озера, весь окружённый зеленью распустившихся лип и берёз. Старый и темный парк тянулся вверх по озеру, вдоль дорожки, которая живописно лепилась по самому краю берега… Оно было огромно и величаво расстилалось в отлогих зелёных берегах своих…

Но больше всего гостей в усадьбе удивляли плавучие острова. Дело в том, что вода постепенно размывала торфяные берега озера и большие участки суши с кустами и даже небольшими деревьями отрывались от берега и пускались в плавание, «подгоняемые попутным ветерком.

Откроем снова воспоминания Аксакова: Походив, мы воротились довольно поздно и нашли уже накрытый стол на берегу озера, в густой древесной тени. Обед шёл живо, весело и даже шумно, как вдруг один из старинных слуг Кокошкина торжественно сказал ему: «Ваше превосходительство! Острова приплыли посмотреть, как вы изволите кушать!» Мы оглянулись и сквозь ветви дерев увидели подплывшую флотилию островов. Мы вскочили из-за стола и сошли на берег: шесть островов, из которых некоторые были значительной величины, пригнанные лёгким ветерком, полукругом, тихо подходили к пристани. Мы приветствовали их громкими восклицаниями, хозяин потребовал шампанского, и мы отсалютовали полными бокалами. К вечеру острова подплыли ещё ближе, потому что тут вода была глубока, но когда солнце село и ветерок потянул от запада, острова как-то столпились и потом начали медленно отплывать. Поутру они были уже на другом конце озера.

При Кокошкине Бедрино славилось своими театральными постановками, которые давались хозяином с огромным размахом. Летом 1828 г. он собрал в имении почти всю московскую знать во главе с генерал-губернатором. Сценой стал берег озера с декорациями, изображавшими лагерь древнегреческого полководца Агамемнона, на озере появились корабли с разноцветными флагами, а над лесом виднелось зарево от руин горящей Трои. Трагедия «Поликсена» в исполнении артистов императорского театра прошла с большим успехом. По обычаю того времени за трагедией должен был идти водевиль. Гостям предложили пройтись по аллее. Внезапно в её конце раздвинулись декорации из живой зелени и кустов, и взору удивленных посетителей предстала новая сцена, на которой был показан следующий спектакль.

Но подобные театральные представления требовали огромных затрат. Хозяин Бедрина был не слишком богат и в конце концов, несмотря на свою страсть к театру, был вынужден отказаться от спектаклей в своём имении. Кокошкин стал фабрикантом — производил картофельную муку, патоку, глиняную посуду, сальные свечи. Новым делом он занимался с таким же увлечением, как и театром, и добился довольно заметных успехов. Но за два года до смерти его разбил паралич. Он умер в 1838 г. С его кончиной в Бедрине завершилась дворянская эпоха. Озеро было спущено новым владельцем, пора «воздушных спектаклей» ушла в прошлое, как ушла и вода Бедринского озера. На его месте образовалось обширное Скальское болото, названное по имени последующего хозяина имения.

В середине XIX в. Бедрино было крайне небольшим селением, фактически усадьбой. По данным 1852 г., в нём отмечены лишь 8 дворов, где числились 42 души мужского пола и 43 женского.

Своим же нынешним названием район обязан последнему владельцу усадьбы — чаеторговцу Егору Ивановичу Некрасову. В начале XX в. Московская городская дума приняла решение приобрести эти земли для создания полей орошения. В течение последующих лет здешние поля орошения (затем — Люберецкая станция аэрации) подверглись значительному расширению и реконструкции. Вместе с расширением Люберецкой станции аэрации строился и расширялся посёлок Некрасовка. В состав Москвы он вошёл в 1992 г.

Нижегородский

Карачарово

Названия трёх Карачаровских улиц и шоссе в этом районе напоминают о когда-то существовавшем здесь селе Карачарове.

Очевидно, его название произошло от фамилии служилых людей Карачаровых. Свою родословную они вели от Фёдора Карачарова, тиуна (управителя) удельного князя Михаила Андреевича Верейского, жившего во второй половине XV в. Его сын Митрофан упоминается в составе московского посольства в Венецию в 1499 г., а внук Иван Митрофанович служил дворцовым дьяком в малолетство царя Ивана IV.

Судя по приправочной книге 1571 г., село Карачарово было к этому времени владением Спасо-Андроникова монастыря. События Смутного времени начала XVII в. привели к тому, что село было разорено, запустело и по описанию 1624 г. значится пустошью. У обители не было средств восстановить своё подмосковное владение, и оно было отдано «на строение Василию Стрешневу», который нуждался в близкой подмосковной и после своей смерти обязывался возвратить имение монахам со всей построенной им недвижимостью.

Сделка была для сторон взаимовыгодной, и вскоре Стрешнев поставил на пустоши Карачаровой для себя двор, рядом поселил крестьян и возвёл две церкви. В переписной книге 1646 г. читаем: «…за боярином Васильем Ивановичем Стрешневым в вотчине, что была пустошь Карачарово, а в селе церковь Трёх святителей вселенских, да двор боярской, в нём живут боярские дворовые люди, 4 двора задворных, людей 7 человек. Новая слобода Карачаровская, а в ней церковь Знамения Пресвятыя Богородицы, у церкви во дворе поп Мартин, во дворе дьячок Мишка Дементьев, да крестьян 42 двора, в них 111 человек».

В 1661 г. Карачарово было возвращено Спасо-Андроникову монастырю. Из составленной по этому поводу отказной книги узнаём о состоянии имения в этот момент: «Село Карачарово, а в нём церковь Трёх святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустаго, да в пределе Евдокеи мученицы; да в селе ж двор монастырской, что был боярской, двор прикащиков, двор скотный, в селе ж два пруда. Да на карачаровской земле построена слобода, а в ней церковь Знамения Пресвятыя Богородицы, да в пределе Михаила Клопскаго, обе церкви деревянные, верхи шатровые, а в церквах образы, и книги, и ризы, и колокола — строение боярина Василия Ивановича Стрешнева. У церкви Знамения Пресвятой Богородицы во дворе поп Варфоломей Гаврилов, служит у обоих церквей, переходя, во дворе дьячек Ивашка Алексеев, да в слободе крестьян и бобылей 17 дворов».

С этого времени на протяжении почти столетия Карачарово находилось в монастырском владении. По описанию 1678 г., здесь значилось 22 крестьянских двора, в которых проживали 64 человека, и 3 человека на монастырском дворе, а в 1704 г. — 28 крестьянских дворов и все тот же монастырский двор.

В 1764 г. все монастырские владения были секуляризированы и перешли в собственность Коллегии экономии. На рубеже 1770-1780-х годов в селе возводится сохранившаяся и поныне Троицкая церковь с колокольней.

В середине XIX в. Карачарово входило во владения Ведомства государственных имуществ. В 70 дворах села проживало 177 душ мужского и 183 женского пола. К концу столетия здешнее население возросло до 531 человека.

Во второй половине XIX в. Карачарово становится дачной местностью, а с конца 1930-х годов вошло в состав города Перово. С включением этих мест в черту Москвы здесь с середины 1960-х годов разворачивается массовое строительство.

Рогожский посёлок

Особую страницу в истории этого района составил Рогожский посёлок. Ныне такое название на карте города сохранила только улица, хотя прежде здесь существовал крупный старообрядческий посёлок, важнейший центр старообрядцев, приемлющих священство, игравший и продолжающий играть ключевую роль в жизни староверов всей России.

В 1771 г. в Москве свирепствовала страшная эпидемия чумы, унёсшая немало жизней горожан. Правительство Екатерины II было вынуждено закрыть все кладбища в черте города и открыть новые, вне территории тогдашней Москвы, за Камер-Коллежским валом. Среди них были организованы и два старообрядческих: Рогожское (поповское) и Преображенское (беспоповское), где хоронили старообрядцев, умерших от чумы. Затем, уже по окончании страшной эпидемии, на Рогожском кладбище стали хоронить и всех московских староверов-поповцев. Вместе с Преображенским кладбищем оно быстро стало важным центром староверия (известно, что до возникновения Рогожского кладбища, в XVIII в., московские старообрядцы, приемлющие священство, хоронили своих умерших на двух небольших кладбищах, одно из которых находилось возле современного Белорусского вокзала, а другое — «в местности за Донским монастырём», вблизи нынешнего Даниловского кладбища).

При кладбище были возведены три большие старообрядческие церкви-»часовни»: Покровская (1790 г., летняя), Христорождественская (1804 г., зимняя) и Никольская (1776 г.). Первые два храма возводил архитектор М.Ф. Казаков. Богослужение в них совершалось беглыми священниками, т.к. своей иерархии старообрядцы тогда ещё не имели и принимали беглое духовенство из господствующей церкви. По соседству с кладбищем и храмами сразу же выросло компактное поселение старообрядцев-поповцев, достигшее вскоре населения не менее 6 тыс. человек. Это и был Рогожский посёлок, своими размерами превосходивший многие уездные города России. Если в начале 1790-х годов в Рогожской общине насчитывалось 20 тыс. прихожан, то в 1822 г. — 35 тыс., а в 1825 г. уже 68 тыс. человек.

«Рогожка» практически сразу же стала столицей всех старообрядцев, приемлющих священство, по России. Она имела крепкие связи с общинами по всей стране и за рубежом. Здесь принимались и переводились в старообрядчество беглые священники, а затем рассылались по стране. После возникновения в 1846 г. Белокриницкой старообрядческой иерархии рогожские храмы стали её кафедральными соборами. Именно при них находилась резиденция старообрядческого архиепископа Московского (с 1988 г. — митрополит).

В 1812 г., во время нашествия Наполеона, храмы Рогожского кладбища были единственными в Москве и ближайших её окрестностях, где совершалось богослужение. После ухода неприятеля первым в Москву, а также и на Рогожское кладбище вошёл отряд казаков под командованием атамана М.И. Платова, который сам был старообрядцем. Он же, ещё в 1789 г., подарил общине полотняную походную церковь, которая до сих пор сохраняется в Покровском храме (ранее она хранилась в Христорождественском). В 1813 г. почти все храмы в самом городе ещё стояли поруганными, и наиболее верующие москвичи, не принадлежавшие к староверию, ходили сюда к литургии. Это крайне беспокоило высшие церковные власти господствующей церкви, которые потребовали от светских властей Москвы скорее привести в порядок городские храмы. В 1813 г. был издан даже особый приказ Ф.В. Ростопчина, согласно которому на Рогожском кладбище запрещалось ежедневное служение литургии, которое так привлекало верующих москвичей.

Вскоре при Рогожском кладбище возник и богаделенный дом, где под видом призреваемых обитало немало старообрядческих монахов и особенно монахинь. Во время царствования Николая I, когда политика властей по отношению к старообрядчеству резко изменилась в отрицательную сторону, Рогожский старообрядческий посёлок существовал исключительно под вывеской богаделенного дома. Здесь богатыми купцами-старообрядцами было выстроено немало каменных зданий для размещения призреваемых и иноческих келий, многие из которых стоят здесь до сих пор.

Подобная ситуация продолжалась вплоть до 1856 г., когда по доносу известного миссионера, бывшего старообрядца, иеромонаха Парфения (Агеева) алтари Рождественского и Покровского храмов были опечатаны, а Никольский храм был обращён в единоверческий и перестроен.

Распечатаны алтари были только в 1905 г. после объявления Николаем II религиозных свобод старообрядцам. Это событие произошло сразу после Пасхи, на Неделю жен-мироносиц, и с тех пор эта послепасхальная неделя отмечается Рогожской общиной с особым торжеством, с праздничным крестным ходом.

В 1906—1912 гг., к западу от Покровского и Христорождественского храмов по проекту архитектора Ф.И. Горностаева была выстроена высокая колокольня с находящимся под ней храмом Воскресения Христова (ныне он освящён во имя Успения Богоматери). В 1911 г. при общине был открыт Старообрядческий институт, который готовил крайне необходимые для старообрядчества кадры учителей.

После прокладки линии Окружной железной дороги здешняя территория вошла в состав города. Революционные события привели к тому, что в 1929 г. были закрыты зимний Христорождественский храм, в котором позднее разместилась столовая, храм-колокольня, а также все богадельни. Лишь в 1947 г. храм-колокольня был возвращён старообрядцам. Архиепископия получила для своего размещения небольшое здание прежней покойницкой, где она и находится до настоящего времени. Что касается Никольского единоверческого храма, с 1930-х годов его занимали сразу три общины: единоверческая, старообрядцев-беглопоповцев и обычная православная. Во второй половине XX в. сам Рогожский посёлок был постепенно расселён, его жители получили квартиры в разных районах города, была снесена значительная часть старинных зданий.

Только в 1988 г., сразу после празднования тысячелетия крещения Руси, у властей изменилось отношение к старообрядчеству: ими было разрешено возведение старообрядческого архиепископа Московского и всея Руси Алимпия в сан митрополита. После его смерти 31 декабря 2003 г., в начале 2004 г. новым митрополитом был избран епископ Казанский Андриан. В настоящее время Рогожской старообрядческой общине возвращено здание зимнего храма (готовится его реставрация), а также другие сохранившиеся постройки посёлка, принадлежавшие ей прежде.

Ново-Переделкино

Своё название район получил от посёлка Переделкино, образованного в 1947 г. и расположенного в Московской области. Его история восходит к XVII в., когда здесь располагалась деревня Передельцы, впервые упоминаемая в сохранившихся источниках с 1627 г. В конце XVI в. это была вотчина Андрея Щелкалова, позднее ставшая владением Троице-Сергеева монастыря. В последующее время ею в разное время владели Леонтьевы, Долгоруковы, Самарины. С прокладкой железной дороги здесь, на 18-м километре устраивается платформа, а рядом с ней возникает дачный посёлок, получивший название Переделкино.

Со временем кварталы Москвы подошли совсем близко к нему, и с тем чтобы не возникало путаницы, новый район для отличия от подмосковного посёлка назвали Новопеределкином. Жилые кварталы города поглотили два старинных села: Орлово и Федосьино.

Федосьино

Наиболее ранние описания этих земель сохранились от первой половины XVII в., когда они принадлежали двум московским монастырям. Село Федосьино принадлежало Вознесенскому девичьему монастырю, «что на Москве у Фроловских ворот». Эта обитель находилась в Кремле, у Спасских (Фроловских) ворот, и была основана в 1393 г. вдовой великого князя Дмитрия Донского Евдокией, которая после смерти мужа приняла здесь постриг под именем Евфросиньи и была в ней же похоронена. С этого времени Вознесенский монастырь стал служить местом погребения великих княгинь и княжон, цариц и царевен династии потомков Рюрика и сменивших их в 1613 г. Романовых.

К сожалению, мы не знаем, когда это село стало собственностью обители. Некоторый свет на это могло бы пролить изучение происхождения его названия — вероятно, село досталось монастырю от одной из княжон или княгинь, по имени Федосья. Как бы то ни было, впервые Федосьино упоминается в писцовой книге 1627 г. Описание этого года отмечает здесь деревянную Преображенскую церковь, дворы причта, монастырские дворы, пять крестьянских дворов с пятью жителями и два пустых двора.

Вскоре вместо ветхого храма была построена новая Благовещенская церковь. Со временем село разрасталось. По данным 1646 г., в селе значилось 13 крестьянских дворов, а в 1678 г. уже 20 дворов, где жил 91 человек. К 1704 г. их число увеличилось соответственно до 37 дворов и 131 жителя.

Орлово

Соседнее село Орлово принадлежало московскому Чудову монастырю. Любопытно, что Чудов монастырь соседствовал в Кремле с Вознесенским и даже возник примерно в одно время с ним. По преданию, он был основан митрополитом Алексеем на рубеже 50-60-х годов XIV в. в память о чудесном исцелении ханши Тайдулы — событии, в котором принимал самое активное участие владелец другого села на территории округа — Тропарева — Иван Тропарь. Документы этого монастыря сохранились лучше, и из них мы узнаем, что в XVI в. рядом с Орловом находился старинный погост с Покровской церковью. Собственностью монастыря село стало в 1568 г.

Однако грамота, по которой обители досталось Орлово, дошла до нас не в полном виде — в ней не хватает начала, и мы не знаем, кто был первым владельцем села. Возможно, этот дефект документа не случаен. В конце 1564 г. царь Иван IV провозгласил опричнину — систему мер для борьбы с предполагаемой изменой среди феодалов. Она сопровождалась массовыми репрессиями, казнями и грабежами. Именно от этого времени дошло выражение «опричник», употребляющееся обычно в бранном смысле. Известно, что в эти годы Чудов монастырь был самым тесным образом связан с царскими опричниками, многие из которых, стремясь искупить свои грехи, жертвовали в обитель богатые вклады. Можно предположить, что таким путем монастырю досталось и Орлово. Позже, когда опричнина была отменена, монахи могли специально вырезать из грамоты имя прежнего владельца во избежание излишних вопросов.

Описание 1624 г. отмечает рядом с селом деревянную ветхую Покровскую церковь, стоявшую «без пения», а в самом селении монастырский двор, в котором жил старец, «да служки приезжие с Москвы», 5 дворов крестьянских и один бобыльский, где значилось 7 человек. Спустя полвека, в 1678 г., здесь зафиксированы монастырский двор, 3 двора конюхов, 13 крестьянских дворов и 7 бобыльских, где в общей сложности проживали 73 человека. В 1698 г. вместо Покровской церкви на погост переносится деревянная церковь Казанской иконы Божьей матери (она была перевезена в разобранном виде из села Узкого боярина Тихона Никитича Стрешнева), но ещё долго Орлово иногда именовали по прежнему храму селом Покровским. По описанию 1704 г., в селе Орлове, расположившемся по обе стороны речки Сетуни, значились Казанская церковь, монастырский двор (2 человека), конюшенный двор и двор приказчика (7 человек) и 24 крестьянских двора (92 человека).

Монастыри владели этими сёлами до середины XVIII в., а в 1764 г. они были секуляризированы — превращены в государственную собственность и стали называться «экономическими», так как поступили в ведение Коллегии экономии.

Довольно рано здесь появляются первые промышленные заведения. В 1825 г. в Орлове московский купец И.Е. Епанешников строит ковровую фабрику, на которой работает до 30 рабочих. Позднее она переходит к купцу И.И. Пешкову, при котором в 1850 г. здесь значилось 60 рабочих из помещичьих и «экономических вольнонаемных» крестьян, 20 мальчиков для размотки шерсти, 57 жаккардовых станов. Из тогдашней рекламы узнаем, что фабрика выпускала «бархатные ковры из шпанской и русской шерсти, ковры на булавках из тонкой камвольной пряжи для драпировки, ковры двуличные на манер шетланских из простой русской пряжи, дорожки в роде ковров для постилки на полы и в гостиницах из шпанской и русской шерсти».

Позднее история этих сёл была такой же, как и у других окрестных селений. Единственным отличием было то, что уже в 1930-е годы проектировщики, разрабатывавшие планы развития Москвы, запланировали эту территорию для строительства городов — спутников Москвы. Однако жизнь внесла свои коррективы — только через полвека здесь появляются городские кварталы, но уже непосредственно самой столицы, начинают возникать промышленные предприятия.

Лукино

Ещё одним селением здесь было село Лукино, расположившееся у железнодорожной платформы Переделкино. Первые сведения о нём в сохранившихся источниках относятся к концу XVI в., когда это было поместье Сергея Ададурова. Судя по писцовой книге 1627 г., Лукино значилось поместьем Ивана Федоровича Леонтьева, занимавшего впоследствии придворный чин ловчего. Описание отмечает двор помещика с деловыми людьми, дворы приказчика, людской, двор крестьянский и 2 двора бобыльских, в которых проживало 5 человек.

К 1646 г. Иван Фёдорович построил в своем имении церковь Преображения Господня. Описание этого года отметило в Лукине дворы помещика, попа, 3 крестьянских и 3 бобыльских двора, в которых проживали 12 человек.

Леонтьевым эти земли принадлежали более столетия. После Ивана Фёдоровича Лукином владел в 1661—1686 гг. его сын Фёдор Иванович. При нём, по описанию 1678 г., в селе числились: двор вотчинника, 2 двора «задворных людей» и 9 крестьянских дворов. В 1687 г., после кончины Фёдора Ивановича Леонтьева, имение перешло к его детям Павлу и Василию, а в 1704 г. последний значится его единственным владельцем. В селе тогда значились Преображенская церковь, двор вотчинника и скотный двор, которые обслуживали 9 человек дворни, и 9 крестьянских дворов с 35 душами мужского пола.

Василий Фёдорович Леонтьев скончался в апреле 1725 г., и село перешло к его вдове Ирине Александровне (урожденной Ляпуновой) и его родной сестре Татьяне Фёдоровне, которая была женой князя Василия Васильевича Щербатова. Однако Лукином они владели очень недолго, и в 1729 г. село купил князь Михаил Владимирович Долгоруков. От него оно досталось в 1756 г. его дочери княжне Аграфене Михайловне.

В XIX в. усадьба перешла во владение баронов Боде, представителей французской аристократической фамилии, эмигрировавшей в 1795 г. из революционной Франции и пустившей прочные корни на русской земле. Во второй половине XIX в. владельцем усадьбы в Лукине стал Михаил Львовнч Боде. Его мать, Наталья Фёдоровна Колычева, происходила из древнего боярского рода Колычевых и являлась его последней представительницей. По личному разрешению царя Михаилу Львовичу было разрешено именоваться двойной фамилией — Боде-Колычёвым.

Михаил Львович Боде-Колычёв глубоко интересовался историей материнского рода и сделал из усадьбы в Лукине настоящий музей.

Пользуясь советами и помощью знатока русского искусства художника Ф.Г. Солнцева, он выстроил на основе старого сгоревшего новый усадебный дом в псевдорусском стиле и в центре парадного двора поставил обелиск с именами наиболее известных лиц из рода Колычёвых. Усадьба была окружена подобием кремлёвских крепостных стен с воротами, украшенными изразцами и каменными львами. Рядом с главным домом было выстроено специальное хранилище, где находился «архив боярского дома Колычёвых» и «Колычёвский музей».

По воспоминаниям известного филолога академика Ф.И. Буслаева, учеником которого был Михаил Львович, всё в усадьбе он «строил и украшал по планам, чертежам и рисункам, которые составлял сам, и для точнейшего выполнения своих предприятий неутомимо следил за работами каменщиков, плотников и разных мастеров. Он обладал разборчивым, тонким вкусом и был опытный знаток византийско-русской иконописи и старинной орнаментики».

Своих родителей — Льва Карловича и Наталью Фёдоровну — он похоронил в родовой усадьбе, а над их могилами возвёл церковь во имя св. Филиппа (погибшего в опричнину и впоследствии канонизированного московского митрополита Филиппа Колычёва).

В советское время усадьба была разорена, в ней устроили совхоз, а в 1952 г. отдали главный дом под загородную резиденцию московских патриархов.

Новогиреево

Гиреево

Территория этого московского района вобрала в себя два селения: Гиреево и Новогиреево. О первом из них — Гирееве — селе на суходоле к югу от Старой Владимирской дороги ныне знают немногие. В 1960-е годы его территория в составе города Перова и прилежащих к Ивановскому угодий вошла в черту Москвы. О прошлом села напоминают лишь каменная церковь Спаса Нерукотворного, Терлецкие дубрава и пруды.

Лесная глушь к востоку от Москвы начала плотно заселяться в XIV-XV вв., когда в районе будущего Гиреева еще шумел смешанный лес. Как напоминание о лесном богатстве окрестных чащоб еще долгое время сохранялись названия — Тетеревники, Бортное…

В XVI в. леса все более и более сводились, уступая место пашням. Это, несомненно, коснулось и Гиреева. По крайней мере, к этому времени относятся первые письменные известия о поселении. Тогда ещё оно называлось Губином. Писцовая книга 1573—1574 гг. застает Губино в вотчинном владении Фёдора Васильевича Шереметева. Неизвестно, когда точно и от кого Шереметевы получили Губино. Само название селения, видимо, запечатлело прозвище одного из ранних владельцев. В конце XV в. известен некий Яков Губа Викентьев, а в начале XVI в. — Михаил Губа Стогинин и Иван Губа Кунеев. Второе название сельца легенда связывает с крымским ханом Гиреем, но это не более чем вымысел. Очевидно, топоним восходит к прозвищу Гиря или фамилии Гиреевых.

После Ф. В. Шереметева сельцом владел его родич Фёдор Иванович Шереметев — воевода весьма посредственный, избегавший открытого столкновения с неприятелем, зато «усмирявший» поволжские города. В 1613 г. Ф.И. Шереметев примкнул к сторонникам только что избранного царя Михаила Фёдоровича. Он получает от молодого государя различные пожалования, но Гиреево почему-то было у него отобрано и указом 1624 г. пожаловано княгине Анне — жене боярина князя Андрея Ивановича Голицына. Чем был вызван такой поворот судьбы, неизвестно. Как бы то ни было, сельцо Гиреево на протяжении долгого времени оставалось за Голицыными. Писцовые книги 1620-х годов не отмечают за поселением церкви и крестьянских дворов, упоминая лишь двор вотчинника, населённый «деловыми людьми». Земельные и сенокосные угодья оставались скромными. К Гирееву был приписал сенокос «на отхожем лугу, что на Москве-реке против Печатников и Сукина болота», где ежегодно ставили пятьдесят копен сена.

Во второй половине XVII в. Гиреево принадлежало князю Алексею Андреевичу Голицыну, а после его смерти в 1694 г. отошло к его сыновьям Ивану и Фёдору. Описание 1704 г. застает здесь два господских двора, да два двора скотных — всего 15 человек. На своей доле князь Иван Алексеевич Голицын, «дядька» Петра I и брат известного боярина-западника Бориса Алексеевича Голицына, в 1718 г. возводит каменную церковь Спаса Нерукотворного. Благословение на строительство было получено от патриаршего местоблюстителя Стефана Яворского.

Церковь строилась на княжеские деньги, а её причт содержался за счет выделенной церковной земли и сенных покосов. Однопрестольный храм Спаса вначале был усадебным, а в XIX в. его приписали к соседнему Рождественскому храму Ивановского. Еще в начале XX в. церковь была приходской. В 1941 г. она оказалась на территории воинской части и была закрыта. Богослужения возобновились лишь в 1991 г.

В 1718 г. на части села Гиреева, принадлежавшей Ивану Алексеевичу Голицыну, находились господский дом, два двора старосты, двор скотника и дома церковного причта. В 1718 г. князь умирает, постригшись в монашестве, и его доля перешла к сыну Алексею Ивановичу Голицыну, армейскому поручику. После 1739 г. владение достается овдовевшей супруге поручика княгине Дарье Васильевне Голицыной, урожденной Гагариной. «Экономические примечания» 1770-х годов застают здесь деревянный господский дом с плодовым садом (у Большой Владимирской дороги), каменную церковь, сосновый, березовый и осиновый леса. На рубеже XVIII-XIX вв. этой долей владел секунд-майор Дмитрий Степанович Столыпин.

По-иному сложилась судьба другой части Гиреева, отошедшей к Фёдору Алексеевичу Голицыну. От второго брака он имел четырёх дочерей, одна из которых, Ирина, была замужем за егермейстером и тайным советником Петром Никитичем Хитрово. Ей-то и отошла вторая часть Гиреева. В 1770-х годах здесь стоял деревянный господский дом с плодовым садом и небольшая полотняная фабрика «о четырёх станах».

Следующее столетие в истории Гиреева неразрывно связано с фамилией Торлецких. Их имение сложилось уже к середине XIX в. Одним из первых был коммерции советник Александр Логинович Торлецкий. Село Гиреево с тремя крестьянскими дворами досталось ему еще до Крымской войны. В конце XIX в. усадьбой владела жена потомственного почётного гражданина Елена Григорьевна Торлецкая. По воспоминаниям старожилов, усадьба Торлецких, окруженная дубовым лесом и прудами, смотрелась очень живописно, хотя её трудно было назвать роскошной. Одноэтажный дом с мезонином с фасада выделялся верандой, с которой открывался вид на красивую местность. На большом пруду красовался остров с купальней и перекинутым от него мостом. Очевидно, сознательно барский дом был построен в отдалении от оживленной Владимирской дороги. Поблизости крестьянских дворов не было, и все население живописного местечка состояло из пяти человек обслуги.

Поздней осенью 1899 г. одна из дач близ Гиреева была сдана под художественную мастерскую. Здесь разместился со своими учениками И.И. Левнтан. Весной того же года он работал в Кускове, любил бродить по рощам, а по вечерам ходил смотреть на болота. Но денег у Училища живописи, ваяния и зодчества всегда не хватало — поэтому прежнюю дачу пришлось оставить, и выбор пал на другую, в Гирееве, с живописным цветником и липовой аллеей. Цветы уже отцвели, и по утрам на крышах домов и у заборов виднелись белые хлопья снега. Ученики спешили написать старые липы. Левитан давал советы и поправлял, если что-то ему не нравилось. С наступлением зимы пейзажисты перебрались в Москву, а в следующем, последнем в жизни Левитана, году он облюбовал подмосковные Химки, а Гиреево было покинуто.

Летом 1907 г., по воспоминаниям Ю.А. Бахрушина, «старик Торлецкий выделил сыну часть своего имения, так называемое Новое Гиреево. Молодой хозяин прорубил в вековом лесу просеки, нагнал плотников и стал спешно возводить дачи, дабы поправить финансовые дела, в достаточной мере расшатанные беспечностью своего отца. Старинная барская усадьба стала быстро превращаться в подмосковную дачную местность. Девственный лес начал беспардонно оскверняться клочками грязной газетной бумаги, пустыми консервными банками, яичной скорлупой и прочими следами человеческой „культуры“».

Усадьба сохранялась ещё в начале 1930-х годов. Тогда Гиреево во многом сохраняло прежний уклад «молочно-картофельной деревеньки», как метко выразился один из старожилов. В силу традиции имение разделяли на само Гиреево, имевшее церковь, и на Старое Гиреево, находившееся в нескольких километрах северо-западнее от него. Поселение не считалось крупным, и в хозяйственном отношении оно всё более тяготело к Ивановскому.

В состав города Гиреево вошло в 1960 г. и стало быстро терять прежний сельский облик. Сегодня это типичный окраинный район Москвы. Лишь Спасская церковь, чудом уцелевшая, может поведать нам о совсем далёком и недавнем прошлом этих мест.

Новогиреево

По соседству с Гиреевом находился выделившийся из него посёлок Новогиреево. До 1970 г. он располагался на территории бывшего Перовского района столицы. Его границами были: с юга — Нижегородская железная дорога, с запада — Новогиреевская улица, с востока — участок на 300—400 метров западнее улицы Молостовых. В 1965—1970 гг. посёлок снесли, а на его месте заново построили современный жилой массив. Новый район по преемственности был назван Новогиреево.

Впервые это название упоминается в небольшой брошюре издания 1906 г. «Описание единственного в России благоустроенного подмосковного посёлка Новогиреево при собственной платформе». «Описание…» имело защитительную надпись: «Владения Александра Ивановича Торлецкого».

Прежде эта местность представляла собой незастроенный участок земли с лесами и небольшими болотцами. Владелец земель А.И. Торлецкий, как следует из текста «Описания…», используя близость к Москве, решил распродать эту землю участками под летние дачи, а также дома для постоянного проживания. Чтобы повысить рыночную стоимость участков, Торлецкий в 1905—1907 гг. провёл ряд важных подготовительных работ. Он распланировал территорию будущего посёлка, проложил улицы, вдоль проспектов устроил водоотводные канавы, приказал пробурить глубокую артезианскую скважину, наладил уличное освещение. Были выстроены водонапорная башня и насосная станция. Торлецкий установил также собственную небольшую электростанцию на жидком топливе. Между посёлком и Москвой обеспечивалась телефонная связь. Вся территория круглосуточно охранялась.

По договоренности с правлением Московско-Нижегородской железной дороги была сооружена платформа Новогиреево, к которой вплотную примыкала западная граница будущего посёлка. От неё к центру поселения вела конная железная дорога.

Сделанные капиталовложения не пропали даром. За короткий срок все участки были распроданы. Особую заинтересованность проявили правления Московско-Казанской железной дороги, завода Дангауэра и Кайзера, фирмы «Гужон» и Кусковского химического завода. Поселковая контора с помощью фирмы инженера М.Г. Гейслера быстро организовала строительство на заказ летних дач и зимних домов. Получилось так, что около половины центральных участков были куплены сотрудниками различных германских фирм, и поэтому новый посёлок в просторечии звали «Немецким».

Родовое имение Торлецкого — Гиреево находилось по соседству. Видимо, поэтому организуя строительство, он называет новый посёлок Новогиреевом. Прекрасные природные условия, пересечённая чистыми водоёмами равнинная местность, бесперебойная торговля продовольственными товарами — всё это способствовало особой популярности Новогиреева.

Сегодня в этом районе сохранились только две старые дачи. Одна из них — деревянная, одноэтажная, с фруктовым садом, принадлежала известному кинорежиссеру А.Д. Дикому Дом был куплен матерью режиссера, Анной Васильевной, в 1910 г. Сам Алексей Денисович любил усадьбу, часто называл её «Гиреевкой». Позднее на общественных началах писателем Б. В. Смиренским здесь был создан мемориальный музей Дикого.

Другая дача — кирпичная, двухэтажная, архитектурно выдержанная в стиле модерн, была построена французским Коммерсантом Вертье в 1907 г. В этом доме долгое время размещался Перовский районный народный музей, а ныне расположен выставочный зал.

После революции 1917 г. дачи были национализированы и превращены в коммунальные квартиры, хотя еще в пору НЭПа в посёлке проживало немало представителей театральной и литературной среды — поэт Константин Бальмонт, певица Елена Катульская, писатель Крашенинников, крестьянский поэт Матвей Ожегов.

В 1930-е годы от культурной среды Новогиреева мало что осталось. На территории посёлка и Перова поля возник район жалких хибар и бараков, запущенных перенаселенных домов, который называли «Шанхаем». Он-то и определял облик Новогиреева вплоть до сноса посёлка в 1965—1970 гг.

Сегодня Новогиреево — крупный промышленный и жилой район Москвы. Основными магистралями здесь являются Зелёный проспект, улицы Кусковская и Перовская.

Новокосино

Старинное село Косино, ныне включённое в городскую черту Москвы, является одним из древнейших сёл Подмосковья. Его название вошло в наименование двух московских районов: Косино-Ухтомский и Новокосино. Впервые топоним «Косино» встречается в начале XV в., когда в своей духовной грамоте князь Владимир Андреевич Серпуховский, знаменитый сподвижник Дмитрия Донского, писал: «А из московских сел дал есмь княгине своей… Косино с тремя озеры… А в Косинском селе… княгиня моя вольна, которому сыну дати, а дети мои в те села не вступаются». Но, судя по всему, его историю можно удревнить еще на три четверти столетия. В своем завещании 1331 г. великий московский князь Иван Калита, распределяя свои владения между наследниками, отдал своей жене Ульяне среди прочих и «село у озера». Историками было высказано несколько версий о местонахождении «села у озера». Анализ всего комплекса княжеских духовных грамот позволяет говорить о том, что этим селом являлось именно Косино. Ульяна надолго пережила своего мужа, а после ее смерти владения княгини были поделены между Дмитрием Донским и его двоюродным братом Владимиром, причём Косино пришлось на долю последнего.

После смерти в 1410 г. князя Владимира Андреевича Косино, согласно его воле, перешло к его вдове Елене Ольгердовне. Судьба ее складывалась довольно трагично — рано овдовев, она во время моровой язвы середины 1420-х годов потеряла одного за другим всех сыновей, а из потомства остался лишь один внук Василий Ярославич. Под именем Евпраксии она постриглась в московском Рождественском монастыре, а умирая, в 1433 г. в своём завещании отказала «Косино с озеры» Рождественскому монастырю.

На протяжении последующих ста лет сведений о селе в источниках не сохранилось. Очевидно, монастырю не удалось удержать за собой эту вотчину. Возможно, она была обменена на другое владение. Во всяком случае, в середине XVI в. Косино находилось в поместье за Семёном Павловичем Ладыженским, а в 1576 г. значилось в поместье за Василием Павловичем Коржавиным.

В 1617 г. по государевой грамоте Косино отдается в поместье детям Василия Телепнева. Василий Григорьевич Телепнев был довольно заметной личностью начала XVII в. и служил думным дьяком Посольского приказа при царе Василии Шуйском. В конце 1610 г. кем-то был составлен для вручения польскому королю Сигизмунду список думных дворян и дьяков, известных своей приверженностью к Шуйскому, причем имя Василия Телепнева стоит в нем среди дьяков вторым, что свидетельствует о его близости к царю.

Судя по писцовому описанию 1623 г., Косино значится в поместье за Юрием, Степаном и Данилой Васильевичами Телепневыми. Село стояло на берегу большого озера, в нем находился храм во имя Чудотворца Николая, располагался двор помещиков, где жили деловые люди, и пять крестьянских и бобыльских дворов, а «людей в них тож».

Наиболее известным из сыновей Василия был стольник Степан Васильевич Телепнев. С первой половины 1620-х до начала 1640-х годов он участвует в переговорах с иностранными дипломатами, а в 1645 г. назначается послом в Царьград. В это время при турецком дворе появляются самозванцы, один из которых выдавал себя за сына Лжедмитрия, а другой — за сына Василия Шуйского. С помощью своих агентов Телепнев активно повел дело по разоблачению самозванцев, но в ноябре 1646 г. скончался из-за непривычного климата на чужбине.

По описанию 1646 г., в Косино значилась деревянная церковь, двор вотчинников и три крестьянских двора с 11 жителями.

На протяжении почти двух столетий Косино являлось родовой вотчиной Телепневых. В 1675 г. его владельцы Василий Данилович, Иван Степанович, Григорий и Михаил Юрьевичи Телепневы строят деревянную Никольскую церковь. Иван Степанович, как и его отец, в 50-60-е годы XVII в. служит по дипломатической части, с 1671 по 1679 г. ведает Оружейную палату, а в 1684—1685 гг. упоминается в звании думного дворянина. При нём в 1678 г. в Косино числилось 6 дворов с 17 крестьянами.

В конце XVII в. на Косино обратил внимание Пётр I Как известно, будучи ребенком, он часто бывал в расположенном неподалеку Измайлове, где на льняном дворе между разными вещами своего прадеда боярина Никиты Ивановича Романова нашёл изломанный ботик, впоследствии известный как «дедушка русского флота». После того как Измайловский пруд и Яуза оказались тесными для корабля, ему указали на косинское Белое озеро. Здесь у восточного берега, рядом с усадьбой Телепневых, были устроены пристани, на озеро стали переноситься лодки и карбасы, но Пётр уже облюбовал большое Переяславское озеро, куда и была перенесена вся флотилия. Следы верфи сохранялись ещё долгое время, и местные старики 1860-х годов точно указывали ее место. По здешнему преданию, молодой царь в память о пребывании в селе подарил тамошнему храму икону Божьей матери, привезённую его вельможей графом Борисом Петровичем Шереметевым из итальянского города Модены. Она была названа «Моденской» и впоследствии славилась как чудотворная.

В 1704 г. Косино значилось во владении Ивана Ларионовича Телепнева. В селе было записано 5 дворов и 26 человек. Затем оно перешло к его сыну Петру Ивановичу, внуку Ивану Петровичу и правнуку Николаю Ивановичу. Село с храмом было разграблено французами в 1812 г., и сразу после этого большая часть из 29 местных крестьян вынуждена была существовать некоторое время сбором милостыни.

В 1814 г. последняя владелица Косина из рода Телепневых Елена Васильевна, вдова статского советника Дмитрия Ивановича Телепнева, продала его со всеми угодьями московскому купцу первой тильда, коммерции советнику и почётному гражданину Дмитрию Александровичу Лухманову. При новом владельце Село обустраивается, в 1818—1823 гг. строится каменная Успенская церковь в стиле ампир, а в 1823—1826 гг. пристраивается каменная колокольня. Говоря об истории села в это время, следует объяснить одно противоречие в документах. Фактическим владельцем Косина был Д.А. Лухманов, но в официальных документах его владельцами значатся другие личности. Так, в 1814—1820 гг. помещицей числится подпоручица Марфа Афанасьевна Татаринова, в 1821—1829 гг. — секунд-майор Иван Акимович Мальцев, в 1830—1836 гг. — действительный статский советник и кавалер Павел Фёдорович Степанов, в 1837—1848 гг. — вдова капитанша Екатерина Афанасьевна Старово-Милюкова. Дело в том, что купцы не имели права владеть крепостными, и поэтому указанные лица, родственные Лухманову, числились номинальными владельцами.

После смерти Д.А. Лухманова в 1848 г. между его наследниками и крестьянами начинается длительная тяжба. Последние начинают хлопотать об освобождении от крепостной зависимости, указывая, что Лухмановы как купцы не имеют права владеть ими. Тяжба, потребовавшая от крестьян значительных материальных средств, в итоге закончилась в их пользу. Указом императора Николая I в июле 1851 г. они были изъяты из владения Лухмановых. Но их мечта получить всю землю не осуществилась — они получили лишь небольшой надел, а все имение с озёрами, лесом и усадьбой было причислено к государственным имуществам.

Управление государственными имуществами до 1867 г. усадьбу и озера отдавало в аренду, а в 1867 г. усадьбу покупает императорское техническое училище для летнего пребывания его воспитанников. В 1888 г. её покупает с торгов московский купец второй гильдии и фабрикант Михаил Елисеевич Горбачев, который устроил здесь ленточную фабрику.

С прокладкой железной дороги и устройством в версте от села платформы Косино начинает приобретать дачный характер. Земли крестьян вокруг Белого озера разбиваются на участки и отдаются под постройку дач, устраиваются купальни, многие крестьянские дома сдаются на лето москвичам.

С конца XIX в. Косино становится местом научных исследований. В 1888 г. здесь начинают проводить гидробиологические исследования косинских озёр. В1908 г. профессор Г.А. Кожевников создает биологическую станцию Московского университета. В 1930 г. она стала лимнологической станцией Гидрометеослужбы СССР, а в 1940 г. была закрыта в связи с завершением научных работ. Но вскоре здесь открылась Центральная научно-производственная лаборатория по борьбе с болезнями молодняка сельскохозяйственных животных.

Обручевский

Воронцово

Самым значительным селением на территории этого московского района являлось село Воронцово.

В середине XVII в. это старинное дворцовое село перешло к князьям Репниным. В середине XVIII в. им владел князь Пётр Иванович Репнин — чрезвычайно характерная личность своей эпохи. Рано лишившись отца и старшего брата, фельдмаршала Никиты Ивановича, Пётр, только начавший военную службу, не мог надеяться на быструю карьеру. Однако всё изменила его женитьба на графине Марфе Ивановне Головкиной, племяннице владельца соседнего Конькова и тогдашнего кабинет-министра графа Головкина. Этот брак открыл Репнину доступ ко двору, и вся его дальнейшая жизнь была связана с придворной службой, на которой он достиг одного из самых высоких чинов — обер-шталмейстера. Пётр Иванович владел довольно крупным для своего времени состоянием. Он унаследовал имущество отца и старшего брата, которое приумножил приданым жены. Но ещё более возросло его богатство благодаря различным пожалованиям и коммерческим операциям. Репнин любил хорошо пожить и не привык отказывать себе в чём-либо.

При нём в Воронцове строится великолепная усадьба. Был возведён парадный двор с тремя парами кирпичных флигелей в стиле классицизма и барокко. При въезде в усадьбу стояли небольшие одноэтажные караульни из красного кирпича. Их строгие формы оживляли стрельчатые окна с тонкими белокаменными наличниками. Рядом были сооружены две псевдоготические башни с ажурными белыми колоннами. Особенно хорош был Воронцовский парк, частично сохранившийся до нашего времени. От главного дома вели три аллеи, одна — к парадному въезду. Планировка парка была выдержана в регулярном стиле и, по оценкам специалистов, во многом напоминала парк другой знаменитой подмосковной усадьбы — Кусково.

Умер Репнин в 1778 г., не оставив прямых наследников. В его бумагах было найдено завещание в пользу князя Лобанова, которое показалось весьма «сомнительным» властям и самой императрице Екатерине II. Последовали тщательное расследование и длительная тяжба между князьями Лобановыми и Репниными, и только в начале 80-х годов XVIII в. решено было отдать Воронцово двоюродному брату прежнего владельца — князю Николаю Васильевичу Репнину.

Новый владелец Воронцова принадлежал к славной плеяде государственных деятелей и военачальников второй половины XVIII в. Получив домашнее воспитание, он уже двенадцати лет был записан солдатом в лейб-гвардии Преображенский полк. При этом службу проходил по-настоящему, а не числясь «в домашнем отпуску». Спустя три года он принял участие в военных походах. Карьера его продвигалась чрезвычайно быстро. В 1762 г. он был произведён в генерал-майоры, затем получил назначение «полномочным министром в Польшу», где на протяжении шести лет активно проводил политику Екатерины II. Во время русско-турецких войн Репнин дал ряд удачных сражений и в 1774 г. заключил знаменитый Кючук-Кайнарджийскнй мир. В 1791 г. Репнин прославился победой над турецким визирем Юсуфом, за которую получил Георгиевскую ленту. В последние годы царствования Екатерины II он служил губернатором в Прибалтике, а при Павле I стал фельдмаршалом и послом в Берлине. Последние три года Николай Васильевич Репнин жил в Москве и в своём любимом Воронцове, где и скончался в мае 1801 г.

Усадьба перешла к его дочери Александре Николаевне Репниной (1757—1834), вышедшей замуж за князя Григория Семёновича Волконского. В 1807 г. в увеселительном павильоне парка устраивается усадебная Троицкая церковь, и с этого времени село именуется Троицкое-Воронцово. В войну 1812 г. село было сожжено французами, но вскоре усадьбу восстановили. Летом в 20-х годах XIX в. здесь часто гостила близкая родственница владельцев Воронцова — княгиня Зинаида Александровна Волконская. В историю отечественной литературы она вошла как хозяйка знаменитого литературного салона в Москве, где собирались известные писатели, музыканты, артисты. Бывал у неё и А.С. Пушкин.

После смерти А.Н. Волконской Воронцово досталось её внуку — чиновнику Коллегии иностранных дел князю Василию Николаевичу Репнину (1806—1880). В 1837 г. он продал Воронцово действительному тайному советнику Сергею Ильичу Муханову.

Затем усадьбу унаследовали его дочери: Мария, Анна, Елизавета и Екатерина. В1867 г. усадьба перешла в руки Григория Ивановича Сушкина (1824—1873). В 1883 г. оно числилось за его сыном Михаилом Григорьевичем, а в 1892 г. хозяином усадьбы стал зажиточный крестьянин из Вятской губернии Илья Ильич Вахрушев. Последним владельцем имения (с 1911 по 1917 г.) был богатый юрист Евгений Адамович Грюнбаум, который купил его за 250 тыс. рублей у Вахрушева.

В 1920 г. в усадьбе была размещена биостанция (позднее лаборатория НИИ растений). Одновременно существовал свиносовхоз, находившийся в ведении ОГПУ-НКВД. С конца 1940-х годов Воронцово вошло в черту Москвы, а с конца 1960-х годов становится районом застройки. Тем не менее здешний совхоз был упразднён лишь в 1976 г.

Деревянный главный дом усадьбы не сохранился, сгорев в советское время. Остались только значительно переделанные флигели и некоторые усадебные строения. Церковь, доведённая за годы советской власти до полуразрушенного состояния, лишь в конце 1980-х годов была возвращена верующим. Храм был восстановлен, выстроены заново колокольня и одна из стен. С мая 1990 г. в нём возобновились богослужения.

Орехово-Борисово

Орехово

Два района на юге Москвы называются почти одинаково: Орехово-Борисово Северное и Орехово-Борисово Южное. Сама этимология этих названий показывает, что они образованы от двух когда-то существовавших здесь поселений: деревни Орехово и села Борисова.

Деревня Орехово в письменных источниках впервые упоминается лишь с конца XVI в. Согласно писцовым книгам «письма и дозору Елизарья Сабурова да подьячего Ивана Яковлева 7097 (1589) году», к землям дворцового села Коломенского относилась «пустошь, что была деревня Арехово Алмазниково: пашни паханые наезду худые земли десятина, да перелогу семь десятин с полдесятиной, да кустарем поросло десять десятин, да у села у Борисовского полчетверты десятины в поле, а в дву потому ж, сена десятина бес трети десятины, в пусте три выти и полтрети выти».

В январе 1633 г. эти земли по именному указу царя Михаила Фёдоровича были проданы в вотчину окольничему Аукьяну Степановичу Стрешневу из расчёта «за четь пашни по полтине». В это время Орехово «тянуло» к пустоши Чёрная Грязь (позднейшему Царицыну), и в дальнейшем их история тесно переплетается. Эта сделка была не случайной. Аукьян Степанович был отцом Евдокии, на которой женился царь Михаил Фёдорович. Этот брак возвысил род Стрешневых, многие представители которого стали боярами. После смерти Аукьяна Степановича вотчиной с 1650 г. владеет его сын боярин Семен Аукьянович Стрешнев, а после его смерти в 1666 г. собственницей владений становится его жена Мария Алексеевна. Они были утверждены за ней в сентябре того же года отказной книгой, где говорится: «отказано боярыне вдове Марье Алексеевне после мужа ея боярина Семена Аукьяновича Стрешнева… деревня, что была пустошь Орехова, на речке Язве, а в ней литовского полону 5 дворов крестьянских, в них 21 человек». Семён Аукьянович был активным участником польской войны середины XVII в., возглавлял с 1657 г. Приказ Великого княжества Аитовского и, пользуясь служебным положением, не преминул заселить свои владения пленными литовцами (белорусами).

В 1673 г. после смерти Марии Алексеевны боярские владения Стрешневых, в том числе и Орехово, за отсутствием прямых наследников были отписаны «на государя». По описанию 1678 г., в деревне числилось пять крестьянских дворов и 22 человека.

Тем не менее вскоре деревня вновь оказывается в роду Стрешневых. Указом 21 ноября 1682 г. бывшая вотчина Семёна Аукьяновича отказывается «по родству» Ивану Фёдоровичу Стрешневу (он был двоюродным братом царицы Евдокии). Из описи выясняется, что к тому времени деревня Орехово сгорела, а крестьяне-погорельцы (5 домохозяев, 24 души мужского пола) временно жили в сельце Чёрная Грязь. Деревня в этом документе названа «отхожей пустошью, что была деревня Арехова». В 1683 г. Стрешнев отказал Черногрязскую вотчину своему внуку князю Алексею Васильевичу Голицыну. Но фактическим хозяином этих земель стал его отец — знаменитый фаворит царевны Софьи князь Василий Васильевич Голицын. При нём Орехово отстраивается заново, и в документе 1686 г. вновь появляется «деревня, что была пустошь Арехова, Алмазниково тож», где отмечено 10 крестьянских дворов и 31 житель.

В 1689 г. правительство Софьи пало, и владения Голицыных за «их вины» были «отписаны на великих государей», включая и деревню Орехово с восемью крестьянскими дворами и 35 душами мужского пола. В Дворцовом ведомстве она находилась до 1712 г., когда по именному указу Петра I была пожалована вместе с Чёрной Грязью князю Дмитрию Константиновичу Кантемиру. Тогда в ней значилось 9 дворов и 19 жителей.

Дмитрий Кантемир, господарь Молдавии, был союзником Петра I в Прутском походе 1711 г. После поражения русских войск, лишившись владений, он переехал в Россию, где царь наградил его обширными имениями. Довольно быстро он занял видное место при дворе Петра I, который ценил в нём выдающиеся познания в истории и языках Востока, философии и математике. Император взял его с собой в Персидский поход, но по пути князь заболел и умер в августе 1723 г. В записной книжке Петра сохранился отзыв о нём: «…оный господарь человек зело разумный и в советах способный».

После смерти Дмитрия Константиновича по приговору Сената в 1728 г. Орехово было разделено: четвертая часть досталась его второй жене Анастасии Ивановне, урожденной Трубецкой, — в деревне Орехово три двора (13 мужчин и 14 женщин), а оставшаяся часть пришлась на долю Константина Дмитриевича Кантемира — в Орехове на его долю пришлось 9 дворов (38 мужчин, 48 женщин). С 1736 г. Ореховом единолично владел Константин Дмитриевич. Он умер бездетным и его имения перешли к его братьям Матвею и Сергею. По полюбовному разделу 1757 г. Орехово вместе с селом Булатниково досталось князю Сергею Кантемиру.

Список крестьян от 26 июля 1762 г. позволяет проследить динамику населения Орехова. По данным ревизии 1745 г., в части имения, принадлежавшей Константину Кантемиру, значилось 48 душ мужского пола. За 17 лет 22 крестьянина умерло, а четверых забрали в рекруты. Во время обмена 1757 г. четверо крестьян были переведены в Чёрную Грязь, а взамен шесть крестьян переселились в Орехово. Учитывая естественный прирост, к 1762 г. население Орехова составило 104 человека, из них 54 души мужского пола.

Князь Сергей Дмитриевич был последним представителем рода Кантемиров. В 1780 г. он скончался, завещав имение императрице Екатерине II. Орехово вновь переходит в Дворцовое ведомство и приписывается к Царицынской волости. При создании царицынской усадьбы у ореховских крестьян было отобрано немало земли. Её недостаток приводит в дальнейшем к тому, что здесь начинает с конца XVIII в. развиваться садоводство и ягодничество. Этому способствовала и близость к Серпуховской заставе (всего 15 вёрст), где находился ягодный рынок. Преобладающей культурой были яблоки, хотя разводили и другие плодовые деревья и кустарники.

Крайне выгодным стало для деревни и её местоположение на Каширском тракте, по которому в Москву шли обозы с хлебом. Этот поток не прекратился даже после прокладки железной дороги. За период 1910—1914 гг. в среднем здесь проходило до 115 тыс. гружёных повозок в год. Существовавшие здесь два десятка постоялых дворов приносили их хозяевам ощутимую прибыль и, между прочим, накапливали огромное множество навоза, который затем бесплатно разбирался по садам. Выгодность занятия садоводством в этом районе подчёркивалась многими современниками. По данным 1852 г., в деревне имелось 34 двора, где проживал 231 человек.

В 1858 г. Орехово вместе с Царицыном переходит из Дворцового в Цельное ведомство, а в результате реформы 1861 г. крестьяне получают личную свободу и поступают в ведение уездных и губернских властей. В надел крестьяне получили 254 десятины земли, или по 2 десятины на каждую из 124 ревизских душ.

Во второй половине XIX в. в Орехове было 49 дворов (1876), четыре трактира и питейных заведения, четыре лавки. Зерновые культуры постепенно заменяются картофелем, но главным по-прежнему остаётся садоводство. Сады имели все, без исключения, хозяйства. Сильные морозы 1869 г. привели к тому, что яблони вымерзли и были вырублены, хотя позднее их посадки возобновились. В начале XX в. основными культурами в садах становятся более выгодные вишня и малина, начинает распространяться клубника (в 1910 г. 57% всех садовых посадок по площади занимала вишня, 23% — малина, 12% — яблони, 4% — слива, 3% — клубника, а оставшаяся часть приходилась на крыжовник и смородину). С начала XX в. выгодным промыслом для жителей деревни становится продажа молока. Если в конце XIX в. коров держали менее чем в половине хозяйств, то в 1910 г. их держат уже в трёх четвертях. Молоко продавали не только личное, но и скупали его в соседних Братееве и Борисове, деревнях Подольского уезда. Летом наиболее выгодным рынком сбыта являлись дачи в Царицыне, зимой сбыт перемещался в Москву.

В послереволюционные годы рост деревни продолжался. В 1926 г. в ней было 127 хозяйств и 641 житель. Резко уменьшается площадь садов и возрастает доля пашни. В 1930-е годы здесь создаётся плодоовощной колхоз имени Будённого (с 1945 г. колхоз имени Ленина).

Орехово практически сливается с окружающими селениями (посёлок Ленино, деревня Шипилово и др.) в единый район под названием Ленино-Дачное. После закрытия церкви в Царицыне (Ленино) в 1930-е годы в Орехове было открыто кладбище, работой на котором, по воспоминаниям старожилов, занимались многие местные жители.

В 1960 г. Орехово включается в черту Москвы. В начале 1970-х годов здесь происходит массовая жилищная застройка.

Борисово

Первое упоминание соседнего села Борисова, судя по имеющимся данным, относится к 1589 г. Но, очевидно, селение существовало здесь гораздо раньше. Согласно местному преданию, своё название село получило по имени всесильного боярина конца XVI в. Бориса Годунова, который именно в этих местах отразил в 1591 г. набег крымского хана Казы-Гирея. В благодарность за это царь Фёдор Иванович пожаловал своему шурину целый ряд подмосковных сёл, в том числе и сельцо Овражки, которое после того, как в 1598 г. Борис Годунов стал царём, стало называться Борисовом.

К сожалению, в нашем распоряжении нет документов, которые подтвердили бы это предание. Но устойчивая устная традиция именно к этому времени относит возникновение огромного Борисовского (или как он ранее именовался — Царёво-Борисовского) пруда на речке Городенке, впадающей в Москву-реку недалеко от села Беседы. Он стал самым первым из каскада трёх прудов: Верхнецарицынского, Шипиловского и Борисовского. Именно по нему в 1964 г. получила своё название улица Борисовские пруды.

В годы Смутного времени здешние места стали районом ожесточенных боёв войск царя Василия Шуйского с ополчением Ивана Болотникова, других сражений, и Борисово было сожжено и запустело. Но уже к 1620 г. оно вновь заселяется крестьянами из Коломенского и в XVII в. значится присёлком этого села. Описание 1646 г. застает здесь деревянную Троицкую церковь, двор попа, три двора церковных бобылей и в самом селе 36 крестьянских дворов.

Сохранившиеся документы дворцового хозяйства Коломенской волости сообщают о наличии здесь государевых садов (по описи 1704 г., они были яблоневыми), которые в 70-х годах XVII в. обслуживали двое садовников. Позднее их число возросло до 12 человек. Что касается пруда, в нём для «государева стола» разводили рыбу: щук, карасей, плотву и лещей. Рыбной ловлей занимались специальные «подключники», а для наблюдения за прудом и текущего ремонта плотин находились «плотинных дел подмастерья» и два прудовых сторожа, в обязанность которых входило пресечение браконьерства.

Любопытно, что прудовое хозяйство в Борисове функционировало более полутора столетий. По материалам XVIII в., прудовых сторожей насчитывалось уже 13 человек. При этом, судя по «Экономическим примечаниям» XVIII в., в пруду разводились, помимо вышеназванных, и такие ценные рыбы, как стерлядь и язь. Последний раз прудовые сторожа упоминаются ревизскими сказками 1816 г. Начиная с XVII в. документы фиксируют на речке Городенке деревянную мельницу, которая обычно сдавалась в аренду, а в конце 1860-х годов на её месте купцом Я.В. Гамсоном была устроена бумагопрядильная фабрика.

Если в XVIII в. хозяйство борисовских крестьян было достаточно типичным для своего времени (сеяли в основном хлебные культуры, овёс, гречиху, лён), то к середине XIX в. близость к огромному городу заставила местных жителей специализироваться на садоводстве. В начале XIX в. здесь у крестьян фиксируются в основном яблоневые сады, а начиная с 1850-х годов стали разводить более доходные кустарниковые культуры. Среди них выделялись крыжовник и брусничная смородина. Позже появилась красная вишня, называвшаяся «шубинкой» и завезённая из деревни Шубино Бронницкого уезда Московской губернии.

Село было довольно крупным. Если по ревизским сказкам 1816 г. здесь насчитывалось 75 семей с 256 мужчинами и 267 женщинами, то в 1850 г. на 86 семей уже приходилось 416 мужчин и 458 женщин. При этом около 40% жителей являлись старообрядцами (в 1826 г. таковых значилось 236 человек, а в 1865 г. — 393), которые имели свой молельный дом. Садоводство приносило достаточно высокий доход, и местные крестьяне считались зажиточными. Известны случаи их перехода в купечество, а за деньги они неоднократно ставили вместо себя рекрутов.

После отмены крепостного права борисовские крестьяне получили во владение всю бывшую у них в пользовании землю. При этом на одну ревизскую душу пришлось 1,6 десятины земли, за которые в течение 51 года полагалось выплачивать по 3 рубля 66 копеек выкупных платежей. Сумма может показаться относительно небольшой, однако следует учитывать, что помимо этого с каждого душевого надела они были обязаны уплачивать еще 7 рублей 60 копеек налогов. Все это приводило к тому, что крестьянам требовался дополнительный заработок.

Путей разрешения этой проблемы было всего два. Прежде всего, это был переход к выращиванию более выгодных сельскохозяйственных культур. В 1870-1880-е годы, борисовские крестьяне, наряду с разведением садов, начинают увлекаться огородами, выращивая в основном капусту, которая находила устойчивый спрос на московском рынке. С другой стороны, в селе начинают активно развиваться промыслы. Судя по материалам обследования 1881 г., в Борисове практиковалось: изготовление гильз для папирос (203 человек), намотка хлопчатобумажной нити на катушки (13 человек), изготовление канители (9 мастерских с 77 рабочими, из которых 62 наемных). Последний промысел был особо распространён: почти в каждом доме имелись приспособления для вытягивания канители из проволоки, что позволяло хозяевам при наличии спроса сразу же начать это производство. Всеми промыслами крестьяне, естественно, занимались в сезон, свободный от сельскохозяйственных работ.

Весьма существенной стороной жизни села во второй половине XIX в. стала борьба со старообрядчеством. В 1859 г. в борисовский приход был назначен священник Николай Смирнов. Троицкий храм, бывший к тому времени уже достаточно ветхим, пришёл в аварийное состояние, и поэтому встала необходимость в строительстве нового. Стараниями Н. Смирнова новый тёплый храм, который и ныне стоит на берегу Борисовского пруда, был возведён лишь в 1873 г. Поскольку старообрядцы составляли значительную часть села, они всячески препятствовали сооружению церкви на общинной земле. Поэтому её пришлось строить на усадебной земле священника. Ограниченным размером этого участка и объясняются несколько «урезанный» вид храма, некоторая непропорциональность его формы.

В 1875 г. по инициативе Н.А. Смирнова в селе было открыто земское училище. Судя по данным 1884 г., оно помещалось в деревянном наёмном здании. При училище была библиотека, а посещали его ученики не только из Борисова, но и соседних Братеева и Зябликова. Содержание школы обходилось земству около 1000 рублей в год. Старообрядцы, однако, не признавали официального образования и имели свои частные школы, в которых дети обучались грамоте по псалтырю, чтобы затем участвовать в отправлении церковных служб.

Что касается старообрядческой общины, она была официально зарегистрирована только 13 января 1912 г. Её временный храм находился в доме крестьянина И.В. Балыкова, а незадолго до 1917 г. община выстроила новую одноэтажную деревянную церковь с колокольней, закрытую в 1925 г.

На рубеже XIX-XX вв. продолжаются изменения в наборе сельскохозяйственных культур, выращивавшихся жителями Борисова. Начинается быстрое распространение клубники, которая в 1911 г. занимала уже почти четверть садовых площадей. В 1911 г. в селе было 273 хозяйства, в которых проживало 594 мужчины, 667 женщин. 57,5% хозяйств имели лошадей, только 29,3% — коров. В селе находился третьеразрядный трактир и 4 овощные лавки, кроме земского училища существовала ещё двухклассная церковно-приходская школа, 88% мужчин и 37% женщин в возрасте выше 11 лет были грамотные. При церковном попечительстве имелась богадельня на 3 человека.

В 1926 г. население Борисова составляло 1549 человек. 324 хозяйства имели в своём пользовании 835 гектаров земли, а также 195 лошадей и 105 коров. Зафиксирована 1 кузница, а 10 хозяйств занимались сапожным промыслом. Коллективизация прошла в селе относительно поздно. Лишь в 1931 г. в Борисове был организован колхоз «Красные всходы», который возглавил Г.И. Диков. Позднее колхоз получил имя Ратова, рабочего — пропагандиста колхозов, убитого кулаками. Местный храм был закрыт в 1930-х годах, а его помещение приспособили под склад зерна. В 1960-е годы в нём устроили мотоклуб.

В послевоенное время колхоз, в который были объединены колхозы Братеева и Борисова, получил имя В.И. Ленина. Его председателем в 1950 г. стал Михаил Захарович Захаров, позднее получивший звание Героя Социалистического Труда. Он руководил им вплоть до его ликвидации 1 января 1984 г. При М. 3. Захарове в селе был построен дом культуры «Борисово» с кинозалом на 300 мест. По тем временам это было грандиозное строительство.

Колхоз даже пережил само село. Оно в 1960 г. было включено в черту Москвы, а с 1978 г. его стали сносить. Ныне на его месте раскинулись городские кварталы, а о прежнем Борисове напоминает лишь храм, единственное здание, уцелевшее от села к настоящему времени. В конце перестройки он был возвращен верующим, а 14 сентября 1991 г. в нём прошла первая служба.

Шипилово

Ещё одним селением на территории этого района являлась деревня Шипилово, располагавшаяся в районе современных улиц Маршала Захарова, Шипиловской и Каширского шоссе. Первое, правда косвенное, упоминание о деревне встречается в писцовой книге 1589 г., где при описании земель дворцового села Коломенского говорится о пустоши Бобынино, дворы из которой были «снесены в Шипиловскую деревню». Таким образом, становится понятным, что деревня существовала уже до этой даты.

Следующее упоминание о ней встречается в переписной книге 1646 г., согласно которой в составе владений дворцового села Борисовского находилась «деревня, что было селцо Шипеловское, а Шипилово тож» из 14 дворов, в которых проживали 25 душ мужского пола. Описание 1674—1675 гг. содержит более подробные сведения о деревне: «К селу Коломенскому деревня Шипилова на враге (овраге. — Авт.)… под дворами и огороды усадные земли четыре десятины, животинного выпуску по врагу под деревнею пять десятин, пашни пахотные худые земли сорок шесть четвертей, да перелогу двенадцать четвертей, да лесом поросло одиннадцать четвертей в поле, а в дву потому ж, сена меж поль и по заполью шестьдесят копен, сена ж по Нардуковскому врагу и от Борисова пруда к черногрязкому рубежу по врагом десять десятин, да в Татинцове лугу четыре десятины, а десятину отмыло Москвою рекою, и в Татинцах косить им крестьяном укосное сено. Да в приправочных книгах написано: у села Борисовского садовничьи пашни паханые пять четвертей, пахал наездом деревни Новинок крестьянин Матюшко Игнатьев, да лесом поросло девять четвертей в поле, а в дву потому ж, и по сказке старожильцев деревни Шипилово выборных крестьян Першки Осипова с товарищи, и та пашня и лесная поросль вычищена и припущена села Коломенского к государеве десятинной пашне». В это время в деревне насчитывалось 11 дворов, в которых проживало 34 человека мужского пола.

Дальнейшая судьба деревни типична для окружающих дворцовых селений. В 1763 г. десятинная пашня в дворцовой Коломенской волости была ликвидирована, и крестьяне за определенный оброк получили в своё пользование дополнительные земли. Несмотря на это, пашенной земли и покосов всё равно не хватало, из-за скудости почв урожаи были низкими, и Шипиловские крестьяне, пользуясь близостью Москвы, стали разводить сады и сбывать урожай в городе (в соседнем Борисове располагался дворцовый сад, что, вероятно, способствовало приобретению крестьянами окрестного района необходимых навыков садоводства). Это занятие было весьма выгодным и служило источником благосостояния и зажиточности для деревни вплоть до конца XIX в. В 1797 г. она перешла в ведение удельного Коломенского приказа. По данным 1816 г., в ней было 19 семей (68 мужчин, 60 женщин), а в 1850 г. — 24 семьи (107 мужчин, 123 женщины). Так же как и в окрестностях, часть населения составляли старообрядцы (в 1826 г. их было отмечено 13 человек, а в 1865 г. — лишь трое).

От крепостной зависимости крестьяне освободились только в 1864 г., а за свой надел (около 3 десятин) должны были платить ежегодно в течение 51 года по 4 рубля 14 копеек ежегодно с каждой ревизской души. По сравнению с другими соседними селениями величина надела была достаточно большой, причём вся земля находилась около деревни, а также под селом Братеевом. Но при этом, хотя сама деревня располагалась непосредственно на Борисовском пруде, ловить в нём рыбу крестьянам было запрещено, равно как и в Москве-реке.

По сведениям 1869 г., в деревне проживало 99 мужчин и 117 женщин. Данные 1876 г. зафиксировали здесь 33 хозяйства, 2 трактира, 4 лавки. Крестьяне сеяли рожь, сажали картофель. Хорошо защищённая с севера москворецким береговым валом местность благоприятствовала садоводству, которое приносило в среднем 25 рублей в год на каждую душу. Среди садовых культур преобладали вишня и малина. Большую роль играли покосы: ежегодно на каждого крестьянина с москворецкого луга собиралось до 50 пудов сена. Определённую роль в хозяйстве играли промыслы, общие для всего этого района: женщины изготовляли гильзы для папирос, а в деревне имелись 2 канительные мастерские.

Общий упадок садоводства, характерный для всего окрестного района с конца XIX в., коснулся и Шипилова. Сады вырубались и вытеснялись капустой и частично огурцами. Капустные посадки появлялись даже на полевой земле. С начала XX в. стала быстро распространяться клубника, достигнув к 1911 г. уже 8,61% всех посадок. При малом количестве плодородных заливных земель для успешного ведения хозяйства требовалось постоянное внесение удобрений. Благодаря близости к Москве (всего 12 вёрст от Серпуховской заставы) его покупали в первопрестольной или же собирали на свалках и в городской канализации.

К 1911 г. число хозяйств в деревне выросло до 55, в которых проживали 154 мужчины и 159 женщин. Любопытны данные этого времени о грамотности крестьян: среди мужчин в возрасте выше 11 лет она составляла 80,9%, женщин — 33,6%.

Население Шипилова продолжало увеличиваться и в последующие годы: по данным 1927 г. здесь отмечено 83 хозяйства и 449 жителей. Поскольку деревня разрасталась, в низине вдоль Борисовского пруда возник хутор. Садоводческий характер Шипилова сохранялся и впоследствии. В 1940-е годы здесь имелся колхоз имени 8 Марта, который в 1950 г. после слияния с окрестными колхозами вошёл в состав укрупненного колхоза имени Ленина. Окрестности деревни своей живописностью привлекали кинематографистов: именно здесь снимались такие картины, как «Мичурин», «Ошибка резидента» и «Судьба резидента».

В 1960 г. Шипилово было включено в черту Москвы, а в 1970-е годы здесь развернулось массовое жилищное строительство. Ныне о ней напоминают лишь названия Шипиловских улиц и проезда.

Останкинский

Своё название этот московский район получил от села Останкина. Первое его упоминание в сохранившихся источниках содержится в одной из межевых книг 1558 г. соседнего села Ростокина.

Останкино

В писцовых книгах XVI в. названо как сельцо Осташково на суходоле, находившееся в Манатьином, Быкове и Коровине стану Московского уезда и значившееся в 1584 г. вотчиной «за Васильем Яковлевым Щелкаловым, что было преж сего поместье за немчином за Орном».

Василий Яковлевич Щелкалов был одним из выдающихся деятелей рубежа XVI-XVII вв. Он участвовал во многих дипломатических переговорах, с 1579 по 1594 г. служил думным дьяком, занимал должность печатника, т.е. хранителя государственной печати и заведующего личной царской канцелярией. В 1594 г. он сменил своего старшего брата Андрея в Посольском приказе, а через 10 лет дослужился до чина окольничего. После смерти Василия Яковлевича в 1610 г. сельцом владел его сын Иван.

В Смутное время Осташково было разорено, а Троицкая церковь сожжена. В 1617 г. это имение досталось боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому, который приступает к его обустройству. Писцовая книга 1624 г. застаёт здесь боярский двор и другой двор, в котором жили деловые люди. К селу «тянула» слободка Бояркина, Марьина тож, на речке Копытенке (в 1584 г. была пустошью), в которой на оброке значились 63 бобыльских двора, «под той слободкой мельница в одно колесо». В селе же упомянут пруд.

В 1625—1627 гг. Иван Борисович Черкасский строит в селе новую Троицкую церковь, при которой в 1633 г. значился двор попа, а в приходе помимо усадьбы было 22 бобыльских двора. После него Останкино (так стало называться село) с деревней Марьино перешло к его племяннику князю Якову Куденетовичу Черкасскому, при котором в селе значились двор боярский, дворы приказчика и псарский, 37 дворов людских задворных (39 человек).

Яков Куденетович был боярином, а при царе Алексее Михайловиче участвовал в войне с Польшей. Кроме Останкина он владел также селом Никольским на речке Химке и деревней Захарково на северо-западе современной Москвы. Всего же у него числилось 20 тыс. десятин земли и свыше 15 тыс. крепостных.

В 1667 г. Останкино принадлежало сыну Якова Куденетовича — князю Михаилу Яковлевичу Черкасскому. Он также дослужился до боярского чина, много сделал для развития Сибири, в бытность свою тобольским воеводой. Человеком он был далеко не бедным, имея 44 тыс. десятин земли и 55 тыс. крепостных. При нём село становится одной из крупнейших подмосковных усадеб того времени. Судя по описанию 1678 г., в селе помимо сокольничьего двора, где было 15 человек дворовых людей, имелись дворы приказчика, псарный, 55 дворов дворовых и задворных людей (140 человек). В деревне Марьиной значились 2 двора «дворовых служних», 20 дворов бобыльских (71 человек), «да в тех же дворах 8 семей захребетников, людей в них 20 человек» и двор скотный.

В 1678—1683 гг. крепостной Черкасских каменных дел мастер П.С. Потехин строит в Останкине каменную Троицкую церковь, самое старое из сохранившихся здесь сооружений. Решение о возведении церкви было принято Михаилом Яковлевичем Черкасским в 1677 г., и уже 15 сентября патриарх Иоаким выдал ему храмозданную грамоту на её постройку взамен обветшавшей каменной. Хотя Потехин при создании храма исходил из распространенного тогда типа бесстолпного пятиглавого храма, стоящего на подклете с сомкнутым сводом, он всё же создал оригинальное произведение, поражающее не только общей сложностью «хоромной» композиции объёмов, но и богатым убранством, покрывающим здание снизу доверху. Декоративные формы необычайно разнообразны: стены почти не видны за ширинками, поясами-карнизами, архивольтами кокошников и арок, расцвеченных ценинными изразцами. Помимо этого зодчий использовал белый камень, предвосхищая его широкое применение десятилетием позднее в зданиях «московского» или нарышкинского барокко. Своеобразие силуэту храма придаёт увеличенная пучина глав при уменьшенной толщине их барабанов. Высокая, стройная и нарядная, она вошла в историю русского искусства как интересное произведение московского зодчества последней четверти XVII в. Окончательно храм после длительной внутренней отделки был освящён лишь 3 июня 1692 г.

В 1704 г. в Останкине отмечены: боярская усадьба, дворы приказчика и конюшенный, а также 62 двора задворных, поваровых, служних, конюховых и садовниковых, людей в них 120 человек и 20 дворов солдатских, в них 24 человека.

С 1719 г. доставшимся по наследству Останкином владеет князь Алексей Михайлович Черкасский (1680—1742). Свою деятельность он начинал в Сибири ещё при отце, а в правление Екатерины I был пожалован чином тайного советника, стал сенатором. При Анне Иоанновне он стал кабинет-министром. Большую часть времени он проводит в Петербурге. Только с 1739 г. он вновь смог заняться своей подмосковной. Останкино становится местом проведения празднеств, охотничьих и других увеселений. За несколько лет до этого, в 1731 г., он расширил имение, прикупив у Голицыных село Ерденево, располагавшееся к северо-востоку от Останкина, близ Яузы.

Алексей Михайлович был дружен с известным писателем того времени князем Антиохом Кантемиром и хотел даже выдать за него свою единственную дочь Варвару Алексеевну (1711—1767), но этот брак не состоялся. В 1743 г. дочь A.M. Черкасского вышла замуж за графа Петра Борисовича Шереметева, сына петровского фельдмаршала и одного из богатейших людей своего времени, владельца знаменитой усадьбы Кусково. В роду Шереметевых Останкино оставалось вплоть до 1917 г.

Жизненный путь Петра Борисовича Шереметева (1713—1788) начался с того, что после рождения он был записан прапорщиком в гвардейский Преображенский полк и в 16 лет уже числился капитан-поручиком. В 47 лет он достиг званий генерал-аншефа и генерал-адъютанта, а при Екатерине II стал сенатором. Но позднее, после кончины супруги и дочери он удалился от двора и перебрался в Москву.

При Петре Борисовиче Останкино перестраивается, но его планировка, судя по плану 1766 г., остаётся предельно простой: дорога из Москвы проходит мимо плотины пруда, за ним церковь и почти квадратной формы регулярный сад, пересечённый крест-накрест и по диагоналям прямыми аллеями. В торце главной аллеи, проложенной в северном направлении от церкви, — господский дом. К саду с трёх сторон примыкает лес, а с востока — небольшая слободка.

Хозяин усадьбы живёт в Кускове. Там же он предпринимает и основные строительные работы. Останкино в этот период для него является главным образом хозяйственным имением, где в теплицах выращивали лимоны, персики, гранаты, миндаль, фиговые и оливковые деревья. К этому времени в саду имелись пять оранжерей, питомник, где выращивали сибирский кедр, цветники.

Основной период формирования усадебного ансамбля в Останкине наступил в конце 1780-х годов, когда имение наследует сын П.Б. Шереметева — Николай Петрович (1751—1809). Именно он сделал из этого подмосковного села великолепную усадьбу. В его руках оказалось 210 тыс. крепостных, а владения раскинулись в 17 губерниях и насчитывали 825 тыс. десятин земли. В отличие от отца и деда, его не увлекала ни военная, ни гражданская служба. Свободное время он посвящал музыке, театру, изобразительному искусству. Он прекрасно образован, учился в Лейденском университете, четыре года путешествовал по Европе, знакомясь с искусством и архитектурой, собирая богатую библиотеку, имел связи с самыми видными людьми своей эпохи. В Кускове и Останкине он отбирает крестьянских детей, обучает их пению и танцам, составляет актёрскую труппу.

Увлечённый театром, он решается построить здесь специально оборудованный дворец-театр. При этом Останкино явно предпочитается роскошному Кускову — усадьбе, украшенной и благоустроенной его отцом. По предположению Ю. Шамурина, Н.П. Шереметев предпочел Останкино из-за крепостной актрисы П.И. Ковалевой (1768—1803), дочери кусковского кузнеца, которую любил и хотел избавить от лишних унижений, так как в Кускове «все напоминало о её скромном происхождении и прежней жизни». Работы начались в январе 1792 г.

К проектированию своей останкинской резиденции Н.П. Шереметев привлёк лучшие творческие силы, но при этом основные решения принимал сам, отбирал и оценивал проекты, давал указания авторам, имея в виду свой замысел — создать дворец, где должны найти место обширная библиотека, кабинет, картинная галерея, театр и жилые помещения для многочисленных гостей. При строительстве приходилось постоянно учитывать чертежи, присылавшиеся хозяином усадьбы из Петербурга. Быть может поэтому начавший строительство дворца московский зодчий Ф. Кампорези уходит с осени 1793 г., и дальнейшие работы ведутся под руководством крепостных архитекторов А.Ф. Миронова и Г.Е. Дикушина, ранее строивших в Кускове, а первая роль принадлежит талантливому ученику В.И. Баженова — П.И. Аргунову. Павел Иванович Аргунов (1768—1806) был сыном Ивана Петровича Аргунова (1727—1802), управляющего петербургским домом Шереметевых, а с 1788 г. возглавившего останкинское хозяйство. Он был известен как живописец. Помимо старшего сына Павла, строителя дворца, по художественной стезе пошёл и его средний сын Николай, художник-портретист, кисти которого принадлежит портрет Павла I, висящий в Пунцовой гостиной Останкинского дворца. Впоследствии он стал академиком Петербургской академии художеств.

Дворец и парк спланированы строго симметрично по отношению к главной композиционной оси всего ансамбля, которая проходит через парадные ворота и вход во дворец, продолжаясь затем по центральной парковой аллее. Шестиколонный, свободно стоящий на рустованном выступе первого этажа портик коринфского ордера нарядно оформляет центральную часть, над которой возвышается бельведер с куполом, венчающим здание. Боковые ризалиты со стороны парадного двора обработаны колоннами ионического ордера. Парковый фасад дворца украшен десятью ионическими колоннами, а его боковые выступы — парными колоннами того же ордера с тройным венецианским окном между ними, завершённым веерным архивольтом.

Центральное место во дворце занимает театр. Своими размерами, роскошью постановок и совершенством техники сцены останкинский театр не уступал лучшим театрам Европы. Его зал, имеющий в плане вид усечённого овала, вмещает амфитеатр и небольшой партер. Амфитеатр окружён коринфской колоннадой, за которой расположены ложи для зрителей. Отделка стен, лож и колонн выдержана в светло-голубых и розовых тонах. В тех же тонах расписан и плафон зала. Сам же зал вмещал 250 зрителей, при том, что в представлениях нередко было занято до 200 и более крепостных актеров. Впрочем, набирать крепостных актеров Шереметеву не составляло большого труда. По данным 1765 г., у Шереметевых числилось 1093 человек дворни, в 1799 г. — 1000 человек, в 1801 г. — 1130.

Большое внимание было уделено акустике зрительного зала. Сцена театра по тому времени была прекрасно механизирована. При помощи особых устройств она могла легко объединяться со зрительным залом, быстро превращаясь в удобное помещение для танцев или банкетов.

Хотя театр занимал лишь часть главного дома, все его интерьеры могут рассматриваться как театральные помещения. Некоторые из них, кажущиеся сейчас вполне самостоятельными, первоначально были лишь преддверием театрального зала и даже частью лож; другие использовались как своеобразные фойе. Особенностью планировки дворца было то, что она допускала сравнительно широкое применение маскировочных вставных щитов, которые могли устанавливаться или убираться, сокращая объёмы комнат и галерей, или, напротив, открывая новые пространства, ведущие в другую часть дворца.

В его залах были собраны ценные произведения живописи и скульптуры, редкие гравюры, изделия из хрусталя и фарфора. В отделке помещений наряду с дорогими и редкими породами: палисандром и розовым деревом использовались и обычные породы — сосна, берёза, дуб и вяз. Интерьеры дворца расписаны крепостными живописцами Н.П. Шереметева — Г. Мухиным, С. Калининым, Н. Аргуновым и др.

Постройка дворца повлекла перепланировку и расширение старого парка, который вышел далеко за пределы придворцовой части. К северу от неё был выкопан большой пруд, берегам которого были приданы «естественные» очертания полуостровов и заливов. Прогулка вдоль пруда, катания на лодках, ночные фейерверки на воде входили в программу останкинских увеселений того времени. Аллеи уводили гуляющих к дальним дубравам, в глубины лесного массива, служившего раньше охотничьими угодьями. Лес пересекался живописной долиной речки Каменки, на которой в ту пору было устроено шесть больших и малых прудов. Вдоль правого, более возвышенного берега шла прогулочная дорога к Яузе, подводившая к наиболее выразительным видовым точкам.

Окончательно Останкинский театр был открыт в июле 1795 г., когда здесь был дан спектакль «Зелмира и Смелой, или Взятие Измаила» И. Козловского, посвящённый известной победе А.В. Суворова. Здесь играла знаменитая актриса Прасковья Ивановна Жемчугова-Ковалева (впоследствии графиня Шереметева). Многих артистов Шереметев выписывал сюда из принадлежавшей ему курской слободы Борисовки. Декорации для спектаклей исполняли по рисункам знаменитого Пьетро Гонзаго крепостные художники Григорий Мухин, Кондратий Фунтусов и Семён Семёнов.

В памяти современников остались легенды о поражавшей всех сказочной роскоши, с которой ставились пьесы. В постановке «Самнитских браков» участвовало более трёхсот крепостных актеров. Костюмы артистов отличались богатством: наряды актрис были обшиты бриллиантами, принадлежавшими графу. Гремела роговая музыка, палили пушки, хор сопровождал с оркестром эту сложную постановку. Праздник, по обычаю, заканчивался фейерверком. Английский путешественник, посетивший Останкино, писал, что увиденное напомнило ему фантазии арабских сказок. Впрочем, встречаются и другие отзывы. Известный историк Н.М. Карамзин, побывавший здесь, отозвался о дворце не слишком лестно, говоря, что его «положение совсем некрасиво. Дом велик, в украшениях заметен мелочный вкус. Всего лучше древние кедры, привезённые князем М.Я. Черкасским из Сибири, где он был губернатором».

В апреле 1797 г. в Москве происходила коронация Павла I, и Николай Петрович, который дружил с ним с детства, решил подготовить сюрприз новому императору. По преданию, когда государь подъезжал к густой роще, окружавшей усадьбу, вдруг деревья упали разом, и перед ним открылась великолепная картина Останкина. Оказывается, у каждого заранее подпиленного дерева стоял человек и по данному сигналу сваливал его. Рассказывают, что Павел I чрезвычайно удивился этой поистине театральной смене декораций.

Но спектакли и представления продолжались в Останкине недолго. П.Н. Шереметев переехал в Петербург и перевёл туда лучших актёров и музыкантов. Занятый в северной столице, он стал уделять всё меньше и меньше внимания своей подмосковной. Золотой «екатерининский» век уходил в историю, а вместе с ним уходили в небытие и роскошные праздники. Правда, ещё один роскошный праздник Останкино при нём все же увидело: осенью 1801 г. здесь принимали Александра I, приехавшего в первопрестольную на коронацию. Приём сопровождался пышным обедом, фейерверком и иллюминацией вдоль всей дороги к имению.

В 1801 г. Николай Петрович Шереметев наконец оформил свой брак с Прасковьей Ковалевой. Она получила вольную всего за три года до свадьбы. Тем не менее союз с ней удалось оформить, лишь найдя польского шляхтича Ковалевского, якобы отца Прасковьи. Венчание происходило в Москве. В 1803 г. у супругов родился сын Дмитрий, ставший законным наследником графа, а вскоре после его рождения Прасковья Ивановна умерла.

В 1817 г. в Останкине состоялись празднества во время пребывания прусского короля Вильгельма III и его зятя, будущего императора Николая I с супругой. В программе их пребывания значились хор певцов и пьеса «Семик, или Гулянье в Марьиной роще» с хороводами и последующим выступлением цыганского хора с модной тогда певицей Стешей. Завершилось действие балетным дивертисментом. В это время владельцем Останкина был 14-летний сын Н.П. Шереметева Дмитрий, и организацией праздника занимались его опекуны.

При новом владельце Останкино окончательно теряет свой блеск. Свидетельство этому — слова А.С. Пушкина, написанные в начале 1830-х годов: «Подмосковные деревни также пусты и печальны. Роговая музыка не гремит в рощах Свирлова и Останкина. Плошки и цветные фонари не освещают английских дорожек, заросших травой, а бывало уставленных миртовыми и померанцевыми деревцами. Пыльные кулисы домашнего театра тлеют в зале».

В 1836 г. Дмитрий Николаевич Шереметев женился на своей дальней родственнице Анне Сергеевне Шереметевой, и к его бракосочетанию в Останкине произвели ещё одну перестройку — снесли старые постройки и на их месте возвели павильоны боковых галерей.

Дмитрий Николаевич служил в кавалергардах, но за 15 лет службы дошёл лишь до чина ротмистра. Не преуспел он и по гражданской службе. Современники отзывались о нём нелестно как о человеке апатичном и неспособном наслаждаться даже своим богатством. В 1850 г. он вышел в отставку и жил в уединении. Однако своё расположение к нему проявлял будущий император Александр II и перед своей коронацией в Москве в августе 1856 г. изъявил желание остановиться у него в Останкине. Для этого Дмитрий Николаевич отремонтировал дворец и построил новую подъездную дорогу от Ярославского шоссе. В 1857 г. император с супругой вновь остановился в Останкине. Полагают, что именно здесь им был подписан рескрипт о создании «Секретного комитета для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян». Во всяком случае, ещё долго владельцы усадьбы показывали чернильницу, связанную с именем императора.

XIX век ознаменовался появлением в Останкине дачного промысла. Первые дачи в Останкине появились примерно в 1820-е годы. По рассказам, первым сюда переехал некий грек Чумага из Свиблова, который долго жил здесь, устраивая в своем саду балы. В Останкине снимали дачи артисты московских театров, в частности московского Петровского театра. В саду они устраивали концерты, а желающие могли посетить дворец и парк Шереметевых в отсутствие хозяев.

К концу XIX в. земли Останкино продолжают застраиваться дачами, экономические нужды заставляют хозяев имения рассматривать его не только как уникальный художественный музей, но и как источник доходов: в оранжереях выращивают цветы на продажу, огороды и дачные участки сдаются в аренду. Останкинский парк становится местом прогулок горожан, по берегам речек и в дубравах устраиваются праздничные гулянья. Останкино москвичи посещали довольно часто: в особенности было известно гулянье на Троицын день. Но всё-таки из-за сравнительной удалённости посещаемость Останкина была несколько меньше, чем других известных мест. Устройство гуляний было типично для того времени — для удовольствия посетителей в парке имелись самовары с чаем, закуски, а по левую сторону парка находился деревянный театр, в котором четыре раза в неделю играла музыка. По данным 1884 г., в Останкине значились дворец, 3 сторожки, кумысное заведение, мастерская по изготовлению тесьмы, колониальный магазин, рейнский погреб, трактир и 92 двора с 201 жителем, 2 пруда.

Владелец Останкина Дмитрий Николаевич Шереметев был женат дважды. От первого брака с Анной Сергеевной Шереметевой (умерла в 1849 г.) он имел сына Сергея. В 1857 г. он женился на Александре Григорьевне Мельниковой, от союза с которой через два года родился сын Александр. В дальнейшем именно ему досталось Останкино. В 1913 г. Александр Дмитриевич передал Останкинский парк в аренду Франко-Бельгийской компании на 99 лет, а в 1917 г. навсегда покинул Россию.

В декабре 1917 г. Комиссия по охране искусства и старины Моссовета берёт под опеку все ценности останкинского ансамбля. В 1919 г. он становится государственным музеем, так же как и многие подмосковные дворянские усадьбы. В 1930-е годы многие из них были закрыты. Однако Останкину в этом плане повезло. В 1938 г. он был назван Музеем творчества крепостных, и у большевиков не поднялась рука закрыть его. Более того, в 1936 г. в нём начались восстановительные работы, большую помощь и консультации для которых оказал Павел Сергеевич Шереметев, племянник последнего владельца. Само же Останкино в 1937 г., в столетнюю годовщину гибели А.С. Пушкина, было переименовано в Пушкинское (впрочем, это название не прижилось). С 1992 г. музей стал называться московским музеем-усадьбой «Останкино».

Ерденево

По соседству с Останкином находилось ещё одно село — Ерденево, располагавшееся по обе стороны притока Яузы — речки Каменки. Память о старинном селе, прекратившем существование более двухсот лет назад, долгое время сохранялась в названии Ерденевской дороги из деревни Марьино в Останкино, а в середине XX в. — в названии застроившегося вдоль этой дороги Ерденева переулка (в районе нынешней улицы Цандера).

Первые сведения о нём дошли от конца XVI в., когда это было село с церковью Покрова Богородицы. В Смутное время село было уничтожено и превратилось в пустошь, которая числилась в 20-х годах XVII в. за владельцем соседнего Свиблова — Львом Афанасьевичем Плещеевым. Писцовая книга 1624 г. отметила здесь лишь места, где ранее стоял храм, четыре двора церковного причта и 10 крестьянских дворов.

Имение Л. А. Плещеева впоследствии было разделено между сыновьями. Ерденево досталось Фёдору Львовичу Плещееву, при котором Ерденево заселяется и становится сельцом. Фёдор Львович скончался в 1673 г., и затем Ерденевом владели его вдова Марфа с детьми Семеном и Фёдором Фёдоровичами Плещеевыми. При них, по описанию 1678 г., здесь значились двор вотчинника, где жили три семьи конюхов (8 человек), двор скотный, в нём деловых людей 6 человек и 2 человека скотников, два двора деловых людей (10 человек), дворы повара и конюха, два двора «приспешников» (4 человека), и на мельнице 2 человека. Отмечен также сад.

Стольник Фёдор Фёдорович Плещеев построил в Ерденеве деревянную церковь Покрова Богородицы, и оно стало числиться селом. Фёдор Фёдорович скончался в 1700 г., и по его духовному завещанию село досталось князю Борису Алексеевичу Голицыну. В составленном по этому поводу описании сообщалось, что здесь находились «церковь во имя Покрова Пресвятыя Богородицы древяная со всяким церковным строением, двор вотчниников с садами, двор конюшенный, двор скотный со всяким дворовым и хоромным строением пусты, да 11 мест дворовых пустых, да на речке Лихоборке мельница наливная, двон жерновы, в одном анбаре со всяким мельничным строением, двор мельника пуст». Полное отсутствие в имении жителей объяснялось не эпидемией, а тем, что Фёдор Плещеев перед кончиной, следуя старинному обычаю, отпустил всех своих крепостных людей на волю.

Неудивительно, что Борис Алексеевич Голицын, получив это имение, вынужден был поселить здесь своих людей, и, по описанию 1704 г., тут кроме господской усадьбы значились два двора кабальных (8 человек) и два двора крестьянских (8 человек). Именно с этого времени начинается упадок села: господский дом надолго остается без прислуги и обслуживавших обширное хозяйство конюхов и скотников.

После Бориса Алексеевича Голицына село принадлежало его сыну князю Сергею, а от него перешло к его двоюродному брату Сергею Алексеевичу Голицыну. В 1731 г. тот продал его владельцу соседнего Останкина князю Алексею Михайловичу Черкасскому. Видимо, крестьяне бежали от нового владельца к прежним хозяевам, поскольку в делах этого времени упоминается обращение сестёр Голицыных с просьбой продать им беглых крестьян из Ерденева. Достаточно быстро эти земли запустевают, и в 1743 г. Ерденево записано уже как пустошь, перешедшая в качестве приданого к графу Петру Борисовичу Шереметеву, который женился на Варваре Алексеевне Черкасской. Последний раз название села встречается в документах под 1757 г., и с этого времени Ерденево исчезает как поселение, а его земли общей площадью 362 десятины (из них 106 десятин покосов, 245 десятин леса и 9 десятин неудобья под речками и дорогами) вошли в состав останкинского имения.

Отрадное

Хотя название московского района Отрадное появилось на карте лишь в советское время, историю этих мест можно проследить, по крайней мере, с XVI в.

В одном из документов середины XVI в. здесь упоминается село Лысцево. В годы Смутного времени начала XVII в. оно было уничтожено и превратилось в пустошь, которая в 1620 г. вместе с селом Свиблово была пожалована стольнику Льву Афанасьевичу Плещееву «за московское осадное сиденье королевичем приход» (оборона Москвы от польского королевича Владислава в 1618 г.). Далее вплоть до XVIII в. она принадлежала роду Плещеевых, а в первой половине этого столетия вошла в останкинскую вотчину киязей Черкасских.

Поселения здесь более не существовало, а о хозяйственной деятельности напоминала лишь мельница с прудом на речке Лихоборке, которую московская контора графов Шереметевых сдавала в аренду различным лицам за 100 рублей ежегодной платы.

С началом промышленного переворота в России большинство мельничных мест начинает приспособляться для более доходных заведений. В 1832 г. мельница на Лихоборке была сдана для устройства прядильни за 2600 рублей в год серпуховской купчихе Е.Е. Варгиной. В 1843 г. в источниках впервые встречаются документальные сведения о «сельце Лихоборка близ Свиблова», представлявшем собой ряд фабричных корпусов и общежитий для рабочих. В это время здесь числилась шерстоткацкая фабрика иностранца Ф.И. Вильдена с 24 машинами и 100 рабочими, производившая «внутренние и кяхтинские сукна» на 101 тыс. рублей ежегодно.

В 1859 г. тут уже значится самоткацкая красильная и набивная фабрика потомственной почетной гражданки Александры Семёновны Кузнецовой. Это было довольно крупное предприятие, имевшее 26 производственных построек и 4 здания для жилья рабочих. Водяной двигатель и 9 паровых машин приводили в действие механические «самоткацкие» станки, вырабатывавшие бумажные и полушерстяные ткани. Набивные машины наносили на ткань сложный рисунок. Количество рабочих колебалось от 185 до 280 в 1870-х годах и от 300 до 480 в 1880-х годах.

В начале XX в. совладельцами фабрики значились Кузнецов и П. Сусоколов. Последний действовал с размахом и даже провёл к ней от Дмитровского шоссе подъездную дорогу. Однако положение рабочих было хуже, чем на соседних предприятиях. В архиве уездного полицейского управления сохранились сведения о проходившей здесь в 1905 г. стачке, в ходе которой рабочие добились определенных уступок со стороны хозяев.

По данным 1912 г., предприятие входило в состав «Товарищества мануфактур С. Моргунова и П. Сусоколова». В начале 1920-х годов в связи с кризисом производства фабрика прекратила свою работу и более её не возобновляла.

Но не только фабрика определяла характер здешних мест. Вокруг неё, по левому берегу Лихоборки тянулись луга, на которые в XVIII — первой половине XIX в. каждое лето направлялись крестьяне из отдалённых деревень шереметевской вотчины — Белянинова (к северу от Москвы, в нынешнем Мытищинском районе) и ряда других. После отмены крепостного права Шереметевы сохранили эти земли за собой. В конце XIX в. их стали сдавать в аренду предприимчивым огородникам под плантации клубники. Ежегодная плата составляла от 50 до 150 рублей за десятину, что обеспечивало довольно приличный доход Шереметевым, но при этом не оставались в проигрыше и арендаторы.

В начале 1930-х годов опустевшие фабричные постройки и прилегающие земли были переданы Тимирязевской сельскохозяйственной академии для организации учебно-опытного хозяйства. Позднее оно стало самостоятельным совхозом «Отрадное». Его земли занимали обширное пространство к северу от речки Лихоборки до деревень Казеево и Слободка.

В 1960 г. здешняя территория вошла в состав Москвы. Совхоз прекратил своё существование, а его название перешло на новый район, где развернулось массовое жилищное строительство.

Казеево

Ещё одним селением, когда-то располагавшимся на территории района (на месте нынешних Северного бульвара и Юрловского проезда), являлась деревня Казеево. Её история тесно переплелась с судьбами соседних Медведкова и Леонова. По имеющимся в нашем распоряжении источникам её можно проследить с 1620-х годов, когда владелец Медведкова князь Дмитрий Михайлович Пожарский выделил из родовых владений своей сестре Дарье и её сыну Ивану три пустоши — Казеево, Федоркино и половину Подберезья. Дарья Михайловна вышла замуж за Ивана Никитича Хованского, владельца соседнего Леонова, и с тех пор на протяжении полутора столетий эти земли принадлежали Хованским. Новые владельцы заселили пустошь, и она вновь превратилась в деревню. В 1658 г. после смерти И.Н. Хованского Казеево перешло к его вдове Дарье Михайловне, а в 1671 г. досталось их детям — Петру и Ивану Ивановичам Хованским, которые разделили деревню пополам, «поставив межи и грани». Описание 1678 г. отмечает на половине старшего из братьев, Ивана, два двора кабальных и два двора деловых людей. У князя Петра числилось три семьи кабальных и три — задворных людей.

После смерти Ивана Ивановича Хованского его владения достались брату Петру, а затем сыну последнего Василию Петровичу Хованскому (1694—1746). После Василия Петровича и его жены Екатерины Петровны у Леонова и Казеева оказалось девять владельцев, не считая дочери Натальи, вышедшей замуж за князя П.Н. Трубецкого. В подобных условиях у имения не оказалось настоящего хозяина, и в итоге в 1758 г. Леоново и Казеево были заложены за 7 тыс. рублей (165 десятин земли за 5 тыс. рублей и 68 душ крепостных по 30 рублей за душу). Сохранившаяся опись имущества казеевских крестьян даёт некоторое представление об их быте. Так, у одной из крестьянских семей, состоявшей из 9 человек (глава семьи с женой, их сын с женой и четырьмя детьми, холостой младший сын), в хозяйстве имелись 4 лошади, 3 коровы, 2 телицы, бык, 2 телёнка, 10 овец и 15 кур. Позднее имение было выкуплено на аукционе старшим братом лейб-гвардии капитаном Александром Васильевичем Хованским за 7505 рублей. Но в 1767 г. оно навсегда ушло из рода Хованских, будучи проданным графу Павлу Григорьевичу Демидову.

Новый владелец имения занимался в основном Леоновом, а Казеево при нём отошло на второй план. Сразу после смерти Павла Григорьевича его наследники продали имение гвардии поручику Николаю Ивановичу Пономареву за 120 тыс. рублей ассигнациями. В эту сумму вошла и цена за 44 ревизские души крестьян Казеева, оцененные по 350 рублей каждая.

В 1825 г. Н.И. Пономарев продал Леоново, но при этом Казеево оставил за собой. В 1830 г. он заложил деревню Петербургскому опекунскому совету, но расплатиться с ним так и не смог. Более того, в 1858 г. к набежавшим процентам добавился ещё один его долг — Заёмному банку. После реформы 1861 г. казеевские крестьяне оставались временнообязанными его дочери баронессы фон Дризен, выплачивая ей ежегодно 529 рублей серебром. Однако в 1868 г. накопившихся на имении долгов оказалось настолько много, что власти незамедлительно потребовали от неё предоставить выкуп крестьянам, чтобы окончательно рассчитаться с задолженностью по залогу.

После ликвидации временнообязанных отношений источники рисуют достаточно благоприятное состояние местных крестьян. Росту их благосостояния способствовало развитие молочного животноводства. По сведениям 1882 г., около четверти хозяйств имели по три и более коров на двор. Средний урожай ржи колебался в зависимости от погодных условий от сам-пяти до сам-восьми. В среднем на каждый двор ежегодно заготавливалось до 70 пудов сена. Определённый достаток приносил и развивавшийся дачный промысел. Относительно Казеева авторы книги «Окрестности Москвы» в начале XX в. отмечали: «Воздух… отличается чистотой и свежестью; соседство с такими прекрасными местностями, как Останкино, Медведково, Ростокино, а также удобство сообщения делают это место одним из лучших дачных мест под Москвой. Нет никакой сырости…»

В советское время история деревни практически не отличалась от соседних. Она входила в состав Сабуровского сельсовета. По переписи 1926 г., в Казееве значилось 52 двора и 282 жителя, а в 1939 г. население возросло до 637 человек (с учётом приезжих работников совхоза «Отрадное»). Серьёзным подспорьем для местных колхозников стала продажа фруктов, овощей и особенно цветов в Москве и в Лосиноостровске. Старожилы вспоминали, что на станции Лосиноостровской всем другим предпочитали именно казеевских цветоводов.

В 1960 г. Казеево вошло в состав Москвы. С момента массовой застройки оно ушло в небытие, не оставив по себе памяти даже в топонимике.

Владыкино

Одним из древнейших селений на территории этого района столицы являлось село Владыкино. Хотя в сохранившихся источниках оно впервые упоминается лишь в 1511 г., у нас есть возможность предположить, что оно существовало по крайней мере уже двумя столетиями раньше. Тот факт, что до середины XVII в. Владыкино именовалось Вельяминовом, позволяет предположить, что в XIV в. здесь находилась обширная вотчина бояр Вельяминовых, долгое время занимавших важнейший пост московских тысяцких.

Впоследствии село перешло во владение московского Богоявленского монастыря, являвшегося родовым богомольем представителей этого рода. Судя по писцовой книге 1584 г., в селе находились церковь Николая Чудотворца, стоявшая «без пения», монастырский и челядинный дворы и 3 крестьянских двора.

В годы Смуты начала XVII в. храм был уничтожен. У монастыря не хватало средств для восстановления своего имения, и с 1624 г. Вельяминово значилось вотчиной боярина князя Ивана Ивановича Шуйского. По описанию этого года в селе отмечены двор вотчинника, в котором жили «деловые» люди, два крестьянских и четыре бобыльских двора с 16 душами мужского пола. Около 1627 г. И.И. Шуйский построил в селе деревянную церковь Рождества Богородицы.

Иван Иванович Шуйский скончался в 1638 г., а вместе с ним пресёкся и его род. По духовному завещанию владельца Вельяминово вновь отошло к Богоявленскому монастырю. По описанию 1646 г., здесь отмечены монастырский двор, 4 крестьянских и 1 бобыльский двор, где проживало 10 человек.

Однако обитель владела Вельяминовом очень недолго. Это владение приглянулось всесильному патриарху Никону. В 1653 г. архимандрит Богоявленского монастыря променял Вельяминово вместе с соседней деревней Марфино на два села в Московском и Коломенском уездах. Патриарх решил устроить здесь свою загородную резиденцию и для начала переименовал Вельяминово во Владыкино (от слова «владыка»).

Уже в следующем году Никон возводит здесь церковь во имя Иверской иконы Божьей матери и сам освящает её 9 апреля 1654 г. в присутствии царя Алексея Михайловича. При выборе посвящения храма, вероятно, немаловажную роль сыграло особое покровительство Никона в бытность его новгородским митрополитом Иверскому монастырю, находившемуся неподалеку от Новгорода.

Однако деятельность честолюбивого Никона, пытавшегося поставить светскую власть под опеку духовной, не была успешной. И хотя в итоге он был лишён патриаршего сана, Владыкино продолжало оставаться домовым селом московских патриархов. По описанию 1678 г., во Владыкине отмечены «становой» двор патриарха, в котором жили посельский старец и приказчик, дворы: скотный, конюшенный, земского дьячка, садовника, мельника и 11 крестьянских и бобыльских дворов. К селу «тянула» деревня Лихоборка из 15 дворов. Всего с имения в патриаршую казну шло ежегодно 8 с небольшим рублей дохода.

Но патриархи и не стремились сделать из Владыкина доходного имения. Главным предназначением села было размещение в нём официальной загородной резиденции. Документы Патриаршего приказа зафиксировали довольно любопытные детали их пребывания здесь. Так, 21 сентября 1697 г. для «похода святейшего патриарха Адриана в село Владыкино» были отпущены следующие припасы: полтора ведра вина «ренского», два ведра церковного, три ведра мёду вишнёвого, ведро малинового, два ведра светлого, шесть вёдер меда легкого, десять вёдер меда «выкислового», семь вёдер меда черничного, двадцать вёдер мёда «братского», пять вёдер пива «мартовского», три ведра пива «приварного». Лично для патриарха был приготовлен «мешочек пивца легкого» ( «бражки тож», — уточняет документ), мешочек кислых щей, два ведра браги. Но этим перечень припасов не ограничивался. Источник упоминает, что в расход пошли ещё три бочки пива «простого астраханского», каждая по 18 вёдер, и в качестве редкости — 10 лимонов. Очевидно, это были припасы, находившиеся в самом Владыкине. Через четыре дня после сделанных распоряжений патриарх в субботу 25 сентября прибыл в своё село и «по именному его приказу поены на погребе подъдьяконы и певчие походные и дворяне пивом и мёдом, стремянные и стряпчие конюхи поены ж пивом и мёдом, крестьяне, которые были с обиходами, поены же». Бывал здесь и юный Пётр (патриаршие документы зафиксировали его пребывание во Владыкине 19 мая 1690 г.).

Однако после смерти патриарха Адриана Пётр I не стал назначать его преемника и упразднил патриаршество. Как следствие этого, Владыкино начинает постепенно терять блеск загородной патриаршей резиденции. По описанию 1704 г., здесь числились лишь 16 крестьянских дворов и двор земского дьячка.

Некоторое возрождение села пришлось на 20-30-е годы XVIII в., когда в августе 1722 г. по указу Петра I и приговору Синода Владыкино было отдано во владение архиепископу псковскому и нарвскому Феофану (Прокоповичу), в прошлом киевскому монаху, затем ставшему местоблюстителем патриаршего престола. Будучи сподвижником государя, он активно поддерживал его реформы. Бывая в Москве, архиепископ Феофан заезжал и в своё село, принимал здесь друзей, посетителей. Именно во Владыкине в 1730 г. его посетила только что вступившая на престол императрица Анна Иоанновна.

Однако после кончины Феофана в 1736 г. Владыкино было отписано в Казённое ведомство. В 1773 г. в нём насчитывалось около 20 крестьянских дворов. Позднее здесь появляются домашние ткацкие мануфактуры: у крестьянина Петра Тихонова — с 8 станами, у Матвея Тимофеева — с двумя.

По данным 1852 г., во Владыкине значились 38 дворов и 121 житель. Пользуясь близостью Дмитровской дороги (до неё было всего полторы версты), жители Владыкина развивают промыслы: мужчины занимались извозом, женщины — всевозможным рукоделием — пряли лён и шерсть, вязали чулки на продажу. Позднее развивается дачный промысел. К концу XIX в. на 53 семьи здесь приходилось 103 избы и 63 «холостых» постройки, значительная часть которых отдавалась внаём на лето.

В 1859 г. иждивением московского купца Гавриила Матвеевича Толоконникова, державшего во Владыкине воскоотбельный завод, во Владыкине была построена новая церковь, сменившая старый храм. Впрочем, он оставался по-прежнему стоять на другом берегу Лихоборки, пока не был окончательно разобран в 1934 г. Новый же храм продолжал действовать все годы советской власти.

Развитие дачного промысла привело к тому, что рядом с Владыкином стал расти отдельный дачный посёлок, получивший название Новое Владыкино. К концу XIX в. в нём насчитывалось 8 домов и около 40 временных жителей. В ясные летние вечера дачниками устраивались любительские театральные представления, концерты, гулянья. Звучал прекрасный духовой оркестр стоявшего тут летними лагерями Сумского драгунского полка.

В самой же деревне в 1860-е годы появилась общественная харчевня, а позже трактир, обслуживавшие небогатых дачников. Тогда же, в конце 1860-х годов, возле церковной ограды открылось церковноприходское училище. Оно стояло на том самом месте, где когда-то был загородный дом патриарха. По соседству с ним на месте бывшей патриаршей церкви высилась небольшая часовенка.

Среди первых владыкинских дачников была и семья будущей актрисы Марии Николаевны Ермоловой. Ермоловы стали выезжать с лета 1869 г., снимали поначалу обычную деревенскую избу. Марии Николаевне тогда было шестнадцать лет. Отец её работал суфлёром для водевилей с пением в Малом театре, в котором потом протекала и вся сценическая деятельность самой Марии Николаевны. Через некоторое время Ермоловы арендовали здесь землю на 99 лет и поставили свой небольшой деревянный домик, где и помещались все пятеро: отец, мать и три сестры.

Спустя годы Мария Николаевна поставила ещё один дом, тоже небольшой, летний. Так и стояли потом два на одной усадьбе. В них жили её сестры с семьями — Анна Николаевна, преподаватель естественных наук, и Александра Николаевна, тоже актриса. Её мужем был известный профессор Технического училища (ныне — Бауманского), один из основателей знаменитого Политехнического музея П.П. Петров.

За долгие годы Владыкино для всего семейства Ермоловых стало родным местом. Тут на церковном кладбище они и были похоронены — и родители и сёстры. В 1934 г. прах Марии Николаевны Ермоловой (по бытующему здесь убеждению, на основании рассказов очевидцев — лишь частично) был перенесен на Новодевичье кладбище. Среди других дачников здесь были чаеторговцы Перловы и Соколовы.

После революции во Владыкине, по данным переписи 1926 г., проживало 803 человека. Позднее здесь был создан колхоз, занимавшийся молочным животноводством, выращиванием овощей и ягод. Ещё до войны была построена теплица — первая в районе. Владыкинский колхоз славился урожаями и был одним из лучших в Краснополянском районе Московской области. Село было довольно благоустроенным — ещё до Великой Отечественной войны тут провели электричество, имелись два магазина, телефоны-автоматы для связи с Москвой.

Позднее, в эпоху бездумного соединения сельских хозяйств в огромные слабоуправляемые предприятия, владыкинский колхоз был влит в совхоз «Отрадное». Но к тому времени многие владыкинцы уже работали не на земле, а на различных московских предприятиях и в учреждениях.

В 1960 г. Владыкино вошло в черту Москвы. Окончательно прежний быт и строй деревенской жизни были разрушены в 1970-е годы, когда здесь началась массовая жилищная застройка. Ныне о прежнем селе напоминает лишь станция метро «Владыкино».

Юрлово

Название Юрловского проезда на территории района Отрадное напоминает о существовавшей когда-то здесь деревне Юрлове По предположению академика С.Б. Веселовского, название этого селения восходит к прозвищу Тимофея Юрло, известного московского боярина, жившего в XV в.

К сожалению, сведений об истории этого села в XVI в. не сохранилось. В имеющихся в нашем распоряжении источниках Юрлове впервые упоминается в 1631 г., когда оно значится деревней, «что было село Юрлово» на речке Чермянке, входившей в состав владений дворцового села Тайнинского. Описание отмечает здесь место сгоревшей в годы Смутного времени церкви Воскресения Христова. В 1646 г. тут значилось 10 крестьянских дворов, а в 1680 г. Юрлово названо присёлком Тайнинского.

Входившее в состав Тайнинской дворцовой волости Юрлово вместе с Медведковом и Раевом в конце XVII в. по указу царевны Софьи досталось её фавориту князю Василию Васильевичу Голицыну. Но в 1689 г. правительство царевны Софьи пало, и все владения В.В. Голицына были отписаны в Дворцовое ведомство.

Однако в составе Тайнинской волости Юрлово пробыло весьма недолго. В самом начале XVIII в. оно вновь присоединяется к землям села Медведкова, которым владел в это время Лев Кириллович Нарышкин, родной дядя Петра I Согласно описанию 1704 г., при нём в Юрлове состояло 11 дворов.

В качестве приданого Юрлово с Медведковом досталось его дочери Аграфене Львовне Нарышкиной, которая вышла замуж за князя Алексея Михайловича Черкасского. Но Аграфена Львовна прожила в замужестве очень недолго, и поскольку её брак с князем Черкасским оказался бездетным, последний был вынужден возвратить приданое согласно тогдашним законам её братьям Александру и Ивану Львовичам Нарышкиным.

Последующие два столетия деревня, находясь в тени Медведкова, почти не развивалась. В 1812 г. здесь отмечено всего лишь 9 дворов. При этом начиная с 1842 г. деревушка была поделена на две части, одна из которых по-прежнему именовалась Юрловом, а другая Полуюрловом.

По данным 1852 г., Юрловом владели надворная советница Елена Яковлевна Сунгурова и действительный статский советник Иван Яковлевич Иванов. Зафиксированы четыре двора, в которых проживали 14 душ мужского пола и 26 женского. Всё это привело к тому, что во второй половине XIX в. шло дальнейшее уменьшение численности здешнего населения. Если к 1873 г. в деревне проживало в одиннадцати дворах лишь 54 человека, то к 1899 г. осталось шесть изб и всего 20 жителей.

В советское время обе деревни (Юрлово и Полуюрлово) вместе с селом Медведковом вошли в состав колхоза «Большевик». В 1930-х годах в связи с началом реконструкции центра Москвы часть выселенных оттуда коренных москвичей попала в Юрлово. В качестве компенсации за снесённое жилье им давали по 12 соток земли и по 2 тыс. рублей на человека. Этих средств едва хватало, чтобы построить в пригороде столицы хоть какое-то жилье.

В 1960 г. Юрлово, как и соседние селения, вошло в состав Москвы, а с 1970-х годов здесь началось массовое жилищное строительство, которое окончательно стёрло все следы деревни.

Очаково-Матвеевское

Название району дала старинная деревня Матвеевское, имя которой происходит от Матвея Голенищева-Кутузова, внука основателя соседнего села Троицкого-Голенищева, жившего в середине XV в. Однако на протяжении нескольких столетий деревня оставалась как бы «в тени» соседних сёл — Волынского и Аминьева, с судьбами которых была тесно переплетена и судьба Матвеевского и которые также расположены на территории современного района.

Волынское

Наиболее древним из них было село Волынское. Его история восходит к середине XIV в. Своё название оно, вероятно, получило от первого владельца — Дмитрия Михайловича Боброка Волынского — одного из видных деятелей времени княжения великого князя Дмитрия Донского. Он выехал в середине XIV в. в Москву с Волыни вместе с двумя сыновьями и большим «двором» и был принят, как тогда говорили, с великой честью — великий князь Дмитрий Иванович выдал за него замуж свою сестру Анну, от которой у него впоследствии родился сын Василий. При выезде он был пожалован обширными владениями, а в Москве получил прозвище Волынский. Летописец оставил следующую характеристику об этом выдающемся воеводе своего времени: «Бысть же со князи литовьскими воевода нарочит и полководец изящен и удал зело, именем Дмитрей Боброков, родом земли Волынскиа, его же зиааху вси и бояхуся мужества его ради». О Дмитрии Михайловиче сохранилось довольно много известий в летописях. Он принимал участие во всех походах Дмитрия Донского. Мы видим его воеводой в походе против Олега Рязанского (1371). В том же году он был представителем Дмитрия при заключении договора с Ольгердом, в 1375 г. — он воевода в походе на Волжскую Булгарию, через три года — на Литву. Но главным образом его имя связано с Куликовской битвой. В преданиях сохранилась память о той выдающейся роли, которую он сыграл в ней, — будучи во главе засадного полка вместе с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским он своевременным и решительным выступлением из засады обеспечил победный исход сражения. В последний раз он упоминается летописью в числе «вернейших паче всех» бояр, которых Дмитрий Донской призывал к себе перед смертью. Это летописное свидетельство подтверждается тем, что его имя фигурирует в числе свидетелей в духовной грамоте Дмитрия Донского 1389 г.

В сохранившихся источниках Волынское впервые упоминается много позже — в 1572 г., когда царь Иван IV, составляя свою духовную грамоту, отказал это село с деревнями старшему сыну царевичу Ивану Ивановичу. Но царевичу не удалось стать хозяином Волынского — через несколько лет он трагически погиб от руки своего отца, и село досталось его младшему брату Фёдору, сменившему отца на троне.

При нём Волынское становится собственностью Андрея Петровича Клешнина, дядьки царя Фёдора. В1585 г. он был пожалован думным дворянином, а в следующем году окольничим. В царствование Фёдора Клешнин занимал очень видное положение, и его имя нередко встречается в документах того времени. Он был дружен и с могущественным в то время Борисом Годуновым. Позднейшее предание изображало его главным советником Годунова в деле подготовки убийства царевича Дмитрия. Сейчас трудно судить, насколько справедливы были эти слухи о близости Клешнина к Годунову и его преступных интригах в пользу Бориса. Известно лишь, что после вступления Годунова на престол он постригся в монахи и скончался в начале апреля 1599 г. в Боровском Пафнутьевом монастыре. При нём в Волынском была построена церковь во имя святых мучеников Фёдора и Андрея Стратилата — небесных патронов царя и его дядьки. В Смутное время храм был сожжён.

Затем владельцем села стал боярин князь Афанасий Васильевич Лобанов-Ростовский. В 1613 г. он подписал в числе прочих грамоту об избрании на царство Михаила Романова, а во время коронации исполнял должность чашника. В 1615 г. ему было пожаловано боярство.

Писцовая книга 1623 г. содержит следующее описание Волынского: в нём с двумя деревнями (Давыдково и Очаково) и пустошами было 988,5 десятин пахотных земель, 24 двора и 33 души мужского пола. В селе стоял двор князя, который жил в этой близкой к Москве вотчине, вскоре ставшей причиной тяжбы между боярином и И.Н. Годуновой, урожденной Романовой, тёткой царя Михаила Фёдоровича. Она была вдовой Ивана Ивановича Годунова, владельца Троекурова, погибшего в Смутное время.

В 1625 г. князь Лобанов был послан на воеводство в Свияжск, где и умер в 1629 г. После его смерти Поместный приказ разделил в соответствии с указом царя и Думы вотчину: Волынское с пустошами досталось Ирине Никитичне Годуновой, а деревня Очаково досталась двоюродным братьям прежнего владельца Ивану Ивановичу и Ивану Семёновичу Лобановым-Ростовским. При разделе шесть крестьянских дворов были вывезены из деревни Очаково в Волынское.

После смерти Ирины Годуновой в 1639 г. Волынское было передано в вотчину касимовскому царевичу Сеиду Бурхану Араслановичу. В 1646 г. в Волынском стоял деревянный двор царевича и 2 крестьянских двора с 18 душами мужского пола. В 1678 г. эта подмосковная вотчина оставалась за Сеидом Бурханом Араслановичем (в крещении Василием) и в ней значилось 3 двора крестьянских и 4 двора бобыльских. После смерти царевича Василия Волынское находилось во владении у его сына царевича Ивана Васильевича. При нём в 1703 г. в селе была построена каменная Спасская церковь. В плане она представляла собой восьмилепестковую розу. (Храм был взорван в 1934 г.) По описанию 1704 г. в Волынском находились дворы вотчинника, скотный и конюшенный, где числилось 10 человек. Крестьянские же дворы были перевезены в соседнюю деревню Давыдково.

Касимовский царевич Иван Васильевич в 1717 г. отдал Волынское с деревнями в наследство своей родной племяннице — княгине Прасковье Юрьевне, урожденной Хилковой, жене князя Алексея Григорьевича Долгорукова. Судьба супругов была трагичной. Алексей Григорьевич возвысился в конце 1720-х годов благодаря своему сыну Ивану, любимцу малолетнего императора Петра II. Своим возвышением он воспользовался для личного обогащения, не выбирая при этом средств. Желая укрепить своё положение, он задумал женить императора на своей дочери Екатерине и с этой целью увозил подростка на целые недели в подмосковную усадьбу Горенки (на территории современной Балашихи). Мечта его осуществилась, и 30 ноября 1729 г. произошло торжественное обручение Петра II с княжной Екатериной Алексеевной. Затем последовал целый ряд праздников, во время которых император простудился и скончался в ночь на 19 января 1730 г. — то самое число, на которое была назначена его свадьба. Во время его болезни Алексей Григорьевич и его родичи решили составить завещание от имени Петра II о назначении преемницей престола «государыни-невесты» Екатерины Алексеевны и поднести его для подписи умирающему императору. Если же это не удалось бы, завещание должен был подписать кто-нибудь из Долгоруковых. Один экземпляр завещания был вручен Ивану Долгорукову, чтобы он постарался поднести его Петру II, а другой экземпляр легкомысленно подписал сам Иван Алексеевич, умевший поразительно похоже подделывать руку императора. Однако все оказалось безуспешным. Несмотря на все попытки Алексея Григорьевича поднять вопрос о своей дочери, Верховный Тайный совет избрал царицей Анну Иоанновну. После её въезда в Москву казалось, что все утихло и Долгоруковы успокоились, но в апреле 1730 г. последовал указ о ссылке Алексея Григорьевича и его жены в пензенскую деревню, а через два месяца они были сосланы в Берёзов. Все владения Долгоруковых, в том числе и Волынское, были конфискованы. Вскоре после прибытия в Берёзов умерла Прасковья Юрьевна, а сам Алексей Григорьевич умер там же в 1734 г.

После восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны Волынское в 1742 г. по именному указу было пожаловано детям Алексея Григорьевича Долгорукова Николаю, Алексею, Александру, Екатерине, Елене и Анне, которые в 1743 г. уступили его своей невестке — жене старшего брата Ивана Наталье Борисовне (урожденной Шереметевой) с её детьми Михаилом и Дмитрием.

Судьба Натальи Борисовны заслуживает отдельного рассказа. Она была дочерью петровского фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева и родилась в январе 1714 г. Вскоре после помолвки Петра II с княжной Долгоруковой она была обручена с Иваном Долгоруковым. Когда последовала опала на Долгоруковых, она не отказалась от своего жениха, и в апреле 1730 г. состоялась их свадьба. Вслед за тем она последовала в берёзовскую ссылку за мужем. Там их поместили в ост рог. За недостатком места Ивану Алексеевичу с молодой женой было отведено помещение в острожном амбаре, где по ночам замерзала вода и не было даже полов. Здесь она, привыкшая к роскоши, прожила одиннадцать лет. Из всех родившихся в Сибири детей в живых осталось только два сына. В 1739 г. дело Долгоруковых возобновилось, её мужа увезли в Новгород и четвертовали. Наталью Борисовну же оставили в Берёзове. Только при Елизавете Петровне она смогла возвратиться в Петербург. Когда её сыновья подросли настолько, что уже не нуждались в попечении, она удалилась в Киев и постриглась там в сентябре 1757 г. под именем Нектарии. Екатерина II очень интересовалась её судьбой и отправила ей письмо, где обещала покровительство её сыновьям и поручала себя ее молитвам. Скончалась мать Нектария в 1771 г. и была похоронена в Киево-Печёрской лавре.

Незадолго до пострига она продала в 1757 г. Волынское своему родному брату Сергею Борисовичу Шереметеву. Затем владельцы села меняются, и по данным рубежа XVIII-XIX вв. Волынским владела бригадирша Аксинья Ивановна Челищева, а примерно с 1830-х годов оно принадлежало камер-юнкеру Абраму Петровичу Хвощинскому. При нём к церкви была пристроена трапезная, возведен второй ярус колокольни, сооружен придел во имя св. Авраамия Смоленского — небесного патрона владельца имения.

Хорошие природные условия, близость к тогдашней Москве (всего 5 вёрст от Дорогомиловской заставы) привели к тому, что уже в первой половине XIX в. Волынское становится дачным местом. В 1830-х годах здесь жил известный русский актёр М.С. Щепкин, а в 1839 г. у него в Волынском гостил Н.В. Гоголь. Свой характер дачной местности оно сохраняло и позднее. По данным 1884 г., здесь проживало всего 16 человек, но при этом стояло 22 дома, которые в летнее время заселялись дачниками.

После Абрама Петровича Хвощинского усадьба перешла к его сыну отставному майору Николаю Абрамовичу, собравшему довольно значительную коллекцию картин и фарфора. Последними владельцами имения были Киоппы — представители известной династии фабрикантов. В конце XIX в. их имя было известно всем наряду с такими видными фамилиями предпринимателей, как Морозовы, Мамонтовы, Третьяковы, Прохоровы, Щукины, Алексеевы, Хлудовы. Размах их деятельности был настолько велик, что в Москве даже сложили поговорку: «Где церковь, там и поп, а где фабрика — там Киопп». Основатель династии Людвиг Киопн родился в 1821 г. в немецком Бремене, в мелкой купеческой семье. 14-ти лет он поступил на службу в одну торговую компанию, но вскоре перебрался в Англию и стал работать в известной фирме «Де Джерси», которая продавала в Москву пряжу, а в 1839 г. 18-ти летний юноша появился в России в качестве помощника представителя фирмы. Здесь он сумел быстро выдвинуться и сделал огромные успехи в деле поставки технического оборудования для текстильных фабрик и их модернизации. Позднее он стал основным поставщиком американского хлопка в страну.

В России Киоппы осели, сам Людвиг Кнопп стал русским подданным и даже позднее сумел получить от царя баронский титул за свои успехи. Скончался он в 1894 г., оставив двух сыновей — Андрея и Фёдора Львовичей. Андрей вместе с братом возглавлял торговый дом «Л. Киоип», был председателем Московского учётного банка, директором-распорядителем Кренгольмской мануфактуры. Его брат Фёдор состоял членом правления Даниловской мануфактуры, имел чин действительного статского советника.

В 1917 г. имение Киоппов разгромили местные крестьяне, а спустя шесть лет главный дом усадьбы, оставшейся без присмотра, сгорел. В 1920-е годы здесь были дачи Высшей партийной школы. По сведениям 1926 г., в Волынском проживало 47 человек, большинство которых по-прежнему обслуживало дачников. В 1930-е годы здесь находилась дача М.И. Калинина, расположенная напротив дачи Сталина в Давыдкове. Позднее тут было организовано «хозяйство Волынское-2», обслуживавшее государственные дачи.

В 1960 г. Волынское было включено в черту Москвы. В те годы здешние места были настолько лесисты и живописны, что именно здесь японский кинорежиссер Акиро Куросава снимал свой фильм «Дерсу Узала». Позднее Волынское стало частью района массового жилищного строительства Матвеевское, а о прежнем селе напоминает лишь Староволынская улица.

Аминьево

Располагавшееся по соседству с Волынским село Аминьево также упоминается в сохранившихся источниках впервые лишь со второй половины XVI в., но его история, несомненно, гораздо древнее. Известный историк И.Е. Забелин полагал, что своим названием село обязано потомку Ратши в десятом колене Ивану Аминю, жившему в конце XIV — начале XV в. Но, как показали исследования С.Б. Веселовского, подробно разобравшего всю генеалогию потомков Ратши, одним из которых являлся А.С. Пушкин, это родословие несостоятельно, и в действительности Иван Юрьевич Аминь из рода Ратши жил в первой четверти XVI в. Между тем в XV в. в различных актах мы встречаем представителей другого одноименного рода Аминевых. Он оставил по себе гораздо меньше следов, чем первый, ибо его члены, служившие в XIV в. московским великим князьям, на рубеже XV в. переходят на службу к удельным звенигородским князьям и в дальнейшем теряются в рядах провинциального дворянства. Первым известным лицом этого рода следует признать киличея Аминя (так назывались русские послы в Орду), упоминающегося в летописи под 1348 г. Под этим годом летописец рассказывает, что великий литовский князь Ольгерд послал в Орду своего брата Кориада жаловаться на московского великого князя Семёна Гордого. Последний, услышав о литовцах, послал в Орду боярина Фёдора Глебовича, а с ним своих киличеев Аминя и Фёдора Шубачеева жаловаться на Ольгерда. В Орде московским дипломатам удалось решить спор в свою пользу: Кориад с сопровождавшей его небольшой свитой был выдан московским киличеям и привезен в Москву послом хана. Лишь через год Ольгерду, приславшему в Москву «многие дары», удалось выкупить брата и других пленников.

От этого Аминя, очевидно, и произошло название села. О его истории в XV-XVI вв. никаких сведений не сохранилось и лишь в 1572 г. оно вместе с Волынским упоминается в духовной грамоте Ивана IV среди сёл, которые планировалось отдать его старшему сыну Ивану Ивановичу.

Следующее упоминание об Аминьеве относится к 1627 г. В писцовой книге читаем: «за стольником за князем Васильем Ивановым сыном Турениным старое ево поместье сельцо, что было село, Аминево, на речке на Сетуне, усть речки Вешки, а в сельце место церковное Успения Пресвятые Богородицы, да в сельце двор помещиков, да крестьянских и бобыльских два двора, в них 6 человек».

Этот владелец села был интересной личностью. За свою пылкость и отвагу он получил весьма характерное прозвище Жар. В годы Смутного времени он принимал активное участие в низложении Василия Шуйского и при обряде насильственного пострижения даже произносил за бывшего государя требуемые ответы. При новом царе Михаиле Романове он воеводствовал в различных городах, пока, будучи на воеводстве в Астрахани, не умер в степи во время похода в 1634 г. Он оказался последним в роде князей Туренииых, и Аминьево было признано выморочным владением.

Этим обстоятельством поспешил воспользоваться знаменитый боярин, воспитатель царя Алексея Михайловича, Борис Иванович Морозов, ставший владельцем Аминьева в 1634 г. При нём в 1641 г. была выстроена заново церковь и Аминьево стало селом.

В 1646 г. Аминьево у боярина Морозова купил патриарх Иосиф и село становится патриаршей домовой вотчиной. В 1646 г. в нём значилось 7 крестьянских и бобыльских дворов, а в 1678 г. — уже 11 крестьянских дворов. Московские патриархи заботились о своём подмосковном владении и нередко бывали здесь. Сохранилось описание 1701 г. местной церкви Успения Богородицы, живо рисующее её богатое внутреннее убранство.

После упразднения патриаршества село переходит в ведение Синода. В 1762 г. здешняя церковь сгорела от удара молнии, и прихожане просили отдать им церковь из упразднённого Новинского монастыря, обязуясь разобрать и перевезти её за свой счёт. В 1768 г. она была установлена на новом месте. По переписи 1704 г., в Аминьеве числилось 19 крестьянских дворов, где проживал 51 человек. В середине XVIII в. село было секуляризировано, а ещё спустя столетие в нём было 23 двора и 199 жителей, а само оно значилось в Ведомстве государственных имуществ. Деревянная церковь просуществовала до конца XVIII в., а позднее на её месте находилась небольшая деревянная часовня, что необычно — с колоколами, простоявшая до революции 1917 г.

На рубеже XIX-XX вв. наблюдается значительный рост здешнего населения. В 1884 г. в Аминьеве жили 200 человек, в 1899—404, а в 1926 г. — 743 человека. Основным занятием местных крестьян продолжало оставаться сельское хозяйство. В годы советской власти здесь возникает колхоз имени Сталина. Близость огромного города требовала изменения характера производства — в селе создается парниково-тепличное хозяйство и молочно-товарная ферма. С 1960 г. село вошло в черту столицы, а с начала 1970-х годов стало районом массового жилищного строительства. Память о селе сохраняет название Аминьевского шоссе.

Очаково

Второе своё название этот район получил от старинного села Очаково. Его судьба была самым тесным образом связана с историей соседнего села Волынского, о котором говорилось в рассказе о районе Матвеевское.

По описанию 1623 г. деревня Очаково «тянула» к селу Волынскому и принадлежала его владельцу боярину князю Афанасию Васильевичу Лобанову-Ростовскому. После его смерти в 1629 г. Вольшское досталось И.Н. Годуновой, сестре всесильного патриарха Филарета, а деревня Очаково перешла к двоюродным братьям прежнего владельца Ивану Ивановичу и Ивану Семеновичу Лобановым-Ростовским.

По документам середины XVII в. деревня находилась в вотчине за князем Никитой Ивановичем Лобаиовым-Ростовским. Он служил стольником, бывал воеводой в южных городах, в 1658 г. был пожалован в окольничие, а вскоре умер. После его смерти Очаково досталось его вдове Анне Никифоровне (урожденной Собакиной), верховой боярыне и мамке (воспитательнице) царевичей, надолго пережившей своего мужа. При ней по переписи 1678 г. в Очакове числилось 10 крестьянских и 4 бобыльских двора, где жило 69 человек.

Собственных детей у Анны Никифоровны не было, и поэтому все свои нерастраченные материнские чувства она обратила на единственного родного племянника князя Якова Ивановича Лобанова-Ростовского. Карьера молодого человека вначале складывалась весьма удачно — начал он служить, подобно многим знатным сверстникам, с должности стольника у царя Фёдора Алексеевича и его малолетних братьев Ивана и Петра, а в июле 1682 г. был пожалован в спальники (что, несомненно, было повышением) к юному еще тогда царю Петру. Но молодому князю спокойно не жилось, и на досуге он занимался совершенно иными делами. В 1685 г. выяснилось, что вместе с дворянином Иваном Микулиным он ездил на разбой по Троицкой дороге к урочищу Красная Сосна (в районе современного метро «ВДНХ»), где ограбил царскую казну и убил двух везших её людей. «И тех мужиков они разбили и казну взяли себе и двух человек мужиков убили до смерти». Началось следствие. Виновных арестовали, и всем им грозила смертная казнь. И лишь по слезному «упросу» родной тётки Анны Никифоровны для князя наказание было смягчено. Лобанова привезли к Красному крыльцу в простых «санишках» и били кнутом в жилецком подклете, а вдобавок отняли «безноворотно» четыреста крестьянских дворов. Его сообщника Микулииа сослали в Сибирь, а «человека-калмыка да казначея за то воровство повесили».

Полученный столь суровый урок явно подействовал на князя, и позднее Яков Иванович участвовал в Азовском походе Петра I, дослужился до чина майора лейб-гвардии Семеновского полка и полковника Казацкого полка. После смерти тётки Очаково досталось племяннику, который и владел им до своей кончины в мае 1732 г. При нём в селе была построена церковь Похвалы Богородицы.

В середине XVIII в. Очаковом владели Николай, Степан и Яков Ивановичи Опочинины, а позднее владельцем очаковской усадьбы становится Михаил Степанович Опочинин, президент Берг-коллегии в последние годы царствования императрицы Елизаветы Петровны.

Как свидетельствует большинство документов, при этом владельце в 1757 г. в селе основывается церковь св. Дмитрия Ростовского, пришедшая на смену первоначально построенному храму Похвалы Богородицы. Архитектура очаковской церкви соответствует традициям русской церковной архитектуры. Несмотря на простоту архитектурного решения — к одноглавому четверику с приделом Дмитрия Ростовского примыкает двухъярусная колокольня, которая венчает ребристый купол и фонарик с маленькой главкой, в некоторых элементах здания угадывается стиль барокко, гармонично сочетающийся с традиционным стилем.

В 1781 г. наследники М.С. Опочинина продали село жене Михаила Матвеевича Хераскова Елизавете Васильевне. Поселившись в Очакове, этот выдающийся поэт и писатель, ректор Московского университета, сделал село своеобразным литературно-театральным уголком. Известный поэт и театрал конца XVIII в. И.М. Долгоруков позднее вспоминал: «В летнее время они (Трубецкие, родичи отчима Хераскова. — Авт.) живали в подмосковной, называемой Очаково, в 8 верстах от города… Там ежедневно происходили очарованья, разнородные сельские пиршества, театры, иллюминации, фейерверки и всё, что может веселить ум и чувства. С ними жил в одном и том же убежище бессмертный наш пиит, старец Херасков, который в липовой роще, ходя задумавшись, вымышлял свои песни, в то время как в регулярном саду вся фамилия Трубецких предлагала гостям всякие сюрпризы… Это был храм любви, в котором все горячило воображение, воспламеняло душу и облекало разум в радужную ризу весёлости!» У Хераскова в Очакове подолгу жили многие ставшие впоследствии известными деятели культуры: крупный учёный-физик, театрал и переводчик Пётр Иванович Страхов, ставший в 1805 г. ректором Московского университета. Одно время он был личным секретарём Хераскова, который и помог талантливому юноше получить образование. Здесь жил поэт Ермил Иванович Костров, сын простого крестьянина, при содействии того же Хераскова получивший должность официального «университетского стихотворца». С Очаковом связано и имя гитариста-виртуоза, композитора и педагога Михаила Тимофеевича Высотского, сына крепостного приказчика Хераскова, которому его хозяин дал образование, а по своей смерти завещал отпустить на волю.

В Очакове был похоронен очень известный в XVIII в. деятель — близкий соратник просветителя Н.И. Новикова — И.Г. Шварц. Вместе с Новиковым он основал в Московском университете «Дружеское учёное общество», имевшее широкие цели просветительского характера. Шварц не был чужд модных тогда политических взглядов и уже в 23 года, в 1773 г., был мастером крупной московской масонской ложи, куда входили именитые литераторы и интеллигенты того времени (в том числе и сам М.М. Херасков).

Любопытной была и личность жены писателя Елизаветы Васильевны, урожденной Нероновой. Она представляла собой интереснейший тип передовой женщины середины XVIII в. Воспитав свой вкус на многочисленных переводных романах, она пристрастилась к литературе и, будучи молодой девушкой, попробовала свои силы на писательском поприще. Появление в литературе женщины-писательницы вызвало и должно было вызвать в то время изумление, смешанное с благоговением. В молодости она сотрудничала в журнале М.М. Хераскова, за которого и вышла замуж в 1760 г. Молодая женщина, глубоко интересующаяся литературой, поддерживающая мужа во всех его литературных начинаниях, совершенно подошла ему по складу характера. По словам известного литератора И.И. Дмитриева, прекрасно знавшего семью Херасковых, «она облегчала мужа во всех заботах по хозяйству, была лучшим его советником по кабинетным делам и душой вечерних бесед в кругу их друзей и знакомцев». Все знавшие её, даже спустя много лет, говорили о ней не иначе, как с умилением. Ее миролюбивый и добродушный характер виден хотя бы из того, что она вместе с мужем 20 лет прожила неразлучно с четой Трубецких. Рассказывают, что императрица Екатерина II, узнав об этом, произнесла: «не удивляюсь, что братья (Херасков и Н.Н. Трубецкой были сводными братьями. — Авт.) между собой дружны, но вот что для меня удивительно, как бабы столь долгое время в одном доме уживаются между собой». Современники оставили потомкам несколько анекдотов о Херасковых: из них нетрудно понять характер супругов — с одной стороны, добродушный беспечный старик, воодушевленный любовью к литературе, с другой — душой преданная ему жена, вся ушедшая под старость в заботы о том, как извернуться в стесненных материальных обстоятельствах, и в то же время не имеющая сил сердиться на причуды своего мужа.

Херасков скончался в сентябре 1807 г., а ровно через два года умерла и его супруга. Детей у них не было, и в начале XIX в. Очаковом владели уже Нарышкины. Сюда, к Петру Петровичу Нарышкину, тайному советнику и сенатору, любил заезжать, отправляясь в загородные прогулки по окрестностям Москвы, дипломат и писатель екатерининской эпохи Я.И. Булгаков.

Во время нашествия французов в 1812 г. село и церковь Дмитрия Ростовского подверглись разрушению. И.М. Долгоруков, посетив усадьбу вскоре после изгнания врага, записал: «Теперь все это руины, всё мертво». Храм пришлось восстанавливать и переосвящать. Была построена одновременно и другая, деревянная церковь — во имя Живоначальной Троицы, в которой шли богослужения в период, пока восстанавливали старую церковь, и некоторое время после этого. Документы свидетельствуют, что церковь Живоначальной Троицы была переделана из бывшего господского дома. П.П. Нарышкин умер в октябре 1825 г., и всю вторую четверть XIX в. Очаково принадлежало его вдове Екатерине Николаевне. При ней в 1852 г. в селе числилось 27 дворов, около 300 человек, храм и господский дом. В третьей четверти XIX в. селом владел Н.Г. Головин, который был похоронен в трапезной церкви Дмитрия Ростовского.

В конце XIX в. Очаково превращается в дачную местность и начинает бурно расти: в 1870-е годы здесь было уже 89 дворов, а в 1880-е — 97, причём из них было несколько летних дач усадебного типа. Появлению здесь дачников во многом способствовала постройка железной дороги, на которой была устроена одноименная станция.

В 20-30-х годах XX в. село ещё больше разрастается. В 1930 г. в селе были булочная, кооперативный магазин, клуб и кино при кирпичном заводе. Старый усадебный парк и два пруда с прекрасным купанием служили местом отдыха дачников.

В первые годы советской власти на базе имения был создан один из первых совхозов, являвшийся крупнейшим овощеводческим хозяйством Подмосковья. В 1932 г. близ железнодорожной станции Очаково был создан Очаковский кирпичный завод, а после войны, с 1947 г. начал строиться посёлок, где к концу 1950-х годов проживало 20,5 тыс. человек. В 1956 г. здесь был пущен в эксплуатацию крупнейший по тем временам в Подмосковье завод железобетонных изделий.

В1960 г. Очаково вошло в черту столицы, а с начала 1970-х годов стало районом массового жилищного и промышленного строительства. Последние дома села были снесены в конце 1980-х годов, и ныне лишь церковь св. Дмитрия Ростовского и название Очаковского шоссе напоминают о бывшем селе.

Хорошёво-Троекурово

На территории современного района Очаково, по течению реки Сетунь, находилось еще одно старинное село — Хорошёво-Троекурово. Первоначально оно называлось Хорошёво и впервые упоминается в завещании 1572 г. царя Ивана IV и предназначалось его старшему сыну царевичу Ивану. Читаем в грамоте: «да ему жь даю село Аминево, да село Хорошово, со всем, по тому, как было при мне».

Как известно, царевич позднее был убит своим отцом, а в правление другого сына Ивана IV — Фёдора фактическим правителем страны стал всесильный боярин Борис Годунов. Этим обстоятельством не преминули воспользоваться его родичи, владельцем Хорошёва стал боярин Иван Иванович Годунов. Но судьба его, как и всех Годуновых, была впоследствии очень трагичной. В период Смутного времени, в 1610 г. он попался в Калуге в плен к очередному самозванцу — Лжедмитрию II, по его приказу был сброшен с высокой башни, однако остался жив. Брошенный в реку, он ухватился за лодку, но приверженец самозванца Михаил Бутурлин отсек ему руку, и Иван Иванович утонул на глазах своей жены.

С приходом к власти новой династии Романовых Хорошёво достаётся боярину князю Ивану Фёдоровичу Троекурову, в первом браке женатому на родной тётке царя Михаила Фёдоровича — Анне Никитичне Романовой-Юрьевой. Имя его сохранилось в летописи войны с польско-литовскими интервентами. В1613 г. он вместе с воеводой князем Д.М. Черкасским сражался под Смоленском и, как говорит источник, «воеводы этим делом промышляли с раденьем». После его смерти в мае 1621 г. Хорошёво достается его сыну от первого брака князю Борису Ивановичу Троекурову, и с тех пор Хорошёво на протяжении полутора столетий находится в его роду и получает второе название Троекурово (для отличия с другим селом Хорошёво, которое лежало неподалеку отсюда, на берегу Москвы-реки).

Сохранилась писцовая книга 1627 г., согласно которой сельцо числилось за Борисом Ивановичем в поместье и в нём значился всего один двор помещика. Непосредственно к селу примыкали деревня Хламова, Харламова тож, с пятью крестьянскими и двумя бобыльскими дворами и 10 жителями, и пустошь, «что бывало село» Никольское. На этой пустоши Троекуров строит к 1648 г. церковь Николая Чудотворца.

По переписи 1648 г., Хорошёво-Троекурово значится уже его вотчиной, а в деревне Хламова было 10 крестьянских и бобыльских дворов, где состояло 14 душ мужского пола.

Под конец жизни Борис Иванович дослужился до боярского чина, а после его кончины в январе 1674 г. Хорошёво с деревней досталось но наследству его сыну князю Ивану Борисовичу Троекурову и в том же году было утверждено за ним отказной книгой. Из описания 1678 г. вытекает, что в Хорошёве по-прежнему был всего один двор вотчинника, а в деревне числилось 11 крестьянских и бобыльских дворов с 34 жителями.

Как и его отец, Иван Борисович Троекуров был боярином и принадлежал к сторонникам реформ Петра I, участвуя в борьбе молодого государя с царевной Софьей. После казни приверженца Софьи — Ф.Л. Шакловитого, возглавлявшего московских стрельцов, Троекуров в 1689 г. на некоторое время был назначен Петром I на должность начальника Стрелецкого приказа. Можно полагать, что Иван Борисович не был чужд интереса к искусству. Об этом свидетельствуют его пышные палаты в Охотном ряду, являющиеся одной из замечательных построек Москвы конца XVII в. Украшенные чудесной орнаментикой, резными наличниками окон, они представляют собой великолепный образец гражданского зодчества той эпохи. К тому же времени относится и сохранившаяся троекуровская церковь во имя Николая Чудотворца с приделом митрополита Алексея (1699—1706). Это один из интереснейших и своеобразных памятников архитектуры петровского времени. В квадрат внешних стен с закругленными углами вписана внутренняя ротонда. Здание имеет два этажа, которые разделяет широкий пояс — карниз, охватывающий и колокольню в стиле барокко, возведенную в 1745 г. над широкой, некогда открытой лестницей, ведущей во второй этаж. Зодчий значительно усилил толщину внешних и внутренних стен, видимо, не будучи уверен в их прочности. Каждый фасад завершен огромным полукруглым фронтоном — аркой. Обращает на себя внимание и плоский свод, перекрывающий ротонду нижнего этажа.

По переписи 1704 г. в Хорошёве-Троекурове значились двор вотчинника, скотный двор и пять «дворов кабальных, в них 35 человек». К этому времени, после смерти Ивана Борисовича село перешло к его младшему сыну Ивану (старший сын Фёдор, любимец Петра I, подававший большие надежды стольник, умер от ран, полученных под Азовом в сентябре 1695 г.), а затем внуку Алексею Ивановичу, последнему представителю рода Троекуровых. Он скончался в июне 1740 г., и Троекурово досталось его единственной дочери княжне Екатерине Алексеевне, которая вышла замуж за графа Владимира Семёновича Салтыкова, младшего брата известного фельдмаршала XVIII в. (В середине этого столетия село числилось за отчимом Е.А. Троекуровой — генерал-аншефом Н.Ф. Соковниным.)

Впоследствии народное предание связывало последних владельцев Троекурова с литературными героями известного романа А.С. Пушкина «Дубровский». Ещё в 50-е годы XX в. местные жители показывали своим гостям дуб, в котором Маша прятала свои записки для Дубровского, сохранявшийся до начала 1960-х годов господский дом, пруды и липовую аллею. Считается, что эта легенда не имеет под собой основы, разве что кроме простого совпадения названий сёл. Но если знать, что в XVII в. соседняя Сетунь принадлежала предкам А.С. Пушкина, а поэт прекрасно знал свою родословную и всё с ней связанное, то можно предположить, что выбор названий в «Дубровском» был сделан не случайно.

В 1773 г. Троекурово досталось графу Сергею Владимировичу Салтыкову, получившему село по разделу с его братьями Алексеем и Петром и племянницами Прасковьей и Марией Николаевнами Салтыковыми. Через год С.В. Салтыков уступает имение знаменитому фавориту Екатерины II Г.А. Потёмкину, а после него оно достаётся Зубовым: сначала Александру Николаевичу Зубову, отцу последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова, а затем его брату Николаю. Потом село значится за его женой Натальей Александровной, урожденной Суворовой, дочерью знаменитого полководца. Оставшись в 1805 г. относительно молодой женщиной после девяти лет замужества с шестью детьми, она всю последующую жизнь посвятила их воспитанию и летом обычно жила в Троекурове.

Вошло село и в летопись войны 1812 г. Именно здесь, рядом с Троекуровом, в 10 часов утра 2 сентября произошла знаменательная встреча Наполеона с маршалом Мюратом. «Дорога на Москву свободна. Можно выступать», — передал Мюрат, и к двум часам дня французский император был уже на Поклонной горе, где несколько часов тщетно ожидал делегации «бояр» и ключей от города.

После смерти Натальи Александровны в возрасте 69 лет (в 1844 г.) имение перешло к её сыну графу Александру Николаевичу Зубову, владельцу подмосковного села Одинцова. При нём в середине XIX в. в Троекурове считалось дворовых людей 40 душ мужского и 42 женского пола.

В этот период Троекурово связано и с именем известного писателя Ивана Ивановича Лажечникова, автора исторического романа «Ледяной дом», жившего здесь в 1858—1862 гг. Мало застроенное, несмотря на близость к Москве, село понравилось писателю, и он решил здесь обосноваться. В мае 1860 г. Лажечников за 1875 рублей покупает возле Троекурова 14 десятин земли, а в июле начал строить дом. По сохранившимся свидетельствам современника, «Лажечников строил дом по своему вкусу и сообразно своим эстетическим желаниям… Писатель сам составил план дома, причём всё предусмотрел. Указания распространялись вплоть до последней заслонки». Дом был выстроен из огромных сосновых брёвен. По желанию Лажечникова его терраса выходила на долину Сетуни. Высокий светлый мезонин с большими широкими окнами увенчивал постройку. На всем лежала печать домовитости и основательности. Но романист недолго пользовался созданной им с такой любовью усадьбой. Уже в марте 1862 г. она была продана, а её продажа была вынужденной и спешной. Этот грустный эпизод последних лет жизни писателя является как бы живой иллюстрацией к его горьким словам в завещании: «Состояния жене и детям моим не оставляю никакого, кроме честного имени, каковое завещаю и им самим блюсти и сохранить в своей чистоте».

После крестьянской реформы 1861 г. троекуровская усадьба постепенно приходит в упадок и запустение. По данным 1884 г., в ней проживало 12 мужчин и 3 женщины, значился бывший химический завод, к тому времени уже заброшенный, стояла мельница и бывшая дача Лажечникова. Еще через шесть лет здесь зафиксированы две усадьбы: княгини Анны Михайловны Хилковой и вдовы потомственного почётного гражданина Елизаветы Александровны Нейфильдт.

Мало что изменилось и в первые годы советской власти. Судя по данным переписи 1926 г., в Троекурове значилось 13 крестьянских дворов, а в бывшей усадьбе расположился кожевенный завод, при котором проживало 315 человек. С тех пор вместе с Очаковом эти места начинают превращаться в промышленную зону. В 1960 г. село вошло в черту Москвы, и его дальнейшая судьба связана уже с историей города.

Перово

Наименование этого района восходит к городу Перово, вошедшему в состав Москвы в 1960 г. Первые сведения об этой местности относятся к XVI в., когда здесь стояло село Тетеревники с церковью Успения Богородицы. Судя по названию, когда-то здесь жили великокняжеские тетеревники, охотники, обслуживавшие птичью охоту на тетеревов. Согласно описанию 1573 г., здесь упоминаются пустоши Тетеревники, Бортное и Пирогово (Перово тож), составлявшие в середине XVI в. поместье Никиты Гавриловича Спасителева. Писцовая книга 1576 г. фиксирует это владение за Михаилом и Романом Шокуровыми, которые получили их «из порожних земель»: «…пустошь, что было село Бортное, а в ней храм Пречистые в Тетеревниках… пустошь Перово».

В начале XVII в. опустевшая церковь была сожжена и владение окончательно запустело. Писцовая книга 1624 г. застает в Васильцове стану «за князьями Фёдором и Иваном Борисовыми детьми Татева в поместьи, по государеве грамоте 130 (1622. — Авт.) году, пустошь, что было село Тетеревники, а в нем была церковь во имя Пречистьш Богородицы Успения». Находившаяся по соседству пустошь — Перова, а Пирогово тож, на суходоле — также вошла в их поместье. Фёдор и Иван Борисовичи Татевы известны тем, что подписались в 1613 г. под грамотой об избрании на царство Михаила Романова.

Следующим владельцем этого имения стал боярин князь Фёдор Семёнович Куракин. К нему оно перешло в качестве приданого за Е.И. Татевой. При нём Тетеревники были заселены и превратились в деревню, в которой в 1646 г. числилось 4 крестьянских и бобыльских двора, где проживали 6 человек.

От князя Куракина (в качестве приданого за его дочерью Натальей Фёдоровной) деревня Тетеревники с пустошью Перовой перешла во владение боярина князя Ивана Алексеевича Воротынского. От других бояр своего времени он отличался пристрастием к музыке. Среди его холопов было много профессиональных музыкантов, а его органисты со своими перевозными инструментами обслуживали всю тогдашнюю Москву, включая и Немецкую слободу, где тогда не было ни одного органа. На пустоши Перовой он ставит барскую усадьбу, и при нем в 1678 г. Перово значится уже сельцом, в котором находились боярский двор и 7 дворов дворовых людей (15 человек). В деревне Тетеревники к этому времени числилось 3 бобыльских двора (10 человек).

В 1680 г. князь Иван Алексеевич Воротынский отдал это владение князю Петру Алексеевичу Голицыну (сыну Алексея Андреевича, владельца соседнего Гиреева) в качестве приданого за своей дочерью Настасьей Ивановной. Новый хозяин Перова был тесно связан с Петром I, которого знал с детства. Будучи старше его на 12 лет, он начал свою карьеру службой комнатным стольником у государя. В составе «Великого посольства» он отправился вместе с ним в Западную Европу, в 1700—1701 гг. исполнял должность первого русского посла в Вене, потом был архангельским губернатором, рижским и киевским наместником, позже президентом Коммерц-коллегии. Скончался он в 1722 г., за три года до кончины Петра I.

Пётр Алексеевич, занятый государственными делами, редко бывал в своём имении. Судя по дозорным книгам Патриаршего приказа, первое время после его женитьбы хозяйством Перова занимался его отец Алексей Андреевич Голицын. Видимо, именно по его желанию П.А. Голицын решает построить в имении церковь Знамения Пресвятой Богородицы и даже получает в 1680 г. на это разрешение духовных властей. Однако строительство её началось только после возвращения Петра Алексеевича в 1699 г. из «Великого посольства», а вскоре снова прервалось. Храм был освящен лишь в 1705 г., когда владельцем Перова стал подросший сын Петра Алексеевича — князь Николай Петрович Голицын. Отец еще при своей жизни выделил ему имение.

При нём в 1704 г. в Перове значились дворы вотчинника, приказчика (в них 13 человек дворни), 4 двора задворных людей, 2 двора вдовьих, 2 двора садовников, 4 двора конюхов (всего 24 человека). В деревне Тетеревники отмечены 3 крестьянских двора (26 человек).

Первую треть XVIII в. в официальных документах Знаменская церковь числилась «при селе Тетеревники». Но позднее название Тетеревники исчезает, и в 1745 г. церковные власти велели писать храм «в селе Перово, Тетеревники тож».

Финансовые дела у Николая Петровича Голицына шли не слишком удачно, и в 1732 г. он заложил село Перово с деревней Тетеревники графу Якову Вилимовичу Брюсу. Сподвижник Петра I, Я.В. Брюс вскоре после кончины императора вышел в отставку и целиком посвятил себя научным занятиям. Он являлся автором и переводчиком трудов по астрономии, математике, артиллерийскому искусству, инженерному делу, географии, минералогии, ботанике. Эта любовь к наукам была не случайной. В свое время именно ему Петр I поручил надзор за развитием типографского дела в стране. В 1709 г. был выпущен первый русский календарь, оставшийся в истории под названием Брюсова. Он же оборудовал на Сухаревой башне в Москве обсерваторию, где занимался вместе со школьниками Навигацкой школы астрономией. Это дело для москвичей было настолько в новинку, что многие из них серьёзно называли его астрологом и чернокнижником.

Но Я. В. Брюс недолго владел Перовом. Он скончался в 1735 г., и имение перешло к его племяннику Александру Романовичу Брюсу. В 1743 г. по именному указу императрицы Елизаветы Петровны Перово было куплено в казну, а в 1744 г. было пожаловано её фавориту графу Алексею Григорьевичу Разумовскому. С ним царица вступила в тайный брак. Считается, что венчание происходило в Перове осенью 1744 г., когда двор находился в Москве. «С тех пор государыня особенно полюбила Перово, — сообщает биограф Разумовских, — она одарила церковь дорогой утварью, богатыми ризами и воздухами, шитыми золотом и жемчугом собственной работы».

С этого времени начинается расцвет перовской усадьбы. В сентябре 1747 г. Елизавета издает указ о строительстве здесь дворца, который был готов уже к весне следующего года. Он представлял собой деревянное, на белокаменном фундаменте невысокое протяженное строение в барочном стиле с открытой галереей по фасаду. Его окружал пейзажный парк с беседками и фонтаном, с аллеей, ведущей в сторону соседнего Измайлова. Составление проекта дворца было поручено зодчему Ф.Б. Растрелли, а возводился он под руководством архитектора А. П. Евлашева. До нашего времени сохранились только его чертежи. Дело в том, что в 1753 г., в бытность Елизаветы Петровны в Москве, сгорел деревянный Головинский дворец на Яузе. Императрица распорядилась восстановить его за счет дворца в Перове, который был разобран и использован для отстройки Головинского дворца. Современники объясняли этот факт по-разному, но большинство склонялось к тому, чтобы видеть причину в изменении отношения Елизаветы к своему бывшему фавориту. С разборкой дворца Перово снова превратилось в обычное подмосковное село.

В первой половине XIX в. в Перове начинает складываться промышленный центр, к которому тяготеют селения округи. Здесь возникает мануфактура шерстяных гребнечесальных изделий Ниссена и Клаузена. Она вошла в историю тем, что на ней в ноябре 1842 г. происходила одна из первых стачек в России.

К началу 1850-х годов в Перово из Москвы были переведены две шёлковые фабрики Рошфора. В результате их слияния в Перове стала действовать шёлковая фабрика, располагавшая 169 простыми и 169 жаккардовыми станами, 120 набивными столами и 56 шестисильными машинами. Помимо 300—400 основных рабочих фабрика Рошфора использовала труд надомников — 400 деревенских ткачей и 300 вышивальщиц.

Характерен рост села. В 1852 г. в Перове имелось 14 дворов, где проживали 43 мужчины и 45 женщин. Спустя десятилетие оно становится одним из первых подмосковных дачных посёлков, и в 1874 г. в нём насчитывается уже 61 двор. В 1880-е годы в Перове имелось самое большое по сравнению с другими дачными пригородами первопрестольной число дач — 237.

Однако дачная жизнь в Перове скоро прекратилась. С закрытием в 1882 г. скотопрогонных трактов, по которым скот доставлялся в Москву, гурты скота стали перевозиться по железной дороге. Встал вопрос об их временном размещении в пригородах Москвы, и постепенно они начинают сосредотачиваться в треугольнике Семёновской и Спасской застав и Перова, где сходились линии Нижегородской, Рязанской и Курской железных дорог. В Перове появились четыре скотоприёмных двора, три лавки, харчевня и два трактира. Его население в 1890 г. насчитывало 122 человека. Что касается собственно перовского имения, то в 1850-х годах им владели князья Гедиановы, а после отмены крепостного права оно было поделено между инженером В.А. Киприановым и купеческой фамилией Гульшииых.

В начале XX в. лицо Перова всё более определялось возникавшими здесь предприятиями, связанными с железнодорожным транспортом. Не случайно, что именно здесь в 1905 г. развернулось массовое стачечное движение. После Октября 1917 г. здешние места окончательно становятся промышленным пригородом Москвы. В 1925 г. Перово получает статус города, в состав которого постепенно включались Кусково, посёлки Чухлинка, Новогиреево и село Карачарово. С 1960 г. Перово вошло в черту столицы, дав название одному из её районов.

Печатники

Печатниково

Своё название этот московский район получил от села Печатникова. Почему так называлась эта деревня, неясно. Судя по всему, её имя связано с фамилией служилых людей Печатниковых. К сожалению, о представителях этого рода мы имеем лишь отрывочные сведения. Под 1558 г. упоминается служилый человек Владимир Печатников, убитый в ливонском походе.

Практически на протяжении всей своей истории Печатниково входило в состав дворцовых владений. По данным середины XIX в., оно значилось в составе Цельного ведомства и в 41 дворе деревни проживали 406 человек. К концу столетия её население выросло до 615 человек.

В конце 1930-х годов Печатники вошли в состав города Люблино, а с 1960-х годов стали районом массовой застройки.

Перерва

Одним из древнейших селений этого района являлась Перерва — слобода Никольского Перервинского монастыря, располагавшаяся близ обители на левом берегу Москвы-реки, к западу от одноименной железнодорожной станции Курского направления. Своё название эта местность получила от давнего прорыва Москвой-рекой нового русла. Следы прежнего течения реки в виде узкого длинного озера-старицы сохранялись здесь вплоть до начала XIX в.

Время основания монастыря установить крайне трудно. В XVI в. он уже именовался Николой Старым. Одновременно в Китай-городе также существовал монастырь Николы Старого (позднейший Никольский Греческий) на Никольской улице, и решить — к какой из обителей относятся летописные известия 1390, 1404, 1473, 1521 и 1564 гг. — весьма сложно.

Первое достоверно известное документальное свидетельство о нём относится к 1567 г., когда сюда был сослан во временное заточение митрополит Филипп Колычев, порицавший царя Ивана IV за ужасы опричного террора.

Судьба его крайне интересна. Он родился в начале XVI в. в семье бояр Колычёвых и мог сделать блестящую карьеру придворного, но предпочёл стезю монашества, и в 1566 г. его избрали митрополитом. Это время было одной из самых трудных эпох в истории России. Полутора годами раньше царь Иван Грозный, подозревая везде боярские заговоры и интриги, учредил опричнину. В стране наступило время террора, страха и всеобщей подозрительности. Практически каждый день опричники хватали всё новых и новых «врагов» царя. Любое, даже самое невинное высказывание по поводу монарха благодаря услужливым доносчикам и соглядатаям могло быть превратно истолковано и привести в итоге на плаху. В подобной тягостной атмосфере взоры всех людей волей-неволей обращались к фигуре митрополита. По старинному обычаю он имел право ходатайствовать перед государем за невинно осужденных и ложно обвиненных. Как правило, к его мнению всегда прислушивались. Но не гаков был нрав царя Ивана IV. Обращаться с подобными просьбами к нему никто не смел, зная, что выйдет только хуже. Дело дошло до того, что предшественник Филиппа — митрополит Афанасий предпочёл оставить кафедру, не будучи в состоянии вынести всех творившихся ужасов опричного террора. Желающих занять его пост не находилось, и несколько месяцев он оставался незамещённым, что сеяло смуту в умах простых людей. Поэтому летом 1566 г. царь собирает церковный собор для выборов митрополита. Выбор его пал на Филиппа, бывшего в то время игуменом Соловецкого монастыря.

Но каково же было удивление царя, когда он узнал об отказе Филиппа от предложенного поста. Государь настаивал — тот был вынужден подчиниться, но условием согласия поставил отмену опричнины. На голову Филиппа обрушились громы и молнии, но он по-прежнему отказывался от поста. Лишь по челобитью всех епископов он согласился стать митрополитом, причём государь был вынужден пойти на известный компромисс. Как пишет современник, царь «гнев свой отложил» и поручил епископам добиваться от Филиппа, чтобы он «в опришнину и в царьской домовой обиход не вступался, а на митрополью бы ставился». Вместе с тем царь соглашался выслушивать советы митрополита по государственным делам, как это бывало при прежних государях. В итоге Филипп покорился царю и увещеваниям духовенства и 25 июля 1566 г. был торжественно возведён в митрополиты.

Следующий год с небольшим прошёл относительно тихо. Митрополит занимался церковными делами, а царь, по-видимому, успокоился — казни и прочие неистовства опричнины прекратились. Но в начале 1568 г. были перехвачены письма польского короля к некоторым московским боярам с приглашением уехать за границу. Снова начались казни. Пострадали не только заподозренные бояре, хватали и пытали без разбору всех их друзей и знакомых, а также слуг. Сначала Филипп ходатайствовал за невинных при личных встречах с царём наедине, но все его просьбы оставались без ответа. И тогда митрополит отважился на решительный поступок. 22 марта 1568 г. во время службы в Успенском соборе московского Кремля он прилюдно обратился к царю с речью, в которой напомнил об ответственности перед Богом за кровопролитие и беззаконие. Это было настолько необычно, что в переполненном храме повисла тишина. Некоторое время царь не мог ничего сказать, а когда прошло первое оцепенение, разразился криками и бранью.

По свидетельству летописца, в тот же день Филипп «вышел из двора митрополича» и поселился в своём любимом Николо-Перервинском монастыре. В следующий раз, когда царь явился в Успенский собор с опричниками, одетыми в чёрные одежды и с высокими шапками на головах, Филипп отказался их благословить и стал обличать опричников.

Подобное противостояние не могло тянуться долго, да и силы были неравны. Поздней осенью 1568 г. во время службы в Успенский собор явился боярин Басманов с отрядом опричников. Прервав службу, он зачитал приговор царя о низложении митрополита. Опричники сорвали с Филиппа митрополичью одежду, кинули ему простую рясу и на дровнях увезли в тюрьму. А ещё через несколько дней его перевезли в Николо-Перервинский монастырь и заточили в одной из келий. Одновременно шла дикая расправа над всеми близкими к митрополиту людьми и его родственниками — одних только Колычёвых погибло десять человек. В качестве «подарка» царь прислал Филиппу голову его любимого племянника. Но митрополит, благословив, возвратил «подарок» царскому посланцу.

Иван IV, заточив Филиппа, надеялся, что тот покорится. Но он просчитался — вскоре государю донесли, что москвичи, желая выразить сочувствие опальному, огромными толпами шли к Николо-Перервинскому монастырю, целыми днями стояли вокруг его стен, смотрели на келью Филиппа и передавали друг другу известия об узнике. Это грозило перерасти в бунт, и царь велел перевести страдальца подальше от столицы — в тверской Отроч монастырь. Но и там митрополит оставался опасным для Ивана Грозного. Туда был специально отправлен печально знаменитый опричник Малюта Скуратов, чьим именем матери ещё столетие спустя пугали детей. Он-то и убил митрополита.

Первые годы своего существования обитель была очень небольшой. По писцовой книге 1624 г., в ней значатся деревянная церковь Николая Чудотворца, игумен и всего лишь два старца. В Перервинской слободке близ монастыря, на Москве-реке, отмечено 7 бобыльских дворов. На восстановление обители требовались большие средства, но у монахов их не было, и монастырь оставался в запустении.

К середине XVII в. ситуация меняется — на обитель обратил внимание царь Алексей Михайлович, приезжавший в неё из соседнего Коломенского, и благодаря этому здесь строится церковь Успения Богородицы. По описанию 1678 г., в подмонастырской слободке уже значилось 14 бобыльских дворов (50 человек) и 4 человека «монастырских детёнышей», и «на монастырском коровьем дворе 3 человека».

Но даже щедрых царских вкладов явно не хватало. И тогда игумен монастыря Иона нашёл источник постоянных доходов. В 1669 г. в Москву из Греции, со святой горы Афон, привезли список со считавшейся чудотворной Иверской иконы Божьей матери. Её торжественно встретили в русской столице и поместили в часовне у Воскресенских ворот Китай-города, ведущих с современной Манежной площади на Красную. Место было чрезвычайно бойким — масса москвичей ежедневно проходила мимо, направляясь в торговые ряды на Красной площади. Многие из них по дороге заходили в часовню — поставить свечку в честь удачной сделки или в память своих родичей. Игумен Иона выпросил часовенку у царя Алексея Михайловича. С тех пор монастырь не испытывал нужды в средствах на своё обустройство, а позднее организовал ещё три подобные часовенки в самых бойких местах первопрестольной: у Сухаревой башни, у Калужской и Серпуховской застав, где существовали оптовые рынки.

Свой расцвет обитель переживает в самом конце XVII в., когда она становится любимым местом пребывания последнего патриарха Адриана. При нём в Перервинском монастыре в 1696 г. возводится храм Сергия Радонежского, а также соборный Никольский храм и патриаршие кельи. В них патриарх и скончался в 1700 г. По описанию 1704 г., в монастырской слободке значатся 22 двора, где проживал 81 человек.

В первой половине XVIII в. Перервинский монастырь становится местом заключения — сюда часто присылались под надзор провинившиеся священники. В 1764 г. земли обители были секуляризированы, и 79 жителей Перервинской слободки стали «экономическими» крестьянами. Вскоре обитель стала заштатным монастырём, приписанным к московскому Чудову монастырю. В 1775 г. в ней была устроена семинария. В войну 1812 г. монастырь пострадал от французов относительно мало, т.к. все более или менее ценные вещи были или увезены, или спрятаны.

Долгое время в Перервинском монастыре размещались духовные учебные заведения, начиная с тех пор, как в XVIII в. московский митрополит Платон основал тут семинарию. Для неё в 1784 г. возвели учительский корпус, в 1805 г. семинарский, а также новый архиерейский дом. В 1830—1832 гг. архитектором М.И. Бове был построен корпус для классов Николо-Перервинского духовного училища, открытого в 1820-х годах. В 1904 г. в обители был выстроен в византийском стиле главный собор Иверской иконы Божьей матери (по проекту архитектора П.А. Виноградова).

К середине XIX в. в Перерве селятся старообрядцы. К 1853 г. их значилось здесь до 170 человек, или половина населения слободы.

Последующая история Перервы была замечательна лишь тем, что в 1870-е годы здесь была построена Перервинская плотина с шлюзом для поддержания судоходного уровня на Москве-реке. В 1935 г. она была разобрана и введен в строй новый гидроузел с электростанцией и шлюзами. Благодаря этому уровень воды в Москве-реке был поднят на 3 метра. Во второй половине XIX в. после постройки железной дороги Перерва становится дачной местностью. В 1881 г. в ней жил художник В.И. Суриков.

По данным 1852 г., в Перервинской слободе, принадлежавшей Удельному ведомству, зафиксировано 67 дворов, в которых проживали 282 души мужского пола и 311 женского. К концу XIX в. численность здешнего населения возросла до 871 человека.

В советское время монастырь был закрыт, его помещения были заняты квартирами, а церковные здания много раз использовали под различные производства. С 1960 г. Перерва вошла в черту Москвы, а название сохранилось в наименовании улицы Перерва.

Батюнино

Батюнинская улица в этом районе напоминает о существовавшей когда-то здесь деревне Батюнино, первые известия о которой сохранились с XVII в. Тогда она входила в состав Коломенской дворцовой волости, и здесь жило 10 семейств рыбаков, именовавшихся «котельниками». Их число на протяжении довольно долгого времени оставалось стабильным, а промысел был потомственным.

В литературе высказывалось несколько точек зрения по поводу того, почему здешние рыбаки именовались котельниками. Полагали, что этот термин произошёл от того, что они ловили рыбу кошелями — подобием верши. Однако обращение к документам XVII в. показывает, что это было не так. Главной обязанностью здешних рыбаков являлась сдача определённого количества рыбы на «государев обиход». Оброк сдавался в виде кошеля рыбы, т.е. кошель употреблялся как тара для перевозки рыбы. Если учесть, что Батюнино находилось на левом берегу небольшого Батюнинского озера — одного из многих в здешней пойме Москвы-реки, становится понятным, что котельники ловили рыбу не в Москве-реке, а в здешних озерах-старицах, служивших своеобразными «садками» для неё, а их основной повинностью являлась доставка ко дворцу именно свежей рыбы, а также охрана озёр от того, чтобы её ловили здесь посторонние.

Рыбный оброк сдавался коллективно, от имени старосты. К сожалению, мы располагаем лишь отрывочными данными о размерах уловов. Судя по приходо-расходным книгам 1670-х годов, улов сдавался два раза в месяц в ноябре, один раз в декабре и феврале. К сожалению, из-за фрагментарности сведений нельзя судить о сдаче улова в другие месяцы. Среди рыб упоминаются: щука, плотва, лещ, карась, окунь.

За свою службу котельники Батюнина наделялись землёй. В 1670-х годах у них под усадьбами было занято 4 десятины земли, 16,5 десятин занимали пастбища, 54 десятины — пашня, 6 десятин — сенокосы, 5 десятин — капустники, где выращивался этот овощ.

В начале XVIII в. в связи с переносом столицы в Петербург рыбный промысел приходит в упадок, и теперь вместо рыбы жители деревни должны были сдавать денежный оброк.

В середине XIX в. в Батюнине, принадлежавшем Сдельному ведомству, зафиксирован 31 двор, в котором проживали 95 душ мужского пола и 117 женского. К концу XIX в. здесь уже отмечено 302 жителя.

Курьяново

Аналогичная история была и у соседней деревни Курьяново, когда-то стоявшей на берегу Курьяновского озёра и о которой ныне напоминают четыре Курьяновские улицы, два проезда и бульвар.

Так же, как и соседние деревни, Курьяново находилось сначала в составе дворцовых владений, а затем перешло в Цельное ведомство. В середине XIX в. в деревне значились 25 дворов, 119 душ мужского пола и 110 женского. К концу столетия здесь проживали 252 человека.

В 1926 г. Курьяново насчитывало 108 дворов. В 1930-е годы жители деревни работали в колхозе «Огородный гигант». Позднее здешние места были выбраны для строительства станции аэрации, и всех обитателей Курьянова переселили в построенный для них посёлок около железнодорожной станции Щербинка, получивший название Новокурьяново. Строительство станции началось ещё до Великой Отечественной войны, но затем было прервано до 1947 г. В декабре 1950 г. она вошла в строй. В дальнейшем станция неоднократно расширялась, а в 1978 г. рядом со старой запустили Новокурьяновскую станцию, самую крупную в Европе.

Покровское-Стрешнево

Старинная усадьба, давшая название одному из красивейших уголков Москвы, Покровское-Стрешнево, примыкает к Волоколамскому шоссе, с другой стороны она переходит в великолепный некогда сосновый парк. Но, видимо, раньше здесь преобладал еловый лес, по которому местность и получила название Подъёлки. Пустошь под таким названием в середине XVI в. принадлежала Степану и Фёдору Тушиным и впервые отмечена писцовой книгой 1584 г. уже после приобретения её Елизаром Ивановичем Благово — видным политическим деятелем второй половины XVI в. В 1573 г. он участвует в свадебном обряде короля Магнуса с племянницей Ивана IV княжной Марьей Владимировной. В 1580 г. он был послан с мирными предложениями к Стефану Баторию, но вернулся обратно, ничего не добившись. Тремя годами позже его имя упоминается среди участников приёма английского посла Боуса в Москве.

Пожалуй, самые страшные и тяжёлые годы пережила эта местность в Смутное время. Весной 1608 г. начал свой поход на Москву Лжедмитрий II. «Тушинский вор», как станут его называть, разбил свой лагерь на берегу Химки, прямо напротив Подъёлок. В лагере собралось до 50 тыс. человек. Сюда приехала Марина Мнишек, которую уговорили признать очередного самозванца и даже обвенчаться с ним. Здесь же самозванцем был возведен в патриарший сан Филарет Романов, отец первого царя из династии Романовых. Но и падение Лжедмитрия II связано с этими же местами. После неудачной осады Троице-Сергиева монастыря, поражений под Тверью и Псковом самозванец был вынужден бежать из тушинского лагеря в Калугу, куда за ним последовала и Марина Мнишек.

Среди соратников самозванца выделялся Андрей Фёдорович Палицын, человек в соответствии с нравами и обычаями того непростого времени служивший «и нашим и вашим». Его сын Фёдор позднее писал в челобитной на имя царя Алексея Михайловича: «Служил отец мой прежним государям и отцу твоему государеву, государю… Михаилу Фёдоровичу, 40 лет и посылан был отец мой на твои государевы службы многажды с твоими государевыми ратными людьми, с дворяны и детьми боярскими, и с атаманы и козаки воеводою против ваших государевых неприятелей польских, и литовских, и немецких людей, и русских воров, и на многих боях с литовскими и немецкими людьми бивался, и в осадех сиживал, и на тех боях изранен и изувечен был многими увечными ранами. А многия службы и крови отца моего известны были блаженныя памяти отцу твоему государеву, государю… Михаилу Фёдоровичу, и твоим государевым бояром и думным людем: и за, государь, его многия службы и крови твоего государева жалованья поместный оклад был отцу моему 1000 четьи, денег из чети 130 рублей».

В 1622 г. документы называют А.Ф. Палицына владельцем Подьёлок. Был Андрей Фёдорович сыном боярским, начинал службу у окольничего Я.М. Годунова, после смерти которого в 1608 г. «отъехал» к «тушинскому вору». Годом позже вместе с другими тушинцами он направился в Тотьму выпускать из тюрьмы опальных и для этой цели там же на месте написал «подложную» грамоту, вызвавшую «сомнение» властей. На «жестоком» допросе А.Ф. Палицын показал всё, что знал о «тушинском воре»: о его происхождении и всех тех, кто служил самозванцу. Получив свободу, посол «тушинского вора» тут же перешёл на службу польского короля и в 1610 г. получил от Сигизмунда III грамоту о пожаловании в стряпчие.

Но уже в 1611 г. он состоит среди ратных людей Троице-Сергиева монастыря. Как только настоятель и келарь узнали о попытках интервентов пожечь Москву, именно А.Ф. Палицын мчится на помощь городу с 50 ратниками. Отличился он и в 1614 г., когда будучи воеводой в Осташкове сражался с литовцами, взял «языка» и послал его в Москву. В 1618 г. он служил воеводой в Муроме, в 1629—1631 гг. в далёкой Мангазее, в 1633 г. вернулся в Москву с чертежом реки Лены и росписью «землиц и людей», «кочевых и сидячих» по её берегам. Между службой в Муроме и Мангазее Палицын продал свою тушинскую пустошь дьяку Михаилу Феофилатьевичу Данилову.

М.Ф. Данилова можно вполне назвать преуспевающим чиновником своего времени. Начав карьеру в начале XVII в. в Смутное время, он последовательно прошёл всю служебную лестницу, выполняя порой очень ответственные поручения, причём следует отметить, что ни разу он не переходил на сторону врага. Непосредственно после избрания на царство Михаила Романова дьяк Данилов получает дипломатическое поручение отвезти турецкому султану известие о появлении нового русского царя. Поездка продолжалась до декабря 1614 г., а в сентябре 1615 г. он становится дьяком Разрядного приказа. В 1622 г. он, решив обзавестись землями на Химке, превращает пустошь в деревню, где ставит двор с деловыми людьми. Патриарший Казённый приказ отмечает, что в 1629 г. появляется каменная «новоприбылая церковь Покрова Святой Богородицы, да в пределех Чудо архистратига Михаила, да Алексея чюдотворца, в вотчине разрядного дьяка Михаила Данилова в селе Покровском — Подъёлки».

В 1641—1642 гг. М.Ф. Данилов числился дьяком Сыскного приказа, а в 1645—1646 гг. переписывал казну и деньги в Сибирском приказе и Приказе Казанского дворца. И, видимо, служба шла успешно, коль он сумел превратить пустошь в село. Переписная книга 1646 г. сообщает: «…за думным дьяком за Михаилом Даниловым сыном Фе-филатьевым село Покровское, Подъелки тож, а в нём церковь Покрова Пресвятой Богородицы каменная, а у церкви во дворе поп Симеон, да келья просвирницы, да 8 дворов крестьянских, людей в них 26 человек». Но главное: вместо первоначальных 29 с половиной десятии село Покровское «потягло» к себе около 300 десятин — Данилов увеличил имение почти в десять раз.

Не ладилось у дьяка лишь в личной жизни, о чём можно судить по тем богатым вкладам, которые он делал в монастыри на помин души своих умерших родственников. Например, в 1639 г. он отдал Троице-Сергиеву монастырю 100 рублей, да 100 золотых угорских и московских, «да на чудотворцевы гробы положил 3 покровы бархатных, кресты и дробницы серебряные золочёны, по цене за 90 рублёв. А за тот его вклад родителей его 51 имя написаны в синодики и в кормовые книги». Из всей семьи его пережила, да и то лишь на год, только дочь.

Недолгое время селом владеет Фёдор Кузьмич Елизаров, начавший службу с самой низшей должности — жильца (1616 г.). За более чем 40-летнее время неторопливого продвижения по служебной лестнице он достиг в 1655 г. чина окольничего и ему подчиняют Поместный приказ, которым он ведал до своей кончины в 1664 г. За время службы ему удалось сколотить неплохое состояние. Незадолго до смерти у него насчитывалось 500 дворов, а раньше «по его скаске» имелось 220 дворов.

В 1664 г. Покровское приобретает Родион Матвеевич Стрешнев, и с этого момента усадьба в течение почти 250 лет принадлежит роду Стрешневых. Эта фамилия выдвинулась благодаря тому, что в 1626 г. царь Михаил Фёдорович женился на дочери незнатного дворянина ( «темного происхождения» — по словам современников) Евдокии Лукьяновне Стрешневой, родственники которой быстро заняли видное место в придворной иерархии.

Родион Матвеевич Стрешнев — личность уникальная и очень заметная в русской истории. Ему пришлось на протяжении жизни служить всем четырём первым царям из династии Романовых. Начинал он службу стольником и продвигался достаточно медленно: с 1653 г. он окольничий и лишь через 23 года (1676) получает боярское звание. Приходилось ему выполнять дипломатические поручения, воевать, возглавлять различные приказы. Славившийся независимостью и стойкостью характера, он пытался уладить конфликт между патриархом Никоном и царём Алексеем Михайловичем. С конца 1670-х годов и до конца жизни он служил дядькой будущего императора Петра Алексеевича, которого, собственно, и выпестовал.

При первом Стрешневе жизнь в Покровском замирает. Эта подмосковная явно не сулила ему особенных выгод. Основной клин земли оставался под лесом. В 1678 г. в селе числилось «9 человек кабальных людей, 10 семей работников, в них 30 человек, двор прикащика, двор крестьянской, в нём 7 человек, и двор бобыльской, в нём 3 человека». Особенное значение в хозяйстве отводилось специально выкопанным рыбным прудам на речке Чернушке.

Сыну Стрешнева, Ивану, единственному наследнику, досталось в 1687 г. огромное состояние, составившее в общей сложности 13,5 тысяч десятин земли в разных уездах. При нём, в 1704 г., в селе Покровском, Подъелки тож, состояли: двор вотчинников, в нём приказчик и конюх, двор скотный, в нем 4 человека, и 9 дворов крестьянских, в них 34 человека.

В 1739 г. Ивана Родионовича не стало. Из двух его сыновей, Василия и Петра, Покровское по разделу было закреплено за последним. Служба Петра Ивановича протекала трудно. Гоф-юнкер Петра II, камер-юнкер сестры малолетнего императора Натальи Алексеевны, он при императрице Анне Иоанновне поплатился за близость к детям царевича Алексея отправкой премьер-майором в полевые полки. Лишь к концу её царствования ему удается достичь чина генерал-майора, но это же обстоятельство вызывает недоверие к нему следующей императрицы Елизаветы Петровны. Только в 1750-х годах он добился чина генерал-аншефа. Затем, воспользовавшись указом «О вольности российского дворянства», он вышел в отставку и полностью посвятил себя хозяйственным делам. Именно с этим обстоятельством связывается строительство в Покровском нового барского дома, законченного в 1766 г.

Сравнительно небольшой по размерам — всего десять комнат на первом этаже, с характерной для елизаветинской эпохи анфиладой парадных комнат — стрешневский дом представлял очень удачное, судя по сохранившимся чертежам, решение здания в духе французского рокайля, к тому же выполненного в камне. Обстановка особым богатством не отличалась, зато Покровское славилось обширной галереей из 25 родовых портретов и 106 картин. Удобная и гостеприимная подмосковная привлекала многочисленную и очень влиятельную родню хозяев. Сестра Петра Ивановича Марфа была замужем за князем А.И. Остерманом, младшая Прасковья — за известным историком М.М. Щербатовым. Здесь бывали и фаворит Екатерины II A.M. Дмитриев-Мамонов, и семья адмирала Спиридова, и братья Михаил и Пётр Яковлевичи Чаадаевы.

Усадьба в Покровском была прямой противоположностью другой усадьбы Стрешневых — Знаменское-Раек, близ Торжка, в двух верстах от Петербургской дороги, которая была выстроена для показухи, «для парада». Дом в Покровском строился именно для собственных нужд как загородная резиденция для отдыха. Но всё же во время торжеств, посвящённых празднованию Кючук-Кайнарджийского мира, в Покровском побывала императрица. Во всяком случае, краевед А. Ярцев, побывавший здесь в начале XX в., видел табличку с надписью, в которой говорилось, что 10 июля 1775 г. Екатерина II «кушала чай» у Елизаветы Петровны Глебовой-Стрешневой.

Елизавета Петровна была фигурой колоритной даже для своего времени. Уже в детском возрасте она проявляла свой необузданный нрав. Отец её рано лишился жены, а из 9 детей выжила только одна дочь, которую он очень любил и баловал безмерно. Не только отец, но и все домашние преклонялись перед нею, и вполне возможно, что именно это обстоятельство и развило в ней деспотизм, неуступчивость, отличавшие её от других барынь того времени. Она заставляла отца выполнять все свои капризы. Однажды её дядя, князь М.М. Щербатов, посланник в Лондоне, подарил ей куклу. К игрушке, прозванной Катериной Ивановной, приставили особую карлицу. Наиболее запоминающимся был праздничный выезд маленькой Елизаветы с куклой: «Карета была вся вызолочена и эмалирована, с золотыми кистями; четверо гусар сопровождали её верхом, сзади ехали два гайдука, а спереди бежал скороход, носивший на жезле герб Стрешневых. Весь дом приходил в волнение: лакеи пудрили волосы и заплетали косы. Все суетились, и приготовления продолжались не менее двух часов. Наконец Катерину Ивановну и карлицу сажали в карету, и народ, попадавшийся навстречу им, кланялся до земли».

Как ни потакал ей отец, он всё же воспротивился её желанию выйти замуж за Фёдора Ивановича Глебова (1734—1799), вдовца с дочерью на руках. Однако через год после смерти отца Елизавета Петровна добилась своего: «Я никогда не была в него влюблена, но я поняла, что это единственный человек, над которым я могу властвовать, вместе с тем уважая его».

Из четырёх детей Елизаветы Петровны выжили только двое. Воспреемницей старшего сына, Петра, была сама Екатерина II. Но если старшему удалось жениться против воли «маменьки», то младшему, Дмитрию, она не позволяла ни жениться, ни служить. Детей старшего сына после его смерти и после того как вдова вышла вторично замуж Елизавета Петровна оставила при себе. «Воспитание, которое получили эти несчастные дети, в продолжение долгого времени занимало всю Москву. Строгость их бабушки была так велика, что они при ней едва осмеливались раскрывать рот». Внучки её ходили в затрапезном платье, чуть ли не до 20 лет пользовались за столом детскими приборами, спрашивая у «бабеньки» разрешения взять тот или иной кусочек. Не желая выдавать их замуж, она всех женихов называла мальчишками, а иногда и просто дураками, приказывая лакеям гнать их из дома. Внуку Фёдору она не разрешала поступать на службу из-за элементарной прихоти: вдруг понадобится искать какие-то «бумажки», чтобы доказать своё происхождение. Говорят, что Николай I, узнав об этом, приказал выправить необходимые бумаги Фёдору Петровичу без обычных формальностей, что укрепило старуху в её правоте. Ведь Стрешневых и так все знают.

Внучка её, Наталья Петровна Бреверн, не держа обиды на бабушку, на старости лет говорила о ней, что это «один из последних образцов старинного самодурства, только без обыкновенно сопровождающих его вспышек и взбалмошности: это олицетворение какого-то систематического самодурства». И действительно, Елизавета Петровна говорила самые жестокие слова, не повышая голоса ( «кричат только мужики и бабы»). Но взгляд её при этом, по воспоминаниям окружающих, становился «ошеломляющим». А управляющий называл его «как поленом по спине».

Характер её смягчился лишь на склоне лет. А суровость свою при воспитании детей и внуков она оправдывала тем, что её саму в детстве сильно избаловали, что и принесло ей так много зла. «Я чувствую, что я изверг и не желаю, чтобы они были такие же». Тем не менее были у неё и свои привязанности. В частности, присланный ей в подарок князем Волконским калмычонок Павлов, к которому она очень привязалась и даже выпросила для него офицерский чин.

Её братья умерли в раннем возрасте, и казалось, род Стрешневых прервётся. Елизавета Петровна собирает родовые реликвии, создает галерею семейных портретов. Мать свою она хоронит в Чудовом монастыре Кремля вместе с «настоящими Стрешневыми». Появляются в её усадебном доме и фамильные гербы, а в парадной зале висит генеалогическое древо. После кончины двоюродного брата (последнего из Стрешневых), который, как говорили, в молодости был влюблён в неё, а впоследствии так же горячо ненавидел, она в 1803 г. добивается права называться Глебовой-Стрешневой и эту фамилию передаёт потомству.

При Елизавете Петровне обновляется и усадьба. На месте старого дома появляется новый трехэтажный в духе позднего классицизма. При нём разбивается регулярный сад, на краю которого размещаются рыбный пруд и шесть оранжерей с плодовыми деревьями. В стороне от сада устраивается зверинец с оленями, шлёнскими козами и баранами, китайскими, персидскими и капскими гусями, казарками, лебедями, голубыми индейками, журавлями, павлинами. Образцом для Е.П. Глебовой-Стрешневой послужило хозяйство дворцового села Измайлова. В версте от усадьбы, на крутом берегу речки Химки, строится великолепный и уютный летний домик, названный «Елизаветино» — дань уходящему усадебному веку.

Что же касается собственно сельского хозяйства Покровского, то за прошедшие сто лет масштабы его почти не изменились. В 1813 г. это те же, что и в петровское время, 300 десятин земли и семь крестьянских дворов, в которых было 57 (вместо 34) человек.

Усадебный дом строился и перестраивался, окончательно сформировавшись к началу XIX в. Внутренняя планировка и интерьер оставались почти неизменными до 1928 г. Автор проекта, к сожалению, остался неизвестен, но выполнен он добротно. Разумеется, дом в Покровском уступал таким загородным дворцам, как Кузьминки, Останкино и Кусково, но здесь и не устраивали таких пышных празднеств: дом в Покровском выполнял роль семейной летней резиденции. Он достаточно характерен для своей эпохи и поэтому имеет смысл разглядеть его поближе.

В вестибюле, в который прежде всего попадали гости, обращала на себя внимание портретная галерея династии Романовых, родством с которыми гордилась Елизавета Петровна. Среди царских портретов выделялся гипсовый, выкрашенный под бронзу, бюст самой владелицы. Он изображал довольно пожилую женщину, а вернее старуху с резкими чертами лица в гофрированном чепце. Вверху вестибюль украшал балкон-галерея: широкая парадная лестница, обрамленная четырьмя колоннами, вела наверх. В уголке стояли два высоких посоха, украшенных серебряными набалдашниками с гербами. Предназначались они для парадных выездов. По обычаям того времени перед каретой именитого дворянина бежали скороходы с посохами-булавами и расчищали дорогу. Среди стрешневских скороходов выделялся негр Помпее.

При создании музея в усадьбе после Октябрьской революции в одной комнате развесили почти все фамильные портреты, так или иначе имевшие отношение к владельцам. Не равноценные по своим художественным достоинствам, они тем не менее давали полное представление о роде Стрешневых, о времени, в котором они жили. По описи 1805 г., число картин достигало 328, в том числе царских портретов и изображений Глебовых и Стрешневых — 76. Среди них выделялись портреты, написанные Яном (Иваном) Лигоцким, художником «польской нации». Пять лет он обучался у знаменитого К. Легрена, у которого освоил не только рисунок и живопись, но и научился «подволочному письму» (т.е. умению расписывать потолочные плафоны), декорировать интерьеры, писать образа. Аттестовали И. Лигоцкого видные петербургские художники елизаветинской эпохи — Каравакк и Перезинотти. Последний свидетельствовал, «что Яган Лигоцкий, который у мастера Карла Легрена в живописной науке обучался орнаментам, фигурам и прочему, достоинство имеет в службе её императорского величества быть». С середины 1760-х годов Лигоцкий специализируется на портретной живописи, и среди его работ можно было увидеть облик хозяев Покровского и их родственников. Среди них портрет 1776 г. киевского генерал-губернатора П.И. Стрешнева, отца Елизаветы Петровны. С холста смотрит на нас пожилой, с обрюзгшим лицом, но с удивительно живыми черными глазами мужчина, уверенный в себе. А рядом портрет жены, молодой женщины, с высоко взбитой причёской, принявшей ещё при жизни мужа постриг, посвятившей себя Богу, возможно, из-за смерти почти всех своих детей. Рядом висел портрет девушки в наряде цветочницы. Это запечатленная в нежном возрасте Лиза, в будущем Елизавета Петровна.

Портретную украшали стулья, обитые материей с нашитыми гербами, зеркала в резных золоченых рамах, орнаменты на стенах.

Из портретной можно было попасть в столовую, оформленную в античном вкусе. Потолок был украшен плафоном, на котором в орнаментальном окружении изображены две колесницы, управляемые женскими фигурами с факелами в руках. Медальон в центре плафона представлял профили знаменитых древнегреческих живописцев Апеллеса и Зевскиса. Картины на стенах столовой изображали пейзажи, батальные сцены, руины и т.д. Комнату украшали фарфоровые сервизы, чайные и столовые, бронзовые скульптурные миниатюры. С мебелью из орехового дерева хорошо сочетался короткий комнатный рояль «Оффенберг». Большой интерес представлял буфет XVIII в. с раздвижными дверцами.

Вторая дверь из «портретной» вела в большой белый зал. Украшенный белыми колоннами коринфского ордера, он был построен в виде восьмиугольника, вписанного в продолговатую комнату. Английская мебель украшала белый зал — лёгкие кресла со стрельчатыми прорезями в спинках, два ломберных стола, привлекали внимание два столика-»бобика» (т.е. выполненные в виде бобов), украшенные маркетри — мозаичными картинами с видом приморских городов. К потолку была подвешена бронзовая люстра с хрустальными подвесками.

Интересны были в белом зале и в соседней синей гостиной наборные полы, выложенные разноцветными кусочками дерева, и хорошо гармонирующими с мебелью маркетри. Синяя гостиная получила своё название из-за цвета стен, напоминающих цвет бумаги, в которую заворачивали сахарные головы. Паркет в этой комнате расходился кругами от центральной розетки. Восемь коринфских колонн образовывали внутреннюю ротонду. Стены были украшены панно, на спинках стульев и диванов красовались копии античных барельефов. Освещал комнату фонарь, подвешенный на цепях. Пожалуй, эта комната была самой строгой по стилю.

Из белого зала можно было попасть в библиотеку, где в высоких книжных шкафах хранились книги XVIII в. и семейный архив Стрешневых, представлявший немалый интерес для исследователей быта и социально-экономической жизни в подмосковной усадьбе XVIII- XIX вв.

От библиотеки начинался целый ряд «покойных» комнат, выходивших окнами в сад. Среди них — кабинет, украшенный мебелью екатерининской эпохи: кресла, обитые цветной материей, столики-консоли с тончайшей резьбой, расписанные палевыми тонами, ломберный стол со столешницей, набранной из кусочков разноцветного дерева и изображающей средневековый замок со рвом и подъёмным мостом. С мебелью хорошо сочеталась ампирная люстра.

Через небольшую уборную можно было попасть в «парадную» спальню, разделенную арками на две части, между которыми выделялись фальшивые (нарисованные) двери. Спальню заполняла мебель павловского времени — столик со скошенными уголками и сфинксом на нижней полке, кресла с высокими спинками. Среди портретов, украшавших комнату, выделялся портрет М.И. Матюшкиной работы Ф.С. Рокотова. На картине, которую датировали 1780-ми годами, была изображена женщина средних лет в белом платье, обшитом кружевами по вырезу и закрытом, по моде, лёгким прозрачным газом.

Рядом располагался второй кабинет, обставленный мебелью александровской эпохи (стиля «жакоб») — кресла, столы, бюро. Украшали комнату английские часы в футляре. В углу кабинета, в особой стойке, находились длинные чубуки и трости. На стенах висели французские и английские цветные гравюры, а освещала комнату люстра, подвешенная к потолку цепями; на её обруче были укреплены рожки для свечей в виде кариатид. В этом кабинете можно было отметить вставленный в раму рисунок женской головки. Примечателен он тем, что выполнила его уже упоминавшаяся Наталья Стрешнева (в замужестве Бреверн), внучка Елизаветы Петровны. Рядом висел портрет её отца — гусара, погибшего в наполеоновское нашествие.

Смежная с кабинетом спальня была обставлена мягкой стёганой мебелью, стены и потолок затягивала материя с кружевной отделкой.

Приусадебный парк состоял из двух частей: регулярной — французской, и пейзажной — английской. Формировался он в основном в XIX в. Долгие годы здесь сводили лиственные породы деревьев и культивировали хвойные — сосну, ель, лиственницу. В «Памятной книге для посадки разных растений в селе Покровском» можно было прочитать: «Везде вынимать лиственные деревья около главного дому, не давать вырастать дичкам, чтобы был характер культуры хвойной». Когда-то регулярная часть парка, его партеры, аллеи, куртины были украшены скульптурой, представлявшей собой, по большей части, ремесленные поделки. Но стояли здесь и мраморные статуи работы Антонио Биболотти, выполненные специально для Покровского в Италии.

Извилистые тропинки через английский парк приводили к крутому обрывистому берегу речки Химки, на котором красовался небольшой, словно игрушечный, домик — «Елизаветино». Легенда гласит, что его выстроил в качестве подарка жене Ф.И. Глебов. Двухэтажный, с небольшими комнатами, он соединялся колоннами с маленькими флигельками, образуя уютный дворик. К сожалению, обнаружить имени архитектора не удалось, но безукоризненный вкус и высокая художественность исполнения, несомненно, говорят о его большом таланте. Прекрасный вид открывался с балкона-террасы на долину Химки.

Покровское представляло собой родовое гнездо, но все усилия поддержать мужскую линию рода оказались тщетными. После смерти Елизаветы Петровны одна из её внучек вышла замуж за купца Томашевского, после чего её имя перестали упоминать в семье. Вторая, Наталья, стала женой генерала В.Ф. Бреверна. Имение же перешло к внуку Елизаветы Петровны — гвардии полковнику Евграфу Петровичу Глебову-Стрешиеву, за которым оно числилось в 1852 г. Тогда в Покровском значилось 10 дворов, где проживало 40 душ мужского и 42 женского пола, церковь и господский дом с 10 дворовыми людьми. Но Евграф Петрович умер без мужского потомства, и в 1864 г. его младший брат Фёдор Петрович, не имевший детей, подал ходатайство о передаче своей фамилии зятю Евграфа Петровича. Государственный совет разрешил полковнику Ф.П. Глебову-Стрешневу передать свою фамилию ротмистру Кавалергардского полка князю Михаилу Шаховскому и впредь именоваться Шаховским-Глебовым-Стрешневым. Тройную фамилию в дальнейшем мог наследовать только старший в роде.

Его жена, последняя хозяйка Покровского, очень богатая женщина, миллионерша, чьё имя не сходило со страниц светской хроники (владелица знаменитой виллы Демидовых Сан-Донато, собственной яхты стоимостью свыше миллиона рублей для прогулок по Средиземному морю, личного вагона для поездок в Италию) и которая много занималась делами благотворительности — это и Дамский попечительский о тюрьмах комитет, и Московский совет детских приютов, и приют имени князя В.А. Долгорукова (бывшего губернатора Москвы), и Александровское убежище для увечных воинов. Для Московского общества вакационных колоний, возглавлявшегося ею, она передала две свои дачи близ Иванькова. Во время русско-японской войны 1904—1905 гг. она предоставила свою усадьбу под лазарет для раненых на 25 человек.

При ней и произошла перестройка усадебного дома, который искусствоведы называют теперь «архитектурным парадоксом». Фантастическое смешение всех мыслимых и немыслимых стилей и бутафорской архитектуры вместилось в нём. Дом был украшен высокими кирпичными башнями в романском стиле, русскими теремками, а деревянное завершение дома расписали под кирпич. Но на расстоянии он производит цельное впечатление и похож на древний замок, особенно когда на кирпичных стенах играют свет и тени. Перестройка усадебного дома осуществлялась по проекту академика архитектуры А.И. Резанова. Усадьба обносится кирпичной стеной с башнями.

Большие любители искусства вообще, а сценического в особенности, князь и княгиня Шаховские-Глебовы-Стрешневы почти одновременно строят два театральных помещения — одно в Москве, на Большой Никитской (ныне театр им. Маяковского), а другое — в Покровском. Театр в усадьбе существенно отличался от обычных летних подмосковных театров. Добротный корпус театра, пристроенный к основному дому, был небольшим, но уютным. В него можно было попасть и из дворца. Обширная передняя и две круглые лестницы, по которым публика поднималась в зал, представляли эффектный вход в театр. Впечатление усиливалось от роскошных готических окон с разноцветными стёклами, дающих преломляющийся свет. Зал состоял из партера и небольшой ложи посредине правой стены, которую занимали хозяева со своими гостями. Из ложи шёл прямой ход во внутренние комнаты. Небольшая сцена вполне удовлетворяла тем спектаклям, что ставились здесь. Зал освещался свечами, а в особо торжественных случаях включали электричество. Управлял труппой и театром провинциальный актер Долинский. Представления шли раз в неделю, по воскресеньям. Владельцы предоставляли всем дачникам, жившим в Покровском, право посещать театр, а княгиня принимала непосредственное участие в спектаклях.

Главный дом стоял на окраине соснового парка. В его зелени утопали дачи Покровского-Стрешнева. Ещё Елизавета Петровна, не лишённая коммерческой жилки, выгодно использовала свою подмосковную, тем более что красивая и здоровая местность издавна привлекала москвичей. Уже в начале XIX в. здесь сдавались «домики для летнего жилья, со всякою к ним принадлежностию». В 1807 г. в Елизаветине жил именитый дачник — Николай Михайлович Карамзин, который работал здесь над «Историей государства Российского». Связано Покровское и с именем Л.Н. Толстого. 25 мая 1856 г. Лев Николаевич вместе с К.А. Иславиным ( «Костенькой») едет в Покровское-Стрешнево к его сестре Любови Александровне Берс, у которой было три дочери: вторая из них — Софья Андреевна стала впоследствии женой писателя. А в то время ей исполнилось всего лишь 12 лет. Со своей квартиры в Москве, на углу Тверской и Камергерского переулка, Толстой почти ежедневно ходил к Берсам в Покровское и обратно.

Дачи в Покровском всегда считались фешенебельными и были очень дороги. Снимать их могли только люди с высоким достатком. Чтобы оградить их от прочего люда, все дороги, ведущие в имение, были перегорожены шлагбаумами и выставлены сторожа. Дорога в соседнее Никольское также была перегорожена и из-за этого Никольские крестьяне почти 10 лет судились с владельцами, в итоге всё же выиграв тяжбу.

К середине 1880-х годов Покровское начинает увеличиваться в размерах — здесь уже 15 дворов, в которых жили 263 человека, две лавки, 22 дачи, причём не только господские, но и крестьянские. Открытие в 1901 г. Московско-Виндавской дороги не только оживило дачную жизнь в Покровском-Стрешневе, но и способствовало возникновению и развитию дачного посёлка, выросшего буквально за 3—4 года. Уже в 1908 г. на железнодорожной платформе было построено каменное станционное здание оригинальной архитектуры по проекту архитектора Бржозовского.

Покровское-Стрешнево пользовалось успехом не только у постоянных дачников, но и у временных отдыхающих. Летом 1908 г. сюда пустили автобус до Петровского парка, причём пассажиров оказалось так много, что, как писали газеты, «среди них происходят иногда споры об очереди, потребовавшие даже вмешательства полиции». Цену определили в 30 копеек, а в праздничные дни — 40 копеек. В тот год меблированные дачи-особняки, со всеми удобствами, отдавались от 100 до 2000 рублей за сезон.

После революции в Покровском-Стрешневе была устроена трудовая детская колония Наркомата путей сообщения. Воспитание детей трудом находилось в соответствии со старыми традициями. Дети занимались подсобным хозяйством — разводили свиней, кроликов, птицу, работали на огороде, разбили фруктовый сад. Постепенно здесь образовался целый детский городок, с 1923 г. носивший имя М.И. Калинина, куда входили санаторий на 70 детей, коммуна из 35 человек, детский сад на 35 малышей. К ним присоединялись детские учреждения других ведомств. К лету 1923 г., времени расцвета городка, в нём насчитывалось 26 детских домов, 2 детских сада, 2 детские колонии, отряд юных пионеров. В детском городке из примерно сотни зданий жили 1509 детей и 334 взрослых.

В 1925 г. в главном усадебном доме была осуществлена попытка устроить музей искусства общего типа, подобный музею в Архангельском. Но просуществовал он недолго. Постепенно его здание стало использоваться под жилье. В 1928 г. музей был закрыт и по сути разорён. Часть обстановки удалось спасти. Дворец вскоре оказался полностью заселённым. Но в 1933 г. он приглянулся «Аэрофлоту», и здесь был создан дом отдыха для лётчиков. В 1970-е годы в усадьбе расположился НИИ гражданской авиации, а позднее её отдали под дом приёмов Министерства гражданской авиации. С 1949 г. Покровское-Стрешнево оказывается в черте Москвы, а с начала 1970-х годов становится районом массовой жилищной застройки.

Иваньково

С историей Покровского-Стрешнева и именами некоторых его владельцев тесно связана и судьба деревни Иваньково, располагавшейся на правом берегу речки Химки. Писцовая книга 1584 г. сообщает: «За Елизарьем за Ивановым сыном Благово в вотчине, что преж сего за Степаном да за Фёдором за Тушиными купли:… деревня Оносьино на усть речки Хинки, пашни паханые середней земли 6 четьи, да перелогу 4 четьи в поле, а в дву потомуж, сена 100 копен, лесу дровяного 4 десятины».

В Смутное время эти места были сильно опустошены, и в 1623 г. это уже «пустошь, что была деревня Оносина на речке на Химке», которой владел думный дьяк Иван Тарасьевич Грамотин.

Видный чиновник первой половины XVII в., он в начале своей карьеры писался как Иван Курбатов — по прозвищу своего отца, также дьяка, Тараса Курбата Григорьевича Грамотина. Первые сведения о нём относятся к концу XVI в., когда в 1595 г. он ездил с посольством М. Вельяминова к римскому цесарю, а через четыре года с послом А. Власьевым опять побывал у него. С началом Смутного времени он служил в различных приказах. В 1604 г. он перешёл на сторону Лжедмитрия I, был пожалован в думные дьяки и в 1606 г. вёл переговоры с поляками. Служил Грамотин и Василию Шуйскому, но, изменив ему, перебежал в Тушино, к Лжедмитрию П. Оттуда он ездил в Троицкий монастырь, уговаривая монахов сдаться осаждавшим обитель врагам. В 1610 г. он был направлен послом к польскому королю Сигизмунду, который возвёл Грамотина в думные дьяки и назначил в Посольский и Поместный приказы, таким образом выделяя его среди остальных изменников, за то, что Иван Грамотин начал служить ему «прежде всех». Кроме должностей его награждают и поместьями. Во время оккупации Москвы поляками Грамотин был едва ли не самым усердным пособником интервентов. О нём и ему подобных в «Новой повести о православном Российском царстве» говорилось: «…супостаты наши, которые ныне у нас, — заодно с нашими изменниками-единоверцами, новыми богоотступниками и кровопролителями, и веры христианской разорителями, родственниками сатанинскими, собратьями Иуды, предателя Христа, с нашими начальниками и с иными их прислужниками, пособниками и единомышленниками, которые недостойны по своим злым делам истинным именем своим именоваться (называть их следует — душепагубные волки)».

Польский наместник в Москве Гонсевский формально проводил совещания с Боярской думой, а фактически сажал рядом с собой Грамотина, Салтыкова, Мосальского, Андронова, и обиженные бояре не раз упрекали Гоисевского: «А нам и не слыхать, что ты со своими советниками говоришь». Историк Дм. Баитыш-Каменский говорил о Грамотные, что это был «муж государственный, царедворец ловкий, пронырливый, обесславивший имя своё гнусною изменою и постыдным себялюбием».

В 1612 г. Грамотин участвовал в посольстве московских бояр, просивших на царство королевича Владислава. Потом он вернулся на Русь, уговаривая московских начальников подчиниться Владиславу. И хотя в грамоте об избрании Михаила Фёдоровича на царство о нём говорится как об изменнике, тем не менее ему, появившемуся в Москве в начале 1618 г., довольно быстро удалось реабилитироваться, получив назначение в Новгородскую четь, а затем и думное дьячество. Большую роль в этом сыграла его дружба с патриархом Филаретом, отцом нового царя, возникшая во время их совместного пребывания в Польше. Да и сам дьяк был не промах: умел блеснуть красноречием, владел доверием государя. В 1626 г. он присутствовал на свадьбе Михаила Фёдоровича и Евдокии Стрешневой и в числе бояр шёл за поезжанами перед государем. И всё же зимой этого же года за самовольство и непослушание, по настоянию патриарха, его сослали в Алатырь. Лишь в 1634 г. после смерти Филарета царь Михаил Фёдорович возвратил его в Москву и приблизил к себе, жалуя Грамотина печатником, т.е. хранителем государственной печати, с повелением писаться с «вичем», т.е. Иваном Тарасьевичем.

Дьяк был весьма корыстолюбив. Так, в 1607 г., пользуясь своим положением, он взял себе лучшие дворцовые сёла в поместье, находясь во Пскове, грабил окрестные селения, мучил, как говорит летопись, «многих христиан», пытал их и «на мзде великой отпущаеши».

Грамотин скончался 23 сентября 1638 г., приняв перед кончиной по обычаю того времени постриг (в иночестве — Иоиль) и указав своими душеприказчиками боярина князя И.Б. Черкасского и окольничего В.И. Стрешнева, хотя во вкладной книге Троице-Сергиева монастыря, куда дьяк делал богатые вклады и где похоронен, указаны Другие лица.

Умер дьяк бездетным, оставив после себя огромное состояние, в оценке которого разошлись, вполне возможно, не без умысла, душеприказчики. Во всяком случае, в отписке боярина Ф.И. Шереметева на имя царя сказано: «…А про Ивановы животы Грамотина Данила да Илья Милославские да Иван Опухтин нам сказали, что прикащики-де у Ивановой души Грамотина твой государев боярин князь Иван Борисович Черкасский да окольничий Василий Иванович Стрешнев, а денег-де после Ивана осталось тысячи с три, опроче рухляди; а дьяк Дмитрий Карпов нам сказал, что после Ивана осталось денег 5000 рублей, опроче же рухляди, а сказывал ему, Дмитрию, про те деньги.

Иван Азеев сын Опухтин, и он, Дмитрий, те деньги видел; и из тех денег вынято 500 рублей, как Ивана не стало, а вынимал те деньги Иван же Азеев сын Опухтин, а приказал-де Иван Грамотин прикащикам теми деньгами душу свою строить, на три года давать сорокоусты на сорок храмов, да нищих кормить три ж года». И хотя дьяк жил далеко не безгрешным, деньги его пошли на благое дело. Государь Михаил Фёдорович «сей отписки слушав, указал… полоняником деньги по указу и что даёт патриарх и митрополиты и московские ближние монастыри, из Ивановых животов Грамотина, и то послать, чтоб невольников окупить».

После смерти Ивана Тарасьевича деревня, получившая новое название по имени дьяка, переходит к Стрешневым, и в дальнейшем вся её история связана с Покровским-Стрешневым. Переписная книга 1678 г. сообщает, что за боярином Родионом Матвеевичем Стрешневым, кроме Покровского, значилась и «деревня Оносьина, а Блаженки Ивановское тож, на речке на Хинке, что было допреж сего за Иваном Грамотиным, а в ней на мельничных двух дворах деловых людей 20 человек, крестьянских 5 дворов, людей в них 12 человек, и бобыльских 2 двора, людей в них 6 человек».

До середины XIX в. Иваньково развивается как бы в тени Покровского-Стрешнева. По данным справочника К. Нистрема, в деревне, принадлежавшей гвардии полковнику Евграфу Петровичу Глебову-Стрешневу, значилось 8 дворов, где проживали 43 души мужского пола и 44 женского. После реформ 1860-х годов сюда потянулись новоявленные купцы, вчерашние крестьяне. Устроил бумагопрядильную фабрику и купец 2-й гильдии Иван Никандрович Сувиров, рядом разместил красильное заведение местный иваньковский житель, также записавшийся в купеческое звание, Александр Дорофеевич Дорофеев, который до открытия в 1871 г. собственной фабрики почти 8 лет работал у Сувирова.

Арендовав у княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой около двух десятин земли, он поставил на берегу Химки 11 небольших зданий. На его фабрике производились крашение и отделка бумажных тканей. Красили около 90 кусков в день. Цвета были простые — дикий (так тогда называли серый) и чёрный. Число рабочих редко превышало полсотни, причём они в основном были крестьянами соседних губерний и небольшая часть из Рузского уезда Московской губернии. Местных не было вовсе. Работали только днём, по 14 часов. Условия работы были тяжелейшими: в сушилке температура не опускалась ниже 50° в красильне пар был настолько плотен, что с трудом можно было разглядеть фигуру в метре от себя. Среди работников не редкостью были малолетние ребята, работавшие в основном на колотильной работе, под токмаками, с помощью которых расколачивали и прессовали сложенный куском товар. Токмаки представляли собой длинные железные брусья, весом по 9 пудов каждый, которые поднимались и опускались с помощью привода и при этом всей своей тяжестью ударяли в подставленную под них медную доску, на которую перед ударом клали плашмя кусок ткани. После удара, когда токмак вновь поднимался, товар быстро вытаскивался, повёртывался и вновь подставлялся под удар. Мальчики сидели на полу, каждый перед своим токмаком, которых насчитывалось 10—15 и более на каждой колотильной машине. Техника безопасности была не в почёте у Дорофеева, как, впрочем, и у большинства тогдашних промышленников.

А.Д. Дорофеев, скончавшийся в 1895 г., завещал всё своё небольшое состояние на благотворительные дела. 8000 рублей предназначались «на учреждение» четырёх кроватей в Александровском приюте для неизлечимо больных и калек всех сословий комитета «Христианская помощь». Деньги же, вырученные от продажи имущества, он завещал внести в городскую управу для выдачи с них процентов бедным перед Пасхой и Рождеством.

Рядом с красильней, ниже по течению, на месте бывшей суконной фабрики И.Н. Сувирова, переведенной в Братцево, в августе 1880 г. возникло гвоздильное заведение Варфоломея Петровича Маттара, французского подданного. Заводик выпускал проволочные гвозди и решётки, ручные прессы, диванные пружины, для которых использовали старую телефонную проволоку. Отсутствие вентиляции, металлическая и древесная пыль в мастерских сильно подрывали здоровье рабочих, хотя заработок у Маттара был в несколько раз выше, чем у русских предпринимателей. Владелец даже проявлял некоторую заботу об охране труда — все приводы, шестерни были закрыты или недоступны. Рабочий день был немного короче — 11 часов.

Владелица Покровского и Иванькова княгиня Е.Ф. Шаховская-Глебова-Стрешнева, как и многие дамы высшего света, занималась благотворительностью. В частности, она принимала активное участие в работе Московского общества вакационных колоний и была выбрана его пожизненной председательницей. Для летнего лагеря общества она предоставила дачи в своём имении. 30 мая 1884 г. состоялось торжественное открытие лагеря. Общество существовало на благотворительные пожертвования, которые, правда, были немногочисленны. Весь лагерь размещался в двух небольших дачах, которые стояли на пригорке в большом тенистом саду. Наибольшего расцвета Общество достигло перед Первой мировой войной.

Приезжали сюда в основном воспитанницы женских гимназий в возрасте от 9 до 18 лет. Как правило, это были дети несостоятельных родителей, нуждающиеся в лечении. Два месяца жизни в сосновом бору, под присмотром доктора Я.И. Зенькина, работавшего в колонии с 1892 г., усиленное питание давали свои плоды и поправляли здоровье детей. В последние предвоенные годы колонией руководила К. С. Буянова, которая в бытность свою гимназисткой 6 лет провела в ней и, естественно, знала всё, что необходимо воспитанницам, не со стороны.

Прославилось же Иваньково наряду с Покровским как дачная местность. Московский краевед С. Любецкий отметил его в своих заметках: «…прекрасное по своей гористой местности и удобству селение Иваньково: там летом во множестве обитают московские переселенцы». Пожалуй, не было в округе ни одного селения, которое пользовалось бы такой популярностью. Красивая местность приглянулась и сотрудникам московского Художественного театра. Одним из первых здесь обосновался Виктор Андреевич Симов (1858—1935), талантливый художник-декоратор, который в истории московского Художественного театра занимает достойное место. Благодаря его новаторским работам, быть может, и был создан МХТовский стиль. На северной окраине деревни он выстроил дачу-мастерскую, где было «всё оригинально, удобно и хоть вычурно, но талантливо. Внутренность вроде парохода. Чисто, так как всё из дерева и съемных подушек. Вместо занавесок на террасе — паруса. Фонтан ударяет по колокольчикам и издаёт созвучия». Дачу свою он назвал «Чайка». В советское время она была национализирована и в ней был устроен правительственный дом отдыха.

Неподалёку поселился ведущий актёр театра Василий Васильевич Лужский. На своей даче он развёл великолепный сад, в котором выращивал удивительные розы, выводил новые сорта сирени. Сохранилась в деревне разоренная в конце 1920-х годов цельнокирпичная часовенка, построенная в начале XX в. архитектором В. Бориным в виде «каплицы» с затейливыми колонками, узорными арками.

После революции дачи-особняки были конфискованы: в них разместились санатории и дома отдыха для партийных и советских работников. В 1920 г. здесь побывал В.И. Ленин, навещая детей И. Арманд.

Промышленный бум 1930-х годов не обошёл и Иваньково. В 1931 г. здесь открылась фабрика детских педагогических игрушек и термометров. Она дала работу почти 350 человек. Но недостаток в жилье (не хватало даже бараков), низкая зарплата приводили к огромной текучести кадров. Так, в 1934 г. на фабрику было принято 206 человек, а уволилось 237. С началом строительства канала Москва-Волга часть фабричной территории занял лагерь системы «Дмитровлага», в котором содержались заключённые, строившие канал. Его русло прошло по землям Иванькова, а речку Химку перегородила плотина, образовавшая Химкинское водохранилище. Позднее деревня вошла в состав столицы, а её название сохранилось в наименованиях улицы, проезда и шоссе.

Преображенское

Своё название этот район столицы получил от села Преображенского, тесно связанного с именем Петра I в котором он провёл свои юные годы. Трудно поверить, но Преображенское — родина петровских преобразований, много моложе своих соседей. Оно обустроилось лишь К 1661 г., когда соседние Черкизово и Измайлово насчитывали не одно десятилетие своей истории. Прежде на землях Преображенского располагалось несколько мелких деревенек, одна из которых, Мельница, находилась примерно на месте будущего Старо-Преображенского дворца. В XVI в. это селение, насчитывавшее несколько дворов, принадлежало Алексеевскому монастырю. К середине XVII в. оно отошло к царю и было сведено. Окрестные рощи стали местом царской охоты, где цари «тешились» добычей уток и прочей дичи.

Вскоре близ охотничьей рощи выросли хоромы, в которых царь Алексей Михайлович любил проводить летние досуги. Вначале они мыслились ему чем-то вроде потешного дворца. Однако частые наезды «тишайшего» на берега Яузы заставили более серьезно обустроить новую усадьбу, вскоре ставшую одной из лучших царских подмосковных резиденций.

В 1661 г. дорогим заморским сукном обивали стены нового дворца, построенного на месте пустоши — «горы», как её называли в то далёкое время. Остатки этой возвышенности и сегодня видны западнее Колодезного переулка. Масляная живопись на стенах хором, обивка окон и дверей красным сукном в сочетании с изящной мебелью и цветным кафелем печей создавали особый дух красоты и уюта. Набережная светлица царя, выходившая к Яузе, сенями соединялась с покоями царицы, из которых переходами можно было попасть в остальные отделения дворца. Всего их было пять, различавшихся по размерам и убранству в зависимости от положения того или иного царского отпрыска.

Внутри дворцового «глаголя» (дворец был выстроен в виде буквы «г») помещалась деревянная пятиглавая Воскресенская церковь, соединявшаяся переходом с хоромами. Множество деревянных строений различалось размерами и предназначением. Рядом с дворцом было разбито три сада, построен Лосиный амбар, выкопан Лебяжий пруд. Въездные ворота завершались башней с часами, а подъезд от Стромынской дороги (там, где теперь улица Стромынка) был вымощен деревом. Позади дворца, в рощах, располагался рыбный пруд.

Когда государь приезжал в свою любимую подмосковную, жизнь здесь закипала. Суетились слуги, приготовляя званый обед и размещая гостей. Здесь побывали и патриархи, и послы разных иноземных государств, и видные бояре того времени. Здесь, в Преображенском, царю читал свои вирши знаменитый поэт той эпохи Симеон Полоцкий.

В историю отечественной культуры Преображенское вошло как родина первого российского театра. 1672 г. выдался радостным для царя — молодая царица Наталья Кирилловна подарила государю своего первенца, царевича Петра. Потакая супруге, воспитанной в духе западничества, Алексей Михайлович идёт на устройство в Преображенском настоящей диковинки. Здесь, на правом берегу Яузы, родились первый в России театр и первая придворная труппа. 17 октября этого года государь степенно поднялся на парадное место в дворцовом театре. В зале установилась тревожная тишина, и первое представление началось… «Поражённый царь проглядел целых десять часов, не вставая с места. Наверное, это будет началом нашего счастья», — восторженно записал Лаврентий Рингубер, один из помощников пастора Грегори по созданию придворного театра. Но «Комедийная хоромина» просуществовала всего несколько лет. 30 января 1676 г. царь Алексей Михайлович скончался, а его любимец боярин Артамон Сергеевич Матвеев, много сделавший для появления в России первого театра, был обвинён политическими противниками и сослан в ссылку. «Хоромина», по иронии судьбы незадолго до этого расширенная, закрылась, а труппа распалась. Однако театральное искусство в России уже пустило прочные корни и успело заявить о себе, чтобы в следующих столетиях воскреснуть славой императорских и частных театров. Уже в конце 1710-х годов «Хоромина» была возобновлена царевной Натальей, младшей сестрой Петра I.

После смерти царя Алексея Михайловича Преображенское стало местом пребывания царицы Натальи Кирилловны и молодого царевича Петра. Стараниями старшего брата Петра I, царя Фёдора Алексеевича, к старым строениям Преображенского дворца были добавлены новые.

При юном Петре село начинает жить двойной жизнью — дворцовой и солдатско-слободской. На левом берегу Яузы для царевича строятся потешная крепость Прешбург (1684), съезжая изба (1689), цейхгауз, конюшни, дворы солдат, сержантов и капралов потешного воинства. Так формируется обширная Потешная, затем Солдатская, слобода с параллельными улицами и перпендикулярными переулками. Рождалось Новое Преображенское, названное так в отличие от Старого Преображенского, основанного ещё отцом Петра I.

Первоначально улицы здесь носили незатейливые названия — Первая, Вторая, Третья, Четвертая. Затем в своих именах они запечатлели события и людей трехвековой давности.

Бужениновская. В начале улицы был построен дом любимца Петра, сержанта бомбардирской роты Преображенского полка Степана Буженинова, сына служки Новодевичьего монастыря. Название «Бужениновская» закрепилось в середине XVIII в., а прежде ее именовали улицей «от съезжей избы», так как поблизости находилась канцелярия Преображенского полка — съезжая изба, именовавшаяся также Генеральным двором и Преображенским приказом.

Суворовская. Название известно уже по описи 1730 г. Здесь стоял двор писаря Ивана Суворова, деда знаменитого полководца.

Девятая рота. Здесь квартировала одна из рот гвардейского полка. Всего в конце XVII в. их было 18.

Преображенское неразрывно связано и с историей русского флота. Тут жил известный кораблестроитель Феодосии Скляев. К югу от старого дворца, по другую сторону Стромынской дороги, в 1696 г. основывают лесопильную мельницу и корабельную верфь. Здесь по образцу голландской галеры изготовили части 22 галер и 4 брандеров — большинства судов флотилии, принесшей Петру победу под Азовом. Царь торопился с их постройкой, и исполнительный Лефорт отписывал ему в Воронеж: «А на пилавной мельнице работают денно и ночно, и доски готовят и пришлём к вашей милости». Вскоре на месте мельницы возник большой Хамовный двор. Здесь делали парусное полотно и флаги, а на расположенном поблизости Канатном дворе — канаты. Поскольку работников обширного предприятия именовали «матросами», то за частью территории села закрепилось название Матросской слободы. Как напоминание о ней — улица Матросская тишина, долгое время именовавшаяся Матросской.

К сожалению, изменены названия других улиц Преображенского. Первая Бухвостова, одна из старейших в Преображенском, ранее именовалась Первой Петровской — открывала её каменная церковь Петра и Павла, главная в слободе. Генеральная улица, что вела к Генеральному двору, ныне называется Электрозаводской, в честь Московского электролампового завода. Такое неблагозвучие грешит ещё и потерей исторической памяти, ведь на южной окраине улицы стоял Ново-Преображенский дворец, сооруженный Петром I в 1690 г. Сколько славных дел было связано с Новым дворцом!

Царь был неприхотлив. С юности не любивший парадные церемонии, он преображался в кругу потешных. Торжества обычно проходили во дворце Меншикова, и здесь царь безудержно отдавался своим увлечениям: работал на токарных станках, перебирал гравюры с видами кораблей, морские карты, любовался на новые компасы и вспоминал старых друзей. В Преображенском находилась целая картинная галерея, изображавшая соратников Петра, участников «всешутейших» соборов, ныне распылённая по различным коллекциям. После окончания многолетней Северной войны Пётр I сжег старый дом, а в 1722 г. архитектор Иван Устинов возглавил строительство нового царского дома в Преображенском. Дом был поставлен на каменных погребах и простоял вплоть до начала XIX в.

В 1724 г. царь поручает талантливым зодчим Петру Еропкину и Тимофею Усову спроектировать Преображенскую усадьбу на европейский манер. Появляется оригинальный проект: набережный причал, расходящиеся аллеи, фонтаны, грот в виде античного храма, дворец с парадным залом, где отдельно выделены места для оркестра. Смерть Петра I помешала исполнению грандиозной затеи.

В последующие годы преемники Петра мало интересовались Преображенским. В то время как Анна Иоанновна строит в соседнем Лефортове летний Анненгоф, Преображенское переживает упадок. Количество дворов в слободе заметно уменьшается, а район из солдатского превращается в купеческо-ремесленный. В 1747 г. после прокладки Камер-Коллежского вала он вошёл в городскую черту. Основными ориентирами здесь сделались рынок у каменной заставы, бани позади Генеральной улицы и кабак на Девятой роте.

Преображенское второй половины XVII в. снова меняет свой характер — это крупный старообрядческий район Москвы. О военных теперь напоминает немногое — большую часть поселения здесь занимают дворы купцов и зажиточных крестьян, переселившихся в Москву. В 1771 г. купец второй гильдии Илья Алексеевич Ковылин, бывший крепостной князя А.Б. Голицына, основывает Преображенское кладбище, ставшее очагом старообрядцев-беспоповцев Федосеевского согласия. Собственными усилиями и на многочисленные пожертвования он создаёт прекрасный архитектурный ансамбль за чертой Камер-Коллежского вала (на его месте ныне пролегли улицы Краснобогатырская, Преображенский вал, Измайловский вал и др.). Причудливые готические формы переплетаются с элементами узорочья, барокко и классицизма. Белый и красный цвета дополняют живописный колорит старых построек. Возведение ансамбля связывают с именем Фёдора Соколова, талантливого зодчего, творчество которого остается малоизученным. Впрочем, комплекс создавался на протяжении свыше века: самая ранняя уцелевшая постройка — Успенская часовня — относится к 1784 г., а самая поздняя была сооружена уже в начале XX в. Это старообрядческая больница, возведенная в 1913 г. по проекту известного архитектора Л.Н. Кекушева.

«Преображенская свеча» — колокольня Никольского единоверческого монастыря, разместившегося в середине XIX в. на месте мужской части кладбища, некогда была самым высоким сооружением в этом районе. Старые фотографии сохранили виды деревянных и каменных домов Преображенского. Некоторые из них были связаны с жизнью выдающихся людей России. Сохранилось несколько фотографий и старых открыток особняка, располагавшегося в районе Потешной улицы, где бывал А.С. Пушкин. Особняка давно нет, да и листая многочисленные справочники по московским адресам великого поэта, мы не найдем нашего. Возможно, это одна из малоизвестных страниц биографии национального гения. Но зато точно известно, что в Преображенском одно время квартировал молодой Г. Р. Державин, будучи ещё в нижних чинах Преображенского полка. Эти места — родина известного русского путешественника и географа С.П. Крашенинникова, автора «Описания земли Камчатки», вышедшей в 1755 г. В разное время в Преображенском бывали историк И.М. Снегирев, художник В.И. Суриков.

Став промышленной окраиной, Преображенское обстраивается различными предприятиями — Алексеевых, Гучковых, Котовых, Борисовских, Берманов и других. Товары и продукты производились самые разные — от сахара до текстиля. Корпуса фабрик, булыжная мостовая, колея для конки, которую в начале XX в. сменил трамвай, множество лавок и магазинов, толкучка у заставы — таким был район по воспоминаниям старожилов.

Пресненский

Название этому району дала небольшая речка Пресня, ныне заключенная по большей части в трубу и являющаяся левым притоком Москвы-реки.

Кисловские слободы

В районе между современными Воздвиженкой и Большой Никитской, там, где находятся Большой, Малый, Средний и Нижний Кисловские переулки, в XVII в располагались Кисловские слободы, в которых проживали кислошники, приготовлявшие для нужд Дворца капусту, различного рода соленья, квасы.

Если вспомнить, что привычный нам способ консервирования был изобретен лишь в начале XIX в., становится ясным, насколько важными в древней Москве являлись привычные способы заготовки зимних запасов впрок — засолка и квашение. Необходимые продукты заготовлялись сотнями бочек. Что касается кваса, в посты, особенно в летнее время, он составлял почти главную пищу простого народа вместе с зеленым луком и черным хлебом, а во время болезни почитался обязательным продуктом продовольствия больных из-за свойства хорошо утолять жажду и способности содействовать более легкому перевариванию пищи.

Строго говоря, слобод здесь насчитывалось две — патриаршая и дворцовая. В конце XVII в. тут было 124 двора.

Калашная слобода

Рядом располагалась Калашная слобода, где жили пекари — калашники. Память о ней сохранилась до сих пор в названии Калашного переулка.

Собственно калачом (от слова «коло» — колесо) именовался круглый белый хлеб, пшеничный сгибень с дужкой. В старину они были «тертыми» и «мягкими», пеклись из пшеничной муки, ценой в деньгу, две деньги, грош и алтын. Поскольку хлеб являлся основным продуктом питания москвичей, правительство строго следило за тем, чтобы цены на него не поднимались. Специальным подьячим в XVII в. было поручено следить, чтобы калашники пекли калачи в установленный вес и тем самым не пытались повысить «указную» цену на хлеб. По данным середины XVII в., в Москве насчитывалось 78 Калашников, 54 хлебника и 35 пирожников.

Новгородская слобода

Современный Вознесенский переулок между Большой Никитской и Тверской улицами в средневековье примерно посредине разделялся оврагом, где протекал ручей. Та его часть, что находилась ближе к Тверской улице, именовалась Новгородским переулком, по Новгородской слободе, населенной выходцами из Новгорода.

Уже вскоре после присоединения Новгорода значительная группа новгородских купцов была переселена в центральные районы страны. В 1488 г. «новгородцев торговых людей много» было посажено на житье «по всем городам московским». Особенно крупное переселение было произведено при Иване IV, боровшемся с новгородским сепаратизмом: в 1569 г. в Москву поехало 145 семей новгородцев, а в октябре 1571 г. из земской половины Новгорода — «гости веденные 40 семей», а из опричной — 60 человек с детьми.

Центром этого поселения являлась Вознесенская церковь (так называемого Малого Воскресения, названная так после постройки у Никитских ворот значительного большего по размерам храма, также во имя Вознесения), которая впервые упоминается в 1548 г. В 1653 г. в слободе значилось 333 двора.

Хлыново

Хлыновский тупик, между нынешними Вознесенским и Леонтьевским переулками, напоминает о существовавшем здесь селе Хлыново и стоявшей тут церкви св. Николая, «что в Хлынове». По высказанному в литературе мнению, название этого храма обязано тому, что в церкви некоторое время (с 1552 по 1556 г.) находился образ Николы Великорецкого, принесенный из города Хлынова, как ранее именовалась Вятка. Однако позднее историкам стало известно летописное известие об основании этой церкви в 1514 г.: «князь великий Ваеилей другую церковь камену заложил Благовещение святей Богородицы за Неглимною на Старом Хлынове». Она была закончена строительством и освящена через два года. Указание летописца на «Старое Хлыново» со всей очевидностью говорит, что поселение на этом месте существовало гораздо раньше начала XVI в. Действительно, в источниках село Хлыново впервые упоминается в обводной грамоте XV в. земель села Большого Кудрина. Последние исследования историков показали, что помимо Хльшова на Вятке в XIV—XV вв. существовал другой город Хлынов — на реке Ветлуге. Во время феодальной войны он был разорен, и основная масса его жителей вынуждена была перебраться севернее — на Вятку, где основала одноименный город. Часть жителей бежала в Москву и Тверь, где также образовала небольшие поселения с этими же названиями.

С 1536 г. церковь в Хлынове значится как Николо-Введенский женский монастырь. Обитель перестала существовать здесь в Смутное время, а ее главный храм был вновь обращен в приходскую церковь.

Другие слободы расположились между нынешними Бульварным и Садовым кольцами. Здесь, между современными Малой Никитской и Тверской улицами, располагался район оружейников. Гранатный переулок получил свое название от Гранатного двора.

Бронная слобода

Одной из крупнейших здесь была Бронная слобода, память о которой сохранилась в названиях Большой и Малой Бронных улиц. Здесь было поселение мастеров-оружейников, изготовлявших броню. В 1632 г. в ней значилось 103 двора.

В старину собственно бронником именовался латник, панцырник, делавший брони, которые в XVI в. из-за развития огнестрельного оружия сменили кольчуги. Всем здесь распоряжался Бронный приказ, впервые упоминаемый в источниках с 1573 г. и, по всей вероятности, основанный Иваном IV. Он заготовлял брони, шлемы, сабли, луки, стрелы, самопалы и другие предметы воинского снаряжения. По данным XVI в., в Бронном приказе состояло 110 мастеров, занимавшихся выделкой и ремонтом оружия. Источник называет среди них бронников, юмшанников, сабельников, мастеров самопальных пищалей. Московские «пансыри» были настолько хороши, что в 1589 г. бухарские послы домогались разрешения купить их. Мастера приказа за свою работу получали денежные и поместные оклады, что особо выделяло их из общей массы московских ремесленников.

Главной в слободе была церковь Иоанна Богослова, известная по документам с 1625 г. и перестроенная в камне в 1652 г., по которой был назван Богословский переулок. Поскольку слобода была большой, здесь имелся и второй приходский храм — церковь Воскресения Словущего на Малой Бронной, перестроенная в камне из деревянной в 1689—1690 гг.

Палаши

Расположившиеся по соседству Большой и Малый Палашёвские переулки указывают на слободу Палаши. Здесь же до 1935 г. находилась церковь Рождества Христова, «что в Старых Палашах». В одном из документов XVII в. она ошибочно названа — «в Старых Палачах» и это дало основание П.В. Сытину полагать, что здесь проживали палачи, казнившие преступников и приводившие в исполнение различного рода приговоры. В действительности же здесь, очевидно, жили мастера-оружейники, изготовлявшие палаши — прямые и широкие обоюдоострые сабли с закрытым эфесом. На Руси палаши, являвшиеся видоизменением древнего меча, появились в XVII в. и были принесены с Запада иноземными ратниками, поступавшими на русскую службу. Это предположение тем более обоснованно, что рядом находилась Бронная слобода, где также жили оружейники. Приходская Рождественская церковь здесь упоминается с 1573 г. Как деревянная она значится еще в 1657 г., а как каменная с 1692 г.

Вознесенская слобода

Название церкви Большого Вознесения «в сторожах» у Никитских ворот Белого города напоминает о существовании здесь Вознесенской сторожевой слободы. Главной обязанностью ее обитателей была охрана зданий московских приказов. Любопытно, что в старину различались два вида охраны — караульный и сторожевой. В отличие от вооруженных караульных сторожа заступали на пост без огнестрельного оружия, оставались на посту от 4 до 6 часов и сменялись сами, без разводящего. Деревянная церковь на этом месте фиксируется с 1619 г. Дворы приказных сторожей упоминаются здесь еще в 1711 г.

Спиридоньевская слобода

Рядом с этими слободами располагались владения патриарха. Улица Спиридоновка и Спиридоньевский переулок получили свои названия по Спиридоньевской патриаршей слободе «на Козьем болоте». Ее центром являлся храм во имя Спиридона, известный как деревянный с 1627 г. и перестроенный в камне в 1633—1639 гг. Посвящение церкви именно этому святому — покровителю пастухов, очевидно, объясняется тем, что в слободе, видимо, разводили скот. О ее владельческой принадлежности напоминают также Большой и Малый Патриаршие переулки. Слобода была достаточно большой и имела также другой приходский храм во имя святого Ермолая.

Кудрино

На границе Земляного города находилось село Кудрино, о местоположении которого дает представление московская топонимика — сохранившиеся и поныне Кудринские площадь и переулок. К этому следует добавить, что нынешняя Баррикадная улица до 1919 г. именовалась Кудринской. Первые сведения об этой местности восходят к рубежу XIV-XV вв., когда здесь находились обширные владения князя Владимира Андреевича Серпуховского с центром в селе Выпряжкове, которое располагалось в устье ручья Студенец при его впадении в Москву-реку (там, где позднее известна усадьба Студенец). Впоследствии центр этого владения сместился немного восточнее, в Кудрино, а на рубеже 20-30-х годов XV в. вдова князя Владимира Елена Ольгердовна передала эти земли митрополиту Фотию, который, в свою очередь, передал их в собственность соседнего Новинского монастыря.

Центром села являлась церковь Рождества Христова, первые сведения о которой дошли с 1640-х годов. К этому времени Кудрино, вошедшее в состав города, превратилось в стрелецкую слободу. Храм, находившийся на Поварской улице, с 1693 г. числился каменным и простоял вплоть до 1931 г.

Новинская слобода

Сам же Новинский монастырь располагался неподалеку, близ устья реки Пресни. Обитель была основана митрополитом Фотием в первой трети XV в. и с самого начала являлась домовым митрополичьим, а затем патриаршим монастырем. В нем имелись три храма: главный монастырский собор во имя Введения во храм Богородицы, Казанской иконы Божьей матери и Иоанна Предтечи. Вскоре здесь возникает подмонастырская Новинская слобода, в которой по описанию 1638 г. значилось 86 дворов. В 1646 г. здесь зафиксировано 125 дворов, из которых 72 были крестьянскими. Следует, правда, заметить, что Новинский монастырь никогда не занимал выдающегося положения среди прочих московских обителей. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в 1746 г. его превратили в женский, а в 1764 г. и вовсе упразднили. Введенский собор был превращен в приходскую церковь, а в 1933 г. она была уничтожена.

Новое Ваганьково

Рядом с Новинским монастырем в XVI в. возникает еще одно селение, получившее название Новое Ваганьково, о котором ныне напоминает название Нововаганьковского переулка. Оно образовалось после того, как сюда из Старого Ваганькова (напротив Кремля, у пересечения Моховой и Знаменки) перевели государев «псарный двор» и обслуживавших его дворцовых служителей.

В XVII в. он находился в ведении Ловчего приказа, в распоряжении которого находилось одних псарей конных и пеших до 300 человек. В их обязанности входила забота «о всяких собаках, потешных, борзых и гончих, и меделянских, и волкодавах». Когда государь выезжал на охоту, они держали на сворах «хортей» (борзых).

Здесь следует сказать несколько слов об устройстве псарных дворов в древней Руси. Они обычно ставились на возвышенном и сухом месте и разделялись на два отделения: одно для гончих (с одним хлевом), и другое — для борзых, с таким числом хлевов, сколько имелось свор (групп до 4 собак, рыскающих на охоте за одним охотником). При псарном дворе обычно находились: изба для охотников, варница (или кашеварка), белые светлые сени для кормления собак, чулан для седел и охотничьей амуниции, а также отдельные травяные выпуски для прогулок собак. Двор окружался высоким забором, а рядом помещались конюшни для охотничьих лошадей, сараи для экипажей, чулан для пустовочных сук и особые хлева для щенят и больных собак. Обслуживавшие такие дворы псари подразделялись на корытничих (сохранявших псарную посуду), сырейщиков (заготовлявших конину для корма собак) и обыщиков. На последних вместе с «подвывалами» возлагалась обязанность «обыска» волков, т.е. проверка по расспросам местных жителей мест обитания волков — т.н. волчьих гнезд.

Выпряжково

Рядом с Кудриным, при впадении в Москву-реку ручья Студенец, в древности находилось село Выпряжково, впервые упоминаемое в начале XV в. в завещании князя Владимира Андреевича Серпуховского. В годы феодальной войны второй четверти XV в. село было разорено, и в дальнейшем центр этого обширного имения переместился в соседнее Кудрино, а Выпряжково стало одной из многочисленных деревень кудринской вотчины, которая стала принадлежать Новинскому монастырю.

Обитель владела этими землями вплоть до начала XVIII в., когда они были пожалованы князю Матвею Петровичу Гагарину, одному из заметных деятелей Петровской эпохи. Первоначально он пользовался доверием государя, участвовал в числе знатнейших людей в суде над царевичем Алексеем, а позже был назначен сибирским губернатором. Но в Сибири он «прославился» своим взяточничеством. Размах его злоупотреблений был настолько велик, что выделялся на фоне своей эпохи, известной довольно либеральными взглядами на взяточников. Рассказывали, что Матвей Петрович умудрился даже утаить драгоценности, приобретенные для Екатерины I. Изобличенный оберфискалом Нестеровым, он был по личному приказу Петра I отдан под суд и в назидание другим публично повешен в Петербурге в июле 1721 г. Все имущество князя, включая и ближнюю подмосковную усадьбу, названную по ручью Студенец, было конфисковано.

Однако усадьбу при Анне Иоанновне затем все же возвратили его сыну Алексею. Гагарины продолжали владеть Студенцом до конца XVIII в., когда усадьба перешла в качестве приданого к княжне Анне Гагариной, вышедшей замуж за тайного советника графа Д.М. Матюшкина. Впоследствии ею владела их дочь Софья, вышедшая замуж за графа Юрия Михайловича Виельгорского. В 1816 г. их сын граф Матвей Юрьевич продал ее купцу Н.И. Прокофьеву, от которого она перешла к графу Федору Толстому, в свою очередь отдавшему Студенец в качестве приданого дочери Аграфене, ставшей в 1818 г. женой генерала А.А. Закревского, впоследствии московского генерал-губернатора.

При нем наступает расцвет усадьбы: главный усадебный дом перестраивается, в парке появляются монументы в память войны 1812 г., прудам придается строго регулярная форма. При этом усадьба переименовывается в Трехгорное. Еще в середине XVIII в. зарождается традиция народных гуляний вблизи усадьбы. По близости Новинского монастыря они именовались среди москвичей «Подновинскими». Особого расцвета они достигли именно при А.А. Закревском.

В 1831 г. последний продает усадьбу Павлу Николаевичу Демидову. Тот владел ею очень недолго и в начале 1834 г. подарил ее государству для организации школы садоводства (она просуществовала вплоть до революции), из которой впоследствии вышло немало специалистов. С этого времени эти места приобретают совершенно иной характер. Традиции здешних гуляний постепенно уходят в прошлое, перемещаясь в другие места — в Марьину Рощу и Ваганьково, а здесь возникают промышленные предприятия и окраинные кварталы первопрестольной.

Воскресенское

По соседству с Кудриным, близ реки Пресни, в последней четверти XVII в. возникает село Воскресенское. Начало ему было положено в 1681 г., когда царь Федор Алексеевич выбрал это место для строительства своего загородного дворца с домовой каменной Воскресенской церковью. Близ него возникает поселение, в котором жила царская прислуга, и в документах начала 80-х годов оно именуется «государевым новым сельцом Воскресенским». Речка Пресня была перегорожена несколькими плотинами, и около прудов расположился обширный сад площадью 63 гектара: «а в том саду садового строения 2400 яблонь по местам на грядах; 560 прививов, 34 гряды почек, 250 кустов вишнягу, 112 гряд смородины красной. У того саду садовников 13 человек». В селе находился и Потешный двор, в котором содержались различные звери. Так, из одного хозяйственного документа узнаем, что в 1685 г. тут имелся даже белый медведь.

Но Воскресенское не стало такой популярной царской резиденцией, как Коломенское или Измайлово, — этому помешала смерть царя Федора. Из-за политической борьбы между различными группировками при дворе его наследники уделяли этому владению слишком мало внимания.

Грузины

В конце первой трети XVIII в. эти земли достаются выходцам из Грузии, о чем доныне напоминают Большая и Малая Грузинские улицы. Их поселение Грузины образовалось после того, как в 1729 г. территория по соседству с Воскресенским была пожалована царю Вахтангу VI и приехавшей с ним большой свите. При его дворе была выстроена деревянная церковь, сгоревшая и в 1749 г. возобновленная вновь его сыном Георгием Вахтанговичем.

Шелепиха

Самым западным селением этого района являлась Шелепиха. Ныне этим названием именуют местность, расположенную на левом берегу Москвы-реки, и где ныне известны Шелепихинские набережная, улица, шоссе и мост. Первоначально здесь находилась небольшая деревушка Афанасово, входившая в конце XIV в. в состав владений князя Владимира Андреевича Серпуховского, двоюродного брата Дмитрия Донского. В «Записи по истории села Большое Кудрине» сохранился перечень «тянувших» к нему 14 селений, среди которых встречается и Афанасово. После смерти Владимира Андреевича в 1410 г. эти земли переходят к его сыну Семену, а затем в конце 1420-х годов вдова Владимира Андреевича Елена Ольгердовна отдает село с деревнями митрополиту Фотию. Тот в свою очередь передал это владение Новинскому Введенскому монастырю, основанному в начале XV в.

Монастырские власти осваивают эту территорию: сдают в аренду, заселяют крестьянами, строят хозяйственные постройки. Но в Смутное время проходившие именно в этом районе боевые действия привели к запустению здешних мест.

Писцовая книга 1623 г. во владении Новинского монастыря упоминает лишь одну деревню Ананьину, все остальные превратились в пустоши. В источнике впервые упоминается и «пустошь Шелепишка, что была деревня Афанасовская, на реке Москве. А в ней пашни перелогом худые земли 8 чети в поле, а в дву потомуж, лесу непашенного 5 десятин, сена по реке Москве 20 копен». Название пустоши, очевидно, пошло от протекавшей здесь речки Шелепихи.

К концу XVII в. здесь располагались многочисленные монастырские постройки и дворы подьячих, конюхов, поваров, сторожей, садовников, огородников, обслуживавших монастырь. Власти обители широко использовали и форму сдачи земли в аренду. В оброчной книге 1729 г. сохранилась, к примеру, запись о сдаче в наем земли «на Черной грязи от реки Шелепихи на берегу Москвы-реки против села Покровского, Фили тож». К 1740-м годам местечко постепенно застраивается и заселяется. По решению Синодального экономического правления, которому стали подчиняться патриаршие владения, сюда были переведены синодальные крестьяне из Московского, Дмитровского, Юрьев-Польского, Ростовского и Любимского уездов. По данным ревизии 1747 г., их числилось 26 душ. Появляются и самовольные постройки дворцовых и помещичьих крестьян, отставных солдат и купцов. Первоначально местечко именовалось урочищем, а с конца 1740-х годов в официальной документации именуется как деревня Шелепиха. Подобное, никем не контролируемое заселение встревожило духовные со власти, и в марте 1749 г. для выяснения обстановки сюда был направлен стряпчий Андрей Григорьев. Вскоре он подтвердил рапортом, что поблизости от Москвы… между впадающими в Москву-реку речками Преснею и Ходынкою, близ вышеписанной Москвы ж реки, поселено несколько крестьянских дворов разных команд, что ныне называется деревня Шелепиха». Сохранилась и опись Шелепихи этого года. Всего в селении числилось 12 дворов. Первыми поселенцами были крестьяне Никита Перфильев, Григорий Иванов, Герасим Васильев и др. Судя по показаниям крестьян, некоторые из них жили в собственных дворах, другие же снимали избы у старожильцев. Ранние постройки возникли, очевидно, в первой половине 1730-х годов. По этому поводу синодальный крестьянин Дмитрий Тюрин вспоминал, что «жительство имеет он з женою и з детьми своим двором, а земля отдана ему из бывшаго Синодального приказу назад тому лет с 15 и более из оброку».

По данным исповедной ведомости 1752 г., в деревне насчитывалось уже 17 дворов, в которых проживал 61 человек, в том числе 34 мужчины и 27 женщин. Зобное расположение в излучине Москвы-реки, близость к столице создавали благоприятные условия для торговли сеном и дровами, занятиями извозом. Женщины занимались ткачеством, продавая холсты и сукна в Москве. Из крестьян выделяются состоятельные жители, которые вели арендные операции с землей и сенокосами. Но в своем большинстве крестьяне испытывали тяжесть разнообразных повинностей, особенно постойной. В 1753 г. по этому поводу даже возник конфликт между Синодальной и Московской губернской канцеляриями. В челобитной уже упоминавшегося синодального стряпчего Андрея Григорьева указывалось на обременение жителей Шелепихи внеочередными постоями военных команд и учреждение здесь постоянной караульной службы.

К концу XVIII в. деревня постепенно приобретает промысловую направленность. В 1796—1797 гг. здесь начинает действовать одна из первых полотняных мануфактур. Несмотря на то что в 1812 г. вся деревня была сожжена французами, ее развитие продолжается. К середине XIX в. в окрестностях Шелепихи были зафиксированы два химических завода П.Ф. Гладилина и М.Ф. Жеребцова и ткацкая мануфактура в.П. Цинтера, на которых работало 107 человек.

Значительный размах приобретает промышленное строительство после отмены крепостного права. Появляются новые предприятия, через территорию деревни прокладывается железная дорога. Наряду со старыми предприятиями возникают бумагопрядильное заведение Е.П. Щербачевой, салотопенный завод купца М.Р. Родионова, сахарорафинадный завод Даниловых, пряничное производство в.В. Алтихова, а один из химических заводов был переоборудован в суконно-отделочную фабрику К.И. Пикерсгили. Число вольнонаемных рабочих на них доходило до 800 и более человек.

Меняется облик и шелепихинских жителей, которые все активнее втягиваются в предпринимательскую деятельность. Сельский мир на довольно выгодных условиях за 5 тыс. рублей продает 6 десятин земли Обществу Московско-Смоленской железной дороги, а рядовые крестьяне осуществляют крупные сделки по сдаче лугов и земель. По сравнению с соседями жители Шелепихи получали довольно высокие урожаи: сам-семь для зерновых и сам-девять для картофеля. Однако наблюдается и социальное расслоение: 16 дворов не имели коров и лошадей, а семь — и земли. В самой деревне появилось шесть лавок, трактир и питейный дом. К концу XIX в. численность жителей достигла 432 человек.

Не осталась Шелепиха в стороне и от революционных событий 1905 г. Особую активность проявили рабочие сахарорафинадного завода.

В начале XX в. жилой застройке начинают подвергаться участки земли, расположенные близ Пресненской и Покровской застав. Домовладельцами становятся цеховые ремесленники, мещане, купцы. Постепенно меняется и культурный облик селения: появляется начальное земское училище, более половины жителей были грамотными. Окончательно Шелепиха вошла в состав Москвы в 1927 г. К этому времени здесь проживало 712 человек. После включения этого района в черту столицы он становится одним из промышленных мест города. С середины 1950-х годов здесь началась и комплексная жилищная застройка.

Проспект Вернадского

История этого района, хотя и уходит своими корнями в XIV в., всё же не богата историческими событиями. В древности здесь находилась деревня Селятино, принадлежавшая московским митрополитам и «тянувшая» к селу Троицкому-Голенищеву. Старинная грамота объясняет происхождение этого названия: здесь жил в XIV в. митрополичий «коровник» по имени Селята, от которого и произошло название этого селения. Вскоре здесь была поставлена церковь, и Селятино стало селом.

Основной магистралью округа являлась большая Можайская дорога. Но от Москвы шли и другие пути, одним из которых была Калужская дорога. В районе Селятина от неё отделялась Боровская дорога, которая вела к городу Боровску, центру удела серпуховских князей.

По нашим сегодняшним понятиям, торговые дороги и удобные пути сообщения являются большим благом и удобством. Однако в древности на это смотрели иначе. Для жителей придорожных сёл особенно разорительными были проходы татарских послов, ездивших в сопровождении многочисленной вооруженной охраны. Не менее тяжким бременем для придорожных обитателей были частые проезды княжеских гонцов и ратных людей. По обычаям того времени, гонцы имели право требовать лошадей и корм для них задаром только «ради воинских вестей», а в остальных случаях должны были покупать припасы «ценою», т.е. по добровольному соглашению. Но это правило постоянно нарушалось, и крестьяне жаловались в челобитных, что гонцы и ратные люди берут корм не ценой, а «сильно», травят и вытаптывают посевы и покосы, обжигают «хоромы», т.е. употребляют на топливо «нутро избяное».

Не менее серьёзной опасностью в древности являлись разбои и грабежи торговых людей на больших дорогах. Иван Калита в XIV в. старался искоренить это явление, за что летописец воздает ему похвалу, но ещё долго после этого грабежи на дорогах были постоянным бичом, причём не столько для купцов, сколько для окрестных жителей.

По тогдашним законам ограбленный купец обращался к князю. На место происшествия выезжала особая комиссия, которая начинала искать следы, оставленные преступниками. Если след приводил к ближайшей деревне, считалось, что её жители могли участвовать в ограблении или укрывать разбойников. Разбирательство было коротким — крестьяне должны были возместить пострадавшему всю сумму ущерба. Если они были невиновными, то им было необходимо «отвести след», т.е. указать комиссии, куда преступники скрылись. Комиссия шла по следам всё дальше и дальше, пока не находила виновных в разбое или же крестьяне одной из следующих деревень не могли «отвести след» от себя. «Оказавшиеся крайними» жители этой деревни обязаны были оплатить торговцу все убытки. Следствие заходило в тупик лишь в одном случае — когда следы разбойников терялись на большой дороге. В этом случае следователи разводили руками, а купец лишался последней надежды на возмещение ущерба. Не случайно даже до нашего времени дошла поговорка «разбойник с большой дороги».

Расположенное близ перекрестка двух больших дорог Селятино страдало и во время многочисленных военных действий. Неудивительно, что к концу XVI в. сведения о нём исчезают из документов.

Новое поселение возникает здесь лишь во второй половине XVII в., когда после моровой язвы 1655 г., истребившей жителей многих окрестных сел, тут были поселены белорусы, прибывшие из вновь присоединенных к стране городов. Его назвали деревней Никольское.

История её была достаточно обычной: она входила в состав владений патриарха, затем стала государственной собственностью. В начале XX в. здесь проживало около 600 человек. Из значимых событий деревенской жизни этого времени можно, пожалуй, только отметить возведение здесь Никольской церкви. Но и храм простоял здесь недолго — в 1930-е годы он был разрушен.

Как ни странно, но дальнейшая судьба этого района была связана опять-таки с развитием дорог. По плану реконструкции и развития Москвы 1935 г. территория столицы должна была быть прорезана широкими магистралями, отходившими от проектировавшегося на месте снесённого храма Христа Спасителя грандиозного здания Дворца Советов. Из центра города от него через Лужники должны были идти две широкие магистрали, которые носили у проектировщиков условные названия «Восточный луч» и «Западный луч».

Реализации этих планов помешала война — как известно, Дворец Советов так и не был никогда построен, а на месте его котлована впоследствии четверть века располагался бассейн «Москва». Но всё же частично проект прокладки дорог был осуществлен. «Восточный луч» получил название Проспекта Вернадского, а «Западный» — Мичуринского проспекта.

Проспект Вернадского получил своё название от Владимира Ивановича Вернадского (1863—1945), выдающегося ученого-минералога, общественного деятеля и философа. В историю науки он вошёл как создатель учения о биосфере и основатель новой научной дисциплины — геохимии.

Первые жилые дома на этой территории появились в 1960-х годах, когда здесь начинает разворачиваться массовое жилищное строительство. А к 1972 г. полностью завершилась прокладка всей трассы проспекта Вернадского. Через год здесь появилась одноимённая станция метрополитена. Эти два события положили начало бурному освоению этого района, который стал одним из наиболее престижных мест столицы.

Раменки

Название этого района Западного округа напоминает о тех далёких временах, когда почти вся территория столицы была покрыта лесами. В русском языке до сих пор сохранилось слово «раменье», означающее густой дремучий лес. От этого слова получила своё название речка Раменка, приток Сетуни, а уже от речки стала называться и одноименная деревня, располагавшаяся в месте впадения в Раменку небольшой речки Очаковки.

Воробьёво

В старину здесь располагались село Воробьёво, к которому «тянули» деревня Раменки и сельцо Семеновское. Село Воробьёве являлось центром этой местности и находилось на обширной возвышенноста правого берега Москвы-реки, получившей по селу название Воробьёвых гор. Москва-река здесь делает одну из своих больших петель, меняя свое течение на юго-восток сначала в восточном, а затем в северо-восточном направлении. Высоты Воробьёвых гор достигают 80 метров над уровнем реки, а сам подъём от речного берега тянется на их вершину на протяжении полукилометра.

Откуда произошло название Воробьёво? Некоторые пытались объяснить его тем, что здесь водилась масса воробьёв, другие выводили его от имени некоего попа по имени Воробей, якобы жившего здесь в XV в. Попробуем разобраться в этом, обратившись к сохранившимся документам. Впервые село Воробьёво упоминается в сохранившихся документах в завещании 1453 г. вдовы московского великого князя Василия I — Софьи Витовтовны. Среди купленных ею подмосковных сёл значится и село Воробьёво.

К сожалению, в завещании Софьи Витовтовны не говорится — у кого она купила Воробьёво. Но тем не менее у нас есть возможность это выяснить.

В середине XIV в. Московское княжество начинает выделяться среди других русских княжеств — московские князья в упорной борьбе с тверскими князьями добиваются титула великого князя. Именно это обстоятельство послужило причиной того, что на службу в Москву потянулись представители боярских родов из других русских княжеств. В этот период в Москве появляется боярин Андрей Иванович Кобыла, от которого впоследствии произошли многие дворянские фамилии (Шереметевы, Колычевы и др.), в том числе и Романовы, ставшие царями в XVII в. По тогдашнему обычаю, на службу в Москву Андрей Иванович Кобыла выехал не один, а со всем семейством, слугами и домочадцами. В Москве он сразу же занял одно из почётных мест среди бояр и выполнял важные поручения. Летописец под 1347 г. сообщает об одном из них — в этом году Андрей Иванович ездил в Тверь сватать за московского князя Семёна Гордого дочь тверского князя Марию. В награду за свою службу Андрей Иванович получил обширные земельные владения под Москвой.

Родословцы сообщают, что у Андрея Кобылы был брат Фёдор, у которого в свою очередь был сын Кирилл Вороба. У самого же Андрея Ивановича старший сын носил имя Семён. От этих лиц и получили свои названия Воробьёво и соседнее сельцо Семёновское. В XV в. их потомки (возможно, внук Андрея Кобылы — Григорий Лодыга) продали свои владения великой княгине, и позднее лишь названия этих селений напоминали об их первоначальных владельцах.

После приобретения Воробьёва Софьей Витовтовной село на протяжении нескольких столетий оставалось в собственности великих князей, а затем царей. Незадолго до смерти (она умерла в 1453 г.) Софья Витовтовна завещала Воробьёво с Семёновским своему любимому внуку Юрию, удельному дмитровскому князю.

Юрий Васильевич Младший, сын великого князя Василия Темного, родился в 1441 г. Свое прозвище он получил в отличие от старшего брата, также Юрия, умершего незадолго до его рождения в четырехлетнем возрасте. В ранней юности будущий дмитровский князь испытал все тяготы феодальной войны — вместе с братьями спасался от приверженцев удельного князя Дмитрия Шемяки, ослепившего его отца, позднее находился в заточении и ссылке.

Его самостоятельная политическая карьера началась очень рано. В 1460 г., в 19-летнем возрасте, он руководит от имени отца делами в Пскове, а через два года получает в удел Дмитров, Можайск и ряд других городов. Во время княжения своего старшего брата Ивана III он участвовал в походах на Казань, Новгород, против крымских татар, проявил себя искусным полководцем. Летописец отмечает, что татары от одного «имени его трепетаху». Скончался Юрий в сентябре 1472 г. В завещании принадлежавшие ему села и деревни он распорядился отдать братьям, и «сельцо Семёновское да Воробьёвское з деревнями» достались Ивану III. С этого времени Воробьёво и Семёновское в течение нескольких столетни входят в состав великокняжеских, а затем царских усадеб. В 1504 г. Иван III завещает их своему сыну Василию III, от которого они переходят к Ивану Грозному, а от него — к сыну Фёдору.

С кромки Воробьёвых гор открывалась замечательная по красоте панорама столичного города и неудивительно, что в начале XVI в. Воробьёво становится любимым местом пребывания великого князя Василия III. При нём здесь строится деревянный загородный дворец, для украшения которого великий князь прилагал немало усилий.

В 1521 г. при внезапном нападении на Москву крымского хана Мен гли-Гирея один из передовых татарских отрядов внезапным ударом занял Воробьёво. Рассказывают, что в этот момент здесь находился Василий III, который вынужден был спрятаться в стоге сена. Татары разграбили дворец и дворцовые погреба, но великого князя не нашли. Позднее Воробьёвский дворец был восстановлен, и Василий III подолгу жил здесь вплоть до своей смерти в 1533 г. Четырнадцатью годами позже Воробьёво снова попадает на страницы летописи: в 1547 г. во время страшного московского пожара сюда удалился царь Иван IV, чтобы переждать опасность. В 1591 г. Воробьёво вновь становится местом остановки крымских татар, штурмовавших во время очередного набега Москву.

Более подробные сведения о Воробьёве сохранились с XVII в. В самом селе находилась деревянная Троицкая церковь (её ныне существующее каменное здание было построено в 1811 г. в стиле ампир), а в государевом дворце находилась особая домовая церковь Живоносного источника. По описанию 1646 г., в селе кроме царского дворца значилось 11 дворов «государевых деловых людей», обслуживавших дворцовое хозяйство, 10 крестьянских дворов и два двора садовников.

В середине XVII в. сюда часто наезжал и жил летом с семьёй царь Алексей Михайлович. Любил здесь бывать и его преемник — царь Фёдор Алексеевич. К этому времени Воробьёвский дворец нуждался уже в перестройке, и поэтому осенью 1684 г. царь распорядился «в селе Воробьёве под деревянные хоромы сделать каменные подклеты», т.е. сделать первый этаж кирпичным. Из документа узнаём, что в это время во дворце имелось 57 комнат. Эту работу взялся сделать каменщик Архипка Данилов «со товарищи». С ним был заключен договор, в котором среди прочего бригаде было предписано соблюдать «гарантийный срок» для своей работы: если в течение 15 лет постройке «учинится какая поруха», то мастера должны были чинить повреждения за свой счёт и своими силами. Строительство дворца велось несколько лет и было завершено к 1690 г., когда на престоле был уже Пётр I Но он и его преемники мало интересовались Воробьёвом — столица вскоре была перенесена в Петербург, и дворец понемногу ветшал. В 1733 г. его деревянный верх был разобран. Восстановить его попыталась Екатерина II, распорядившаяся перенести на сохранившийся каменный подклет деревянный дворец с Волхонки. Но он простоял также недолго, и в конце XVIII в. Воробьёвский дворец был окончательно ликвидирован.

Самым тесным образом связано было Воробьёво и с историей войны 1812 г. По преданию, Кутузов, приехав на Воробьёвы горы перед знаменитым советом в Филях, долго изучал раскрывшуюся перед ним чудесную панораму Москвы, а затем долго молился в воробьёвской церкви.

После изгнания войск Наполеона из России российский император Александр I в память о войне дал обет соорудить в Москве храм Христа Спасителя, который стал бы памятником всем погибшим в сражениях и битвах. Был объявлен конкурс, и из всех проектов императору больше всего понравился проект архитектора А.Л. Витберга. По смелости и колоссальности замысла его проект, предполагавший поставить на Воробьёвых горах огромный храм высотой 220 метров, был одной из любопытнейших идей своего времени. Витберг был поставлен во главе комиссии, которой было поручено строительство. Торжественная закладка храма состоялась 12 октября 1817 г., и начались работы.

Незадолго до пострига она продала в 1757 г. Волынское своему родному брату Сергею Борисовичу Шереметеву. Затем владельцы села меняются, и по данным рубежа XVIII-XIX вв. Волынским владела бригадирша Аксинья Ивановна Челищева, а примерно с 1830-х годов оно принадлежало камер-юнкеру Абраму Петровичу Хвощинскому. При нём к церкви была пристроена трапезная, возведён второй ярус колокольни, сооружен придел во имя св. Авраамия Смоленского — небесного патрона владельца имения.

Хорошие природные условия, близость к тогдашней Москве (всего 5 вёрст от Дорогомиловской заставы) привели к тому, что уже в первой половине XIX в. Волынское становится дачным местом. В 1830-х годах здесь жил известный русский актер М.С. Щепкин, а в 1839 г. у него в Волынском гостил Н.В. Гоголь. Свой характер дачной местности оно сохраняло и позднее. По данным 1884 г., здесь проживало всего 16 человек, но при этом стояло 22 дома, которые в летнее время заселялись дачниками.

После Абрама Петровича Хвощинского усадьба перешла к его сыну отставному майору Николаю Абрамовичу, собравшему довольно значительную коллекцию картин и фарфора. Последними владельцами имения были Киоппы — представители известной династии фабрикантов. В конце XIX в. их имя было известно всем наряду с такими видными фамилиями предпринимателей, как Морозовы, Мамонтовы, Третьяковы, Прохоровы, Щукины, Алексеевы, Хлудовы. Размах их деятельности был настолько велик, что в Москве даже сложили поговорку: «Где церковь, там и поп, а где фабрика — там Киопп». Основатель династии Людвиг Киопп родился в 1821 г. в немецком Бремене, в мелкой купеческой семье. 14-ти лет он поступил на службу в одну торговую компанию, но вскоре перебрался в Англию и стал работать в известной фирме «Де Джерси», которая продавала в Москву пряжу, а в 1839 г. 18-ти летний юноша появился в России в качестве помощника представителя фирмы. Здесь он сумел быстро выдвинуться и сделал огромные успехи в деле поставки технического оборудования для текстильных фабрик и их модернизации. Позднее он стал основным поставщиком американского хлопка в страну.

В России Киоппы осели, сам Людвиг Кнопп стал русским подданным и даже позднее сумел получить от царя баронский титул за свои успехи. Скончался он в 1894 г., оставив двух сыновей — Андрея и Фёдора Львовичей. Андрей вместе с братом возглавлял торговый дом «Л. Киопп», был председателем Московского учётного банка, директором-распорядителем Кренгольмской мануфактуры. Его брат Фёдор состоял членом правления Даниловской мануфактуры, имел чин действительного статского советника.

При постройке Рублёвского водопровода на Воробьёвых горах был устроен огромный напорный резервуар чистой воды на несколько миллионов вёдер, откуда вода двумя магистралями подавалась в центральные районы Москвы.

В истории Москвы Воробьёвы горы играли немалую роль. В 1591 г. здесь находились войска напавшего на столицу крымского хана Казы-Гирея. В 1612 г. к Воробьёвым горам отступил после поражения от ополчения Минина и Пожарского польский гетман Ходкевич, безуспешно пытавшийся прорваться к осажденным в Кремле интервентам. В 1827 г. революционные демократы А.И. Герцен и Н.П. Огарев, будучи ещё подростками, дали на Воробьёвых горах клятву до конца жизни бороться за счастье народа. В период Октябрьской революции 1917 г. здесь стояла артиллерия Красной гвардии, обстреливавшая занятый юнкерами Кремль.

Вошли Воробьёвы горы и в историю русской литературы. Их название мы находим на страницах произведений Н.М. Карамзина, М.Ю. Лермонтова, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, A.M. Горького, А.А. Блока, М.А. Булгакова. Действие многих повестей и романов разворачивается именно здесь.

Перед Великой Отечественной войной Воробьёво вошло в черту столицы, а в 1949 г. здесь началось строительство грандиозного здания Московского университета, которое было закончено в 1952 г. С этого времени эти места стали центром научной и учебной жизни Москвы.

Троицкое-Голенищево

По соседству с Воробьёвом находилось старинное село Троицкое-Голенищево, которое получило первую часть названия по местному храму. Издавна это было владение митрополитов (позднее патриархов) «всея Руси». Старинные документы рассказывают, что в конце XIV в. на пустынном месте при слиянии рек Сетуни и Раменки часто любил бывать митрополит Киприан. Он поставил здесь небольшую деревянную церковь во имя Трех Святителей и проводил немало времени. Это подтверждают и летописи, сообщающие, что именно в Голенищеве Киприан поставлял епископов в их сан в 1398, 1404 и 1406 гг. Летописец писал: «И ту Киприан митрополит сам часто любяше пребывати, и книги своей рукой писаше, понеже место бе тихо и безмолвно». Тут он пишет житие своего предшественника митрополита Петра, переводит «Кормчую» и другие церковные книги с греческого языка. Здесь же Киприан и скончался в 1406 г.

Каким же образом село стало митрополичьим владением? Документов по этому поводу не сохранилось, но решить эту задачу помогает топонимика — особая наука о происхождении названий. Историками было давно отмечено, что большинство подмосковных сёл и деревень получили наименования от имен, прозвищ или фамилий своих первых владельцев.

Среди русских дворянских родов известна фамилия Голенищевых-Кутузовых, к которой принадлежал известный полководец М.И. Кутузов и родоначальником которой был Василий Ананьевич Голенище Кутузов, живший в середине XIV в. По соседству с Голенищевым находилась деревня Матвеевское. Некоторые историки связывали её происхождение с родом бояр Матвеевых, живших в XVII в., но это утверждение не получает своего подтверждения. Разгадка происхождения названия выясняется сама собой, если взять родословец Голепищевых-Кутузовых. У Василия Ананьевича Голенище был внук Матвей, от которого и произошло название села. Все это говорит о том, что во второй половине XIV в. здесь находились обширные владения Голенищевых. Вероятно, перед смертью Василий Ананьевич завещал одно из своих сёл митрополиту Киприану, и с конца XIV в. оно, названное в память о прежнем владельце Голенищевым, несколько столетий находилось в собственности митрополитов (затем патриархов) «всея Руси». В середине XV в. Голенищево являлось любимой резиденцией митрополита Ионы, видного политического деятеля своего времени.

В 1474 г. митрополит Гёронтий перенёс свою резиденцию ниже по течению Сетуни, чуть ближе к Москве, поставил церковь Иоанна Богослова, «снарядил» двор с теремами, погребами и ледниками. На старом же месте позднее располагалась деревня Трехсвятская.

Более подробные сведения о Троицком-Голенищеве относятся уже к XVII в. В период Смутного времени, в 1611 г. свой лагерь неподалеку от села разбил польский гетман С. Жолкевский. Сюда к нему прибыло посольство московских бояр, договорившихся с гетманом, что на московском престоле должен сидеть польский королевич Владислав. 19 августа Жолкевский дал боярам роскошный пир, стоивший ему очень дорого. При этом он раздал множество подарков, «не отпустив и самого последнего москвича с пустыми руками». Через три дня московские бояре во главе с князем Фёдором Ивановичем Мстиславским (владельцем Филей) давали ответный пир в Кремле.

Судя по писцовой книге 1627 г., село было вотчиной отца первого царя из династии Романовых — патриарха Филарета. В нём стояла деревянная церковь Живоначальной Троицы с приделом Леонтия Ростовского (находившиеся в храме образа, свечи, книги, колокола на «колокольнице» были патриаршей собственностью). В селе находился патриарший двор, где обитал приказчик, двор конюха и шесть крестьянских дворов, «а в них 10 человек». Филаретом были устроены три печи для выделки кирпича и шесть сараев. К селу «тянула» деревня Гладышева, близ пруда на Раменке, с 9 дворами, где числилось 9 крестьян.

Следующий патриарх, Иосиф, продолжает обустраивать загородную резиденцию. При нём в 1644 г. строится сохранившаяся и по сей день Троицкая церковь с приделами и каменный патриарший дом. Старая деревянная церковь была разобрана и перенесена в другое патриаршее владение — село Троице-Сельцы к северу от Москвы. Из расходных книг патриаршего Казённого приказа выясняется, что храм строил каменных дел подмастерье Ларион Михайлович Ушаков по чертежам государева подмастерья Антона Константинова (строителя Теремного дворца в Кремле). С архитектурной точки зрения церковь представляет несомненный интерес. «Очень любопытно, — писал видный историк И.Е. Забелин, — что церковь Троицы в Голенищеве построена по шатровому образцу, как строить в XVII столетии повсюду запрещалось самими же патриархами, между тем как этот образец был чистым произведением своеобычного русского зодчества, особенно развившегося в первой половине XV столетия».

Кубический объем церкви увенчан высоким шатром на восьмерике. Переход от восьмерика к шатру осуществлен с помощью машикулей. К средней алтарной апсиде церкви с юга и севера примыкают два шатровых придела. С трёх сторон здание окружено галереей — папертью. Была построена колокольня, но в 1860 г. она была разобрана и с западной стороны пристроена новая шатровая колокольня XIX в. По тем же записям из расходных книг становится известно, что иконописные работы в храме вели иконописцы Яков Таранов и Леонтий Остафьев, кузнечные работы делал кузнец Ивашка Клементьев.

По переписным книгам 1646 г. в селе числилось 11 крестьянских дворов и 44 «новопривозных» крестьянских и бобыльских дворов, которые были перевезены из домовых патриарших вотчин Костромского, Владимирского и Белозёрского уездов. Кроме того, в селе жили «в подсоседниках» кузнецы, своих домов не имевшие. Через тридцать лет, по переписи 1678 г., в Троицком-Голенищеве числилось «22 двора крестьянских, да после морового поветрия призваны с воли и поселены в деловые работники белорусцы из разных польских городов 23 двора».

На месте прежнего патриаршего дома при патриархе Иоакиме возводится патриарший дворец, располагавшийся к западу от Троицкой церкви. И.Е. Забелин описывает его следующим образом: «Нижний ярус был весь каменный и заключал в себе различные служебные палаты. Над ним возвышались двухъярусные жилые хоромы патриархов с теремом наверху. Каменные палаты, на тех палатах деревянные хоромы. Крыльцо выходное каменное на двух столбах, верх шатровый, крыт тесом. На крыльце белокаменная площадка — рундук. Крыльцо называлось красным и имело с трех сторон по шести ступеней. С крыльца главные двери вели в служебные палаты, а дверь боковая — в верхние жилые деревянные хоромы. Все хоромы были покрыты тесовой кровлей, над которой местами возвышались круглые большие трубы. Во всех комнатах двери по большей части были обиты зелёным сукном, причём вместо ремней была использована резная жесть. Дверные и оконные приборы везде были железные, луженые. Окна везде также с оконницами из слюды вместо стекол и по большей части с Внутренними запорами. К служебным постройкам дворца принадлежали: изба с сенями и чердаком (или теремом) наверху. В ней было шесть окон, стол большой дубовый раздвижной, две скамьи, у стены лавки, печь муравленая. В сенях находились образ, два окошка, лавка, чулан. В тереме было два окна красных и пять волоковых.

По соседству с дворцом стояли хлебня и поварня с очагом и печью. Возле поварни находились баня, а позади бани длинный сарай, доходивший до задних ворот двора, у которых находились конюшни и денник для лошадей. Кроме того, на дворе стояло сушило с погребом. В сушиле хранились различные старые вещи из хором и в том числе 16 картин «фряжских» старых в рамах.

Патриарший дворец окружали два сада с яблонями, грушами, вишнями и красной смородиной. Около дворца, с трех сторон, от реки Сетуни, от церкви и от сада, стояла каменная ограда с двумя башнями на углах передней линии, которая была расположена против церкви. Здесь же находились передние широкие двухстворчатые ворота. Сверх того, на селе была большая конюшня и скотный двор с яслями, хлевами и сараями».

По переписным книгам 1701 г. в Троицком-Голенищеве имелось 53 крестьянских двора, в них 183 человека, и 10 дворов бобыльских, в них 28 человек. Тот же источник описывает церковь таким образом:

Церковь Живоначальной Троицы каменная шатровая с двумя приделами Ионы митрополита, да мученика Агапия. А на церкви и на приделах три главы опасны белым железом. Около церкви с двух сторон паперть. Церковь, приделы и паперть крыты тесом, в них полы кирпичные. В храме 14 окошек со слюдяными оконницами. Над папертью колокольня каменная шатровая, на ней пять колоколов, в большом колоколе 25 пудов весу. Внутри церкви царские двери и иконостас резные, в числе местных икон образ Ионы митрополита в житии, паникадило большое медное двухъярусное с 16 подсвечниками. На правой стороне у западных дверей место патриаршее обито вишневым сукном, на нём зелёный чехол. В алтаре: потир, дискос и оловянные блюда, звездица и серебряная ложка.

В Троицком-Голенищеве нередко бывали царь Алексей Михайлович и его сын Фёдор, приезжавшие из соседнего Воробьёва. Но в эпоху царствования Петра I патриаршество было упразднено, у села не стало рачительного хозяина, и оно постепенно начинает превращаться из великолепной загородной резиденции в обычное селение.

В 1729 г. император Петр II подарил село своему любимцу князю Ивану Алексеевичу Долгорукому, о котором речь будет впереди в рассказе о Волынском. Указ гласил: «1729 года декабря в 13 день Его Императорское Величество пожаловал обер-камергера и кавалера князя Ивана Алексеевича Долгорукова, указал в Московском уезде бывшее патриаршее село Троицкое, Голенищево тож, со всеми к тому селу деревнями и принадлежностями, отдать ему, князю Ивану Алексеевичу, в вечное владение. А что с того села в казну было денежных и хлебных и прочих каких доходов, оных платить ему в Патриарший Дворцовый приказ повсегодно, и о том в Сенат и для ведома в Синод послать указы. У подлинного подписано тако: канцлер граф Головкин, князь Василий Долгорукий, князь Дмитрий Голицын, Василий Степанов». Но 19 января 1730 г. Петр II внезапно скончался, а в 1731 г. село Троицкое-Голенищево было у Ивана Алексеевича отписано и причислено к ведомству Коллегии экономии. Сам же князь Долгорукий был отправлен императрицей Анной Иоанновной в ссылку в далекий Берёзов, а затем казней.

С этого времени патриарший дворец в Троицком-Голенищеве всё более ветшал и разваливался. Лишь в 1770—1772 гг. при императрице Екатерине II, во время моровой язвы в Москве, он успел отслужить последнюю службу на общее благо. В 1771 г. в нём был устроен карантин для «сумнительных людей, кои в одном покое с зараженными жили». Эти люди не были еще больными, но могли ими оказаться. Поэтому они вывозились из города в старый патриарший дворец, где и жили некоторое время. Сюда посылались на житье и дети, оставшиеся сиротами во время мора, а с ними собралось множество нищих и бездомных людей. Все они кормились здешними запасами. Карантин во время эпидемии оправдал возлагавшиеся на него надежды — чума в Москве не распространялась так широко, как в других местах. Чуть позже здесь возникают полотняная фабрика и кирпичный завод близ устья Сетуни, вокруг которого образуется Устьинская слободка.

В 1812 г. село попало в зону боевых действий. По плану генерала Беннигсена, предусматривавшего генеральное сражение у стен столицы, центр русской армии должен был располагаться перед Троицким-Голенищевым. После отхода русских войск французы заняли село, и церковь была обращена в конюшню. При отступлении врага иконостас и крыша храма сгорели. К счастью, наиболее древние иконы уцелели, будучи спрятаны в безопасном месте. Среди них следует отметить образ святителя Ионы с его деяниями: исцелением дочери великого князя Василия Дмитриевича и иеверовавшего боярина Василия Кутузова (очевидно, того самого Василия Ананьевича Голенище Кутузова, по прозвищу которого село и получило свое название). Церковь после наполеоновского нашествия была восстановлена. Кровля переделана в черепичную, а потом в железную. Кирпичный первоначальный пол был выстлан лещадью (белокаменными плитками), а в конце XIX в. заменён мозаичным.

По данным середины XIX в., село состояло в Ведомстве государственных имуществ. В нём находились церковь и сельское управление (село было центром волости), а в 90 дворах проживало 239 мужчин и 304 женщины. Через четверть века, по сведениям 1884 г., в селе кроме волостного правления значились училище, суконно-прядильная фабрика, два кирпичных завода, трактир и 140 дворов (303 мужчины и 335 женщин). Крестьяне Троице-Голенищевской волости занимались садоводством, огородничеством, барышничеством (продажей) упряжных непородистых лошадей, слесарным, кузнечным, каретным и полотерным промыслами. Ближе к Москве-реке в XIX в. возникает слобода Потылиха. В 1869 г. в ней насчитывалось 17 дворов и три фабрики — одна суконная и две платочные.

К началу XX в. Троицкое-Голенищево было самым крупным селением в округе — в нём значился 771 житель. В деревне Гладышеве было 274 человека, в Каменной Плотине — 108 жителей, а в слободе Потылихе всего 89 обитателей. С конца XIX в. село все более окружалось кирпичными заводами, складами, фабриками и базами, расположенными в пойме Сетуни.

Судя по переписи 1926 г., в селе значились сельсовет и школа. Из 328 хозяйств только 216 занимались сельским хозяйством. Всего же проживало 1296 человек. В конце 20-х годов XX в. с юго-восточной стороны села была выстроена кинофабрика, из которой затем возникла гигантская киностудия «Мосфильм». Храм в Троицком-Голенищеве был закрыт в 1939 г., а иконостас церкви забрал для съемок фильма «Иван Грозный» режиссер С. Эйзенштейн, после чего он исчез. В конце 1940-х годов Троицкое-Голенищево вошло в состав Москвы, а с середины 50-х годов стало районом массовой жилой застройки. На месте домов бывшего села сформировался жилой массив, а о прежнем Троицком-Голенищеве напоминает лишь храм Троицы, возвращенный в конце 1991 г. Русской православной церкви.

Ростокино

В сохранившихся документах село Ростокино впервые упоминается во второй четверти XV в., когда оно принадлежало видному боярину Михаилу Борисовичу Плещееву. Он был очень богатым человеком (но отрывочным свидетельствам известно, что Плещеев владел десятком крупных сёл) и значительным деятелем эпохи Василия Темного. Во время феодальной войны Михаил Борисович твердо стоял на стороне великого князя и оказал ему немалые услуги. На Рождество 25 декабря 1446 г. Плещеев с небольшим отрядом вошёл в Москву, освободил город от власти Дмитрия Шемяки и привел жителей столицы к присяге на имя своего господина.

Приблизительно в это время (в 1446 или 1447 г.) Михаил Борисович похоронил свою первую супругу Соломониду и дал по её душе в виде вклада Троице-Сергиеву монастырю село Ростокино на Яузе «с серебром, и с хлебом, и с сеном, и со всем, что к тому селу потягло, и с пустошами».

Сохранился список бояр великого князя Ивана III, унаследованных им от отца. В нём Плещеев стоит на первом месте. В это время он был уже в преклонном возрасте и вскоре постригся в Троице-Сергиевом монастыре под именем Мисаила и там же умер в 1468 г.

Ростокино, ставшее монастырским, довольно быстро достигает расцвета. Из «обельной грамоты» 1481 г. узнаём, что оно было окружено деревнями, причём для освоения близлежащих земель игумен Паисий не жалел средств и призывал отовсюду крестьян. Великий князь Иван III не препятствовал этому, обязав монастырь лишь не трогать великокняжеских крестьян. Ростокино по этому документу освобождалось от платежа дани, яма, тамги, выставления подвод и дачи «кормов» княжеским слугам. Во внутреннем управлении вотчина пользовалась автономией в решении судебных дел, кроме случаев «душегубства». Эти льготы в дальнейшем подтвердили и преемники Ивана III — Василий III и Иван IV.

В XVI в. Ростокино являлось богатым монастырским селом, располагавшимся по обоим берегам Яузы. В центре высилась деревянная клетского типа церковь Воскресения Христова, украшенная «образы и святы книги и ризы». На колокольне висело четыре колокола. Подле храма располагались дворы попа, «челядинский» и монастырского приказчика. Рядом находился коровий двор, где содержалось монастырское стадо. В конце XVI в. в Ростокине считали 15 крестьянских, один бобыльский и один пустой двор. К селу «тянули» две деревни и две пустоши. Под селом, на реке Яузе, находилась монастырская мельница в два жернова с двором старца Корнилия Винникова и мельника Карпа Васильева. Они поведали писцам, что «мелют тою мельницею на монастырской обиход, а за монастырским обиходом сбирают от молотья найму на год по десять рублей». «Коли вода болши», выдавались годы, приносившие и 15 рублей. Собранные деньги отвозились на московское Троицкое подворье, а часть отдавалась мельнику. Доход монастырю приносил и перевоз на Яузе, действовавший весной и приносивший ежегодно два с половиной рубля. Повинности крестьян заключались в пахоте, косьбе, починке мельничной плотины, удобрении полей навозом и рубке леса. Земля в основном лежала под пашней и незначительная часть — под перелогом. По берегам реки лежали сенокосы. Окрестные леса ещё в XV в. славились как охотничьи угодья — великие князья «тешились» здесь охотой на медведей и лосей.

Село располагалось неподалеку от Троицкой дороги, здесь москвичи встречали царя Ивана IV после победоносного похода на Казань. Летопись так описывает это событие: «И прииде государь к царствующему своему граду Москве, и стречаху государя множество народа. И толико множество народа, и поля не вмещаху их: от рекы от Яузы и до посада и по самой град, по обе страны пути, безчислено народа, старии и унии, велии гласы вопиющий, ничтоже ино слышати, токмо: Многа лета царю благочестивому, победителю варварскому и избави телю християньскому!» Ростокино упомянуто в летописи и под 1556 г., когда князь Юрий Васильевич, брат царя, провожал до села чудотворный образ святого Николы — считалось, что действие этой иконы вынудило Литву вступить с Россией в мирные переговоры.

События Смутного времени не обошли стороной Ростокино. В1613 г. крупный отряд «воров атаманов и казаков» находился на Троицкой дороге. Из Ростокина они послали гонца в Москву сказать молодому царю Михаилу Романову, что готовы ему служить, не разбойничать и что «на государеву службу, где государь велит, итти готовы». В ответ царь послал к селу своих людей, которые должны были переписать казаков. Те воспротивились этому и, по свидетельству Разрядной книги, дали дерзкий ответ: «Атаманы ведают сами, сколко у кого в их станицах казаков». Самовольно по Троицкой дороге от Ростокина до Москвы они стали ставить «сторожи» — небольшие засады и посылать в близлежащие места свои разъезды. Второе послание казаков заключало угрозы. Они требовали предоставить им торг, «а толко им торгу не дадут и они учнут воевать». Под торгом, конечно, разумелись доходы от торговли. Государь пошёл на уступки, но перевел казаков из Ростокина к Донскому монастырю.

Несомненно, Смута привела к запустению Ростокина. Казачьи разъезды вытряхивали из крестьян всё, что могли, нередки были и поджоги. Кто мог, спасался в окрестных лесах, но и там было неспокойно. Ещё в XIX в. сохранялось местное предание о смелой разбойнице Таньке, атаманше шайки, промышлявшей в окрестностях Ростокина. Говорили, что в конце концов она была выдана правительству своим другом и сообщником Ванькой Каином. Даже в начале XX в. ближайшая к селу роща была известна под именем «Танькиной рощи».

После Смуты село восстанавливалось медленно. В 1623 г. в нём считали 6 крестьянских и 9 бобыльских дворов с 16 душами. В 1646 г. отмечено 19 крестьянские дворов (67 человек) и два бобыльских (4 человека), расположившихся по обе стороны Яузы. Перепись 1678 г. показала всего 16 дворов и 41 жителя, а также монастырский двор, где летом жили старец и стрельцы «для сбора мостовых денег». К 1704 г. в 27 дворах села проживали 73 человека.

Сожжённая в годы Смуты Воскресенская церковь была восстановлена к 1646 г. С начала XVIII в. в ней появляется придел Сергия Радонежского. Со временем сильно обветшавший храм в селе был снесён в 70-80-е годы XVIII в. (после 1776 г.) и более не восстанавливался «за малым приходом». Интересно, что местные крестьяне, показывая свою набожность, давали вклады в Троицкий монастырь. Во вкладной книге обители можно найти следующие записи, относящиеся к XVII в.: «Села Ростокина крестьянин Яким Яковлев дал вкладу мерин гнед… да денег 5 рублев», «дал вкладу села Ростокина крестьянин Терентей Харламов денег 3 рубля». А в 1619 г. торговый человек Иван Ондреев Рубец дал в селе Ростокине «избу новую с нутром и с кровлею 3 сажень».

Само поселение в XVIII в. практически не росло. «Экономические примечания» 1770-х годов зафиксировали в нём 15 дворов с 169 душами обоего пола. Основное богатство составлял прилежащий к селу лес, а также пахотные угодья. Село лежало по обе стороны Яузы и Большой Переяславской (Троицкой) дороги, на левой стороне речки Горяинки. Церковная земля с храмом находилась на левом берегу Яузы и у Высоковского оврага (там, где писцовые книги конца XVI в. отмечают «тянувшую» к селу деревню Высокую). Берега рек связывали деревянные мосты.

В 1764 г. согласно манифесту о секуляризации монастырских имений Ростокино переходит в ведение Коллегии экономии. Крестьяне облагались годовым оброком в полтора рубля с души. Помимо земледелия они всё больше занимались извозом и содержанием постоялых дворов в Москве, имея средний достаток. Крестьянские жёны вязали на продажу чулки и колпаки. В конце XVIII в. в селе насчитывалось 27 дворов при 159 жителях.

С 1779 г. началось строительство знаменитого Мытищинского водопровода. Близ Ростокина построили акведук, поддерживавший водопроводный канал, Его спроектировали инженеры Ф.Б. Бауер и И.К. Гёрард. Это единственное примечательное сооружение окрестных мест, дошедшее до сегодняшнего дня. Многоарочная (21 арка) постройка длиной 356 метров напоминала знаменитые римские акведуки. Возведение сооружения обошлось казне в крупную по тем временам сумму, из-за чего в народе акведук получил название Миллионного моста.

Павел I отдал Ростокино в командорственное держание своему воспитателю, кавалеру ордена св. Андрея Первозванного митрополиту Платону (Левшину), отличавшемуся образованностью в духе екатерининского Просвещения. Платон, облюбовав соседнее Черкизово, считал Ростокино своего рода придатком, «сельцом», не имевшим даже собственной церкви, приращением к его земельным владениям. При Александре I ростокинские земли возвращаются в собственность государства. В середине XIX в. сельцо, числившееся в ведомстве Окружного управления, насчитывало 34 двора, 99 мужчин и 123 женщины. В пореформенное время ростокинские крестьяне не спешили, в отличие от соседей, расставаться со своими наделами. Так, с 1867 по 1876 г. не было зарегистрировано ни одного случая продажи в Ростокине крестьянской земли. Арендные платежи здесь были большими и в среднем составляли 40 рублей за десятину.

Однако время брало своё, и возделанные поля мало-помалу уступали место частным предприятиям. При сельце уже в 1852 г. находилась ситцевая фабрика коллежского советника Владимира Матвеевича Молчанова, где бумажная пряжа красилась «в красный адриано-польский цвет». Поблизости находилась ситценабивная фабрика купца первой гильдии Николая Яковлевича Константинова. Близость к столице привела к тому, что в конце XIX в. сельцо превращается в промышленный пригород Москвы. Здесь разместились брезентовый завод Волкова и Шишкинского, отбельно-крутильное заведение Содомовых, брезентовый завод Васильева, заведение окраски шёлка Владимира Владимировича Фермана, завод по выделке револьверных патронов Егора Егоровича Торбека. Ростокино было и центром одноименной волости — здесь находилось волостное правление. При этом, несмотря на множество фабрик, сельцо вместе с соседним Леоновом считалось дачной местностью.

Последняя треть XIX в. — время роста сельца. Если по переписи 1869 г. здесь проживало 295 человек обоего пола, то к концу 80-х годов XIX в. таковых стало 650 душ. По переписи 1899 г. в Ростокине числилось уже 702 человека. Из этого числа около 60% составляли приезжие, работавшие на окрестных фабриках. Грамотных и учащихся было мало — 139 человек, или всего пятая часть жителей.

В 60-е годы XIX в. ростокинские крестьяне поделили землю на 100 долей. На протяжении трети века это число практически не росло (в 1899 г. — 108 долей). Землю обрабатывали в основном своим инвентарём. Среди огородных культур первое место занимал картофель, как и в целом по Московскому уезду. Выращивали также рожь и овёс. И все же, по свидетельству современника, «жители Ростокинской волости хозяйством занимаются мало: большинство способных к труду людей проживает на фабриках, торгуют парным молоком, занимаются в Москве легковым извозом, полотерством и ведут торговлю: трактирную, в винных лавках и полупивных». К 1899 г. в Ростокине находилось 8 торговых и 10 промышленных заведений. Тем не менее 60 семей искали заработок в городе.

Ещё в начале XX в. сообщение Ростокина с городом было исключительно гужевым. Но в 1903—1908 гг. строится Московская окружная железная дорога. К северу от Ростокина возникает одноимённая станция. Само поселение оказалось в черте новой магистрали, которая определила фактическую границу города. План Москвы 1929 г. показывает в Ростокине 4 улицы и 5 переулков, которые, за исключением улицы Текстильщиков, были одноимённы селу. Главной являлась Большая Ростокинская улица (ныне часть проспекта Мира). В 1935 г. Ростокино официально вошло в состав Москвы. Но лишь в послевоенное время оно стало терять сельский вид, когда с конца 1940-х годов здесь началась городская застройка. Среди окрестных предприятий стал выделяться основанный в 1935 г. Ростокинский меховой комбинат по переработке пушнины — головное предприятие мехового объединения «Труд».

Леоново

По соседству с Ростокином располагалось село Леоново, которое впервые упоминается писцовой книгой 1573 г. как пустошь, находившаяся в поместье за Фёдором Фёдоровичем Карповым. Спустя десять лет писцовая книга 1584 г. фиксирует ещё большее запустение: перечисляются пустоши, в том числе и Леоново, и добавляется «а имян их сыскать неким…лесом пашня поросла в кол и жердь». Следующее упоминание о Леонове относится к 1623 г., когда при описании владений села Свиблова упоминается дворцовая пустошь Левонова.

В 1629 г. Леоново из Приказа Большого Дворца отдаётся в поместье князю Ивану Никитичу Хованскому. Новый владелец происходил из рода великого литовского князя Гедимина и находился в родстве с царём Михаилом Романовым: его женой была Марья Михайловна, урожденная Салтыкова, дочь боярина Михаила Михайловича Салтыкова, который в свою очередь приходился родным племянником матери царя — великой старицы Марфы. Это позволило Ивану Никитичу со временем занять при дворе достаточно высокое и устойчивое положение. При первом царе из династии Романовых он служит в стольниках и воеводах. После восшествия на престол царя Алексея Михайловича он был послан в августе 1646 г. приводить для присяги новому монарху жителей Вязьмы, а через месяц неожиданно был разжалован и сослан в Сибирь. Причин опалы мы не знаем, но в апреле 1649 г. его возвращают в Москву и, желая загладить обиду, государь жалует его прямо в бояре. Спустя год, когда вспыхнули восстания в Новгороде и Пскове, подавлять их послан был Иван Никитич. У князя имелось слишком мало войск, он действовал осторожно, чем вызвал упрёки царя в медлительности и нерешительности. Однако за него вступился новгородский митрополит, впоследствии знаменитый патриарх Никон. В итоге восстания были подавлены, а Хованский в награду получил бархатную золотную шубу, кубок и придачу к окладу. С Никоном Ивану Никитичу пришлось выполнять ещё одно поручение царя. В 1652 г. им было приказано перенести из далекого Соловецкого монастыря в Москву мощи митрополита Филиппа Колычева, погибшего в годы опричнины. Путешествие было очень трудным, на Белом море ладью князя разбило во время бури, а сам он был очень недоволен и жаловался царю, что Никон замучил его молитвами: «…заставляет ежедневно быть с ним у правила». Во время польской войны в 1654—1657 гг. он служил воеводой.

При Иване Никитиче Леоново заселяется, строится деревянная Ризоположенская церковь. По преданию, князь И.Н. Хованский при выборе наименования для престола леоновской церкви руководствовался следующими соображениями: название Леоново переносило его, получившего прекрасное церковное образование, к византийскому царю Льву, или Леону, при котором, в V в. н.э. был установлен праздник Ризоположения. С другой стороны, возможно и другое объяснение.

В это время в Москве была очень популярна Ризоположенская церковь на патриаршем дворе, которую активно опекал патриарх Филарет, отец царя Михаила Романова. Все, чем интересовался патриарх, вызывало со стороны придворных самое усиленное и льстивое внимание. По описанию 1646 г., в Леонове значилась боярская усадьба, а за рекой Яузой находилась деревня Коровья, в которой имелось 12 дворов с 25 жителями мужского пола.

В 1658 г. после смерти Ивана Никитича Леоново переходит к его вдове Дарье Михайловне (урождённой Пожарской), а в 1671 г. к их детям — князьям Петру и Ивану Ивановичам Хованским. По описанию 1678 г., в Леонове находилось два помещичьих двора, где жили дворовые люди, 3 двора кабальных и 3 двора задворных с 15 крестьянами.

Карьера новых владельцев Леонова поначалу складывалась довольно удачно, и они быстро дослужились до боярского чина. Но осенью 1682 г. разразилась гроза. 17 сентября 1682 г. правительством царевны Софьи были казнёны их близкие родичи — князь Иван Андреевич Тараруй Хованский и его сын Андрей, казавшиеся властям слишком опасными своим влиянием на стрельцов. Решено было арестовать и их родственников. Вскоре в Леонове был арестован Пётр Иванович. Однако через несколько лет, после падения Софьи, Хованским было возвращено прежнее положение и в 1690 г. восстановлено боярство.

После кончины Ивана Ивановича в 1701 г. Леоново полностью перешло к его брату Петру. В 1704 г. в селе числился боярский двор и 9 дворов задворных людей (18 человек). В 1716 г. после смерти Петра Ивановича Леоново достаётся его сыну Василию Петровичу. Судьба последнего была довольно типичной для петровской эпохи. В 1717 г. он служит на Балтийском флоте в чине унтер-лейтенанта, через десять лет упоминается как шталмейстер, затем — камергер и кавалер, а в начале 1740-х годов состоит обер-президентом главного магистрата в Москве. При нём в Леонове в 1722 г. была построена каменная церковь, сохранившаяся до сих пор. На этот момент в селе значились двор помещика и 6 крестьянских дворов. Сохранился исторический анекдот, объясняющий повод для строительства леоновской церкви. Как-то князь Василий Петрович Хованский пригласил к себе гостей. После того как все крепко выпили, они уложили своего мертвецки пьяного собутыльника гвардейского унтер-офицера князя Долгорукова в гроб, отнесли в церковь, где и отпели. Наутро его обнаружил в храме священник. Пётр I, узнав об этом от вице-канцлера Шафирова, приговорил было всех участников попойки к смерти, но впоследствии заменил её телесным наказанием в своем присутствии. Во искупление греха Хованский решился выстроить новое здание храма в своей подмосковной.

В 1746 г. Василий Петрович скончался, через два года за ним последовала и вдова Екатерина Петровна, а село досталось их детям. У Леонова оказалось девять юридических владельцев. Поместье закладывается, перезакладывается, в итоге объявляется аукцион, и в 1767 г. лейб-гвардии капитан Александр Васильевич Хованский продаёт Леонове за 9200 рублей Павлу Григорьевичу Демидову.

Новый владелец села, потомок знаменитого тульского мастера, сделавшего первое русское ружье, получил блестящее по тем временам образование. Десятилетним мальчиком он учится в Ревеле немецкому и латинскому языкам, в шестнадцать — посещает германские университеты, в семнадцать — вместе с братьями предпринимает целый ряд образовательных путешествий по Европе.

Вернувшись в Россию, он предоставляет управление заводами братьям, а сам обосновывается в Леонове, занимаясь обустройством усадьбы, посвящая все свободное время «философскому уединению», наблюдениям над природой, коллекционированию художественных предметов, монет, книг, игре на скрипке и органе, а летом увлекаясь садоводством и лесоводством. При этом он активно способствует развитию образования в России, жертвуя свои редчайшие коллекции Московскому университету и основывая в Ярославле лицей, получивший его фамилию.

Последние годы жизни Павел Григорьевич провёл в любимом Леонове, где и скончался 1 июля 1821 г. на 83-м году. Современник вспоминал: «…как страстный любитель природы Павел Григорьевич большую часть года проводил в подмосковном селе своём Леонове, а чтобы и зимой любоваться зеленью деревьев, насадил не одну тысячу сосен и елей, выписывал кедр, лиственницу, пихту, которые и теперь можно видеть в Леонове. Сад Демидова был наполнен растениями, большей частью достопримечательными по каким-либо особливым явлениям, кои наблюдал он весьма тщательно и всегда с великим удовольствием. В хорошие летние дни проводил по несколько часов всегда почти один, любуясь природой. В таком случае нужна ему была тишина совершенная, даже голоса птиц его беспокоили».

С годами чуткость Демидова к шуму приняла болезненный характер. Он не мог выносить звона колоколов церкви. По его ходатайству храм в 1800 г. закрыли, а его крепостные должны были выполнять весьма оригинальную работу на барщине, вылавливая в парке птиц, а в пруду отлавливая лягушек.

В грозную пору 1812 г. в Леонове пришли французы. В усадебных постройках разместился отряд драгун, а лошадей устроили прямо в церкви. К счастью, отступление врага было столь стремительным, что усадьбу сжечь он не успел.

После смерти бездетного Демидова его наследники в 1822 г. продали Леоново за 120 тыс. рублей ассигнациями гвардии поручику Николаю Ивановичу Пономарёву. Вскоре он в 1825 г. продал усадьбу с громадным для себя убытком, всего за 30 тыс. рублей, первостатейному купцу Ивану Петровичу Кожевникову, который вырубил весь лес для нужд своей суконной фабрики в Свиблове, а усадьбу сдал под фабричные заведения.

Позднее Леоново многократно меняет своих владельцев. Сын И. П. Кожевникова, запутавшись в долгах, вынужден был расстаться с Леоновом. В 1867 г. на торгах имение площадью 134 десятины (из них 65 — под лесом) за 24 тыс. рублей купил владелец Ростокинской ткацкой фабрики Е.В. Молчанов. Он же отремонтировал здешний храм. После его кончины в 1870 г. имение перешло в другие руки, а в начале XX в. принадлежало московским купцам A.M. Капустину и Г.А. Красногорову.

В конце XIX в. оно, привлекавшее своим уединением и чистым воздухом, стало застраиваться, а с начала XX в. после прокладки Московской окружной железной дороги вошло в черту Москвы. На месте демидовских домов появились живописные дачи, некоторые из которых простояли здесь до середины 1950-х годов. В последующее время Леоново становится районом массового строительства, и ныне от старинного села осталась лишь церковь, расположенная у входа на станцию метро «Ботанический сад», которая стала вновь действующей в канун тысячелетия крещения Руси.